Эликсир для Королевы / The Queen's Elixir

Глава 5 Пэнси Паркинсон выбирает доспехи Пэнси Паркинсон пришла в одиннадцать. Не через камин. Через дверь. Это почему-то насторожило Гермиону сильнее. За последний год она успела понять: если чистокровные маги внезапно начинали пользоваться обычными входами, значит, либо они хотели показать уважение, либо пришли разрушать твою жизнь с претенциозной  вежливостью. Пэнси умела и то и другое. На пороге она стояла в тёмном пальто, перчатках цвета мокрого асфальта и с двумя длинными зачарованными коробками, парящими за её спиной. Волосы в классическом для слизеринки каре с идеальным срезом. Лицо — тоже. На губах тот самый оттенок помады, который на любой другой женщине выглядел бы просто как часть макияжа, на Пэнси же —матовый темно-бордовый — был больше предупреждением. — Ты не открыла камин, — сказала она вместо приветствия. — Открыла. — Для Блейза. — Для людей, которые не приходят с гардеробом. Пэнси медленно окинула взглядом её домашнее платье, волосы, собранные на затылке кое-как, и шпинель на пальце, светившуюся мягким серым светом. — Я пришла вовремя. — Я не собираюсь примерять ничего, что называется “нарядиться для запроса к женской секции”. — Разумеется, нет, — сказала Пэнси, входя. — Наряжаться — это слово для женщин, которые ещё верят, что ткань существует для красоты. Коробки проплыли в квартиру следом за ней. Живоглот, сидевший на спинке дивана, поднял голову и посмотрел на одну из коробок с видом существа, которое уже решило, что внутри, вероятно, лежит враг. — А для чего существует ткань? — спросила Гермиона, закрывая дверь. Пэнси сняла перчатки. — Для войны. Гермиона закатила глаза. — Конечно. — Для власти. Для отвлечения внимания. Для запоминания. Для ошибки противника. Для того, чтобы старая ведьма, старый дом или старый мужчина первым делом подумали не “она просит”, а “она уже вошла в комнату так, будто ей принадлежит воздух”. — Мы пока не идём в Мэнор. — Ты вчера сказала “пока”. Это слово требует подготовки. — Ты невыносима. — Да. Именно поэтому ты открыла дверь, - ухмыльнулась Паркинсон. Гермиона хотела возразить. Не смогла. Пэнси прошла в гостиную, взмахнула палочкой, и коробки аккуратно опустились на диван. Живоглот оскорблённо спрыгнул на пол, но не ушёл. Он сел рядом и стал наблюдать, как инспектор, обнаруживший контрабанду. — Где Драко? — спросила Пэнси. — В кабинете. — Прячется? — Работает. — Это у Малфоев часто одно и то же. Из кабинета донёсся голос Драко: — Я всё слышу. — Я на это рассчитывала, — ответила Пэнси. Гермиона услышала, как он тихо усмехнулся. Шпинель на пальце ответила тёплым, ленивым пульсом. После вчерашнего запроса кольца всё ещё вели себя слишком живо. Не болезненно. Хуже — внимательно. Как будто магия брака, Мэнор, ключ Нарциссы и женская секция библиотеки теперь сидели где-то между её костями и ждали следующего слова. Гермиона ненавидела это ощущение. Не потому, что оно было чужим. Потому что оно становилось своим слишком быстро. На журнальном столике лежала скопированная вчера строка: Perenelle Flamel ad C. M. De elixire reginae non bibendo, sed ligando… Пернелла Фламель к Кассиопее Малфой. Об эликсире королевы, который не пьют, но связывают. Гермиона перечитала её утром шесть раз. Потом запретила себе читать седьмой. Потом прочитала ещё два. Драко ничего не сказал. Только поставил перед ней чашку кофе и сел напротив с таким лицом, будто готов был спорить с латинским языком лично, если тот снова попытается связать слово “продолжение” с их брачным контуром. Кассиопея Малфой. Семнадцатый век. Женщина, о которой в мужской родословной осталось только несколько сухих строк и странная пометка: “плохо переносила домашний порядок”. Гермиона с утра думала о ней почти с нежностью. Плохая переносимость домашнего порядка казалась прекрасным началом биографии. Пэнси подошла к столу, взяла лист и пробежала глазами копию. — Я попросила Блейза поднять всё по Кассиопее Малфой. — И? — Он ругался. — Это не результат. — Для Блейза — стадия исследования. — Пэнси. Она положила лист обратно. — Есть слишком мало. Это уже само по себе интересно. Женщины чистокровных родов не исчезают из записей случайно. Особенно если они переписывались с Пернеллой Фламель. Гермиона скрестила руки на груди. — Нарцисса что-нибудь сказала? — Сказала. — И? — Что расскажет сама. Разумеется. Нарцисса Малфой не передавала важные сведения через других людей. Она даже молчание умела подать лично, в правильном свете и с нужным наклоном головы. — Она придёт? — спросила Гермиона. — В три. Гермиона замерла. — Сегодня? — Нет, дорогая, через шесть лет, чтобы у Драко было больше времени драматично смотреть в окно. Из кабинета донеслось: — Пэнси. — Что? Я помогаю. Гермиона посмотрела на дверь кабинета. Она чувствовала Драко через кольцо: не ярко, не навязчиво, но постоянно. Он стоял у стола. Листал что-то. Не читал. Злился на мать заранее и одновременно ждал её с тем сложным чувством, которое Гермиона до сих пор не могла разобрать до конца. Драко любил Нарциссу. Безоговорочно. Это было видно в самых мелких вещах: в том, как он произносил “моя мать”, в том, как не позволял никому делать её холодность предметом шутки, в том, как его запах менялся, когда речь заходила о Мэноре её глазами. Не страхом. Не виной. Чем-то тише. Зависимостью ребёнка, который выжил, потому что одна женщина в этом доме всё-таки умела любить сильнее, чем боялась. И поэтому её молчание ранило его иначе. Гермиона это понимала. Почти. — Он злится, — сказала Пэнси. — Я знаю. — Нет, ты чувствуешь. Это разные вещи. Гермиона посмотрела на неё. Пэнси уже открывала первую коробку, будто не сказала ничего важного. Внутри лежала ткань цвета тёмного графита, плотная, матовая, с едва заметным серебряным отливом. Не платье ещё. Скорее обещание платья. Или угроза. — После коэмпции кольца усилились, да? — спросила Пэнси. Гермиона не ответила сразу. Пэнси подняла глаза. — Я не спрашиваю для сплетни. — А для чего? — Чтобы знать, насколько ткань должна экранировать. Гермиона замолчала. Вот это уже было неожиданно. — Экранировать что? — Твой контур. Драко. Мэнор. Чужие взгляды. Чужие намерения. Всё, что старые дома и старые семьи называют “естественным влиянием”, когда не хотят признавать, что это нападение. Гермиона медленно подошла ближе. — Ты умеешь делать такую одежду? — Не я. Но я знаю ведьму, которая умеет вплетать в швы защитные намерения, не превращая женщину в ходячий сейф. — Почему ты раньше не сказала? Пэнси посмотрела на неё так, будто вопрос был почти милым. — Потому что раньше ты бы сказала, что не нуждаешься в чистокровных тряпках. — Я бы сказала “архаичных”. — Ты бы сказала “архаичных чистокровных тряпках”. Гермиона открыла рот. Закрыла. Пэнси улыбнулась. — Видишь? Я тебя тоже изучала. — Это пугает. — Хорошо. Женщины, которые собираются разговаривать с Мэнором, должны бояться правильных вещей. Она вынула ткань из коробки. Та развернулась сама — не платьем, а силуэтом. Высокая линия горла. Чёткие плечи. Длинный рукав. Узкая талия, но не корсетная. Ткань падала тяжело, почти архитектурно, как мантия и платье одновременно. Без украшений. Без мягкости. Только структура. Гермиона посмотрела на неё. Потом на Пэнси. — Нет. — Да. — Я похожа в этом на вдову, которая собирается оспорить завещание. — Прекрасно. Именно это нам и нужно. — Пэнси. — Ты идёшь требовать долг у дома, который должен был защитить твоё тело и магию. Ты не должна выглядеть как невеста. Не должна выглядеть как жертва. Не должна выглядеть как сотрудница Министерства, пришедшая с запросом в архив. Ты должна выглядеть как женщина, которая уже получила ответ и теперь пришла проверить, насколько дом умеет исполнять обязательства. Гермиона молчала. Потому что, к сожалению, это было точно. Пэнси достала второй вариант. Цвет слоновой кости. Очень красивый. Слишком красивый. Гермиона сразу сказала: — Нет. — Разумеется, нет. Это тест. — Тест? — Если бы ты выбрала белое, я бы ушла. — Почему? — Потому что белое в Мэноре на тебе будет выглядеть как попытка сыграть в очищение. Это ложь. Ты не идёшь туда очищать дом. Ты идёшь предъявить ему счёт. Гермиона посмотрела на белую ткань. На секунду перед глазами вспыхнул мрамор. Серая прожилка. Белое, испачканное страхом. Она отвернулась. Пэнси сразу убрала ткань. Без комментария. Это было почти добротой. В исполнении Пэнси — грубым нарушением образа. — Третий вариант, — сказала она. Из второй коробки поднялся тёмный бордовый оттенок. Не красный. Не гриффиндорский. Глубже. Суше. Ближе к засохшему вину, старым книгам, крови на печати, но без прямоты алого. Гермиона смотрела дольше. Шпинель на её пальце тихо вспыхнула. Из кабинета вышел Драко. Разумеется. Он почувствовал. На нём всё ещё была утренняя рубашка, рукава закатаны, вокруг левой руки виднелась чуть выглядывающая татуировка дракона. Волосы упали на лоб, и он не убрал их сразу. Взгляд сначала остановился на Гермионе, потом на ткани. Потом снова на Гермионе. Пэнси заметила. — О, вот это интересно. — Молчи, — процедила Гермиона сквозь зубы. — Я ещё ничего не сказала. — Ты подумала. — В этой комнате все слишком много думают через кольца. Мне можно вслух. Драко подошёл ближе. Не к ткани. К Гермионе. — Этот цвет, — сказал он. — Что с ним? Он смотрел не на платье. На неё, будто уже видел ткань на её теле. Будто представлял её в Мэноре, в коридоре, среди портретов, с тёмными волосами, шпинелью, поднятой головой и тем выражением лица, от которого чиновники Министерства начинали переписывать документы до угроз. Через кольцо пришла его эмоция. Не желание сначала. Гордость. Тяжёлая, тёмная, почти болезненная. Потом страх. Потом уже желание, потому что Драко был Драко, а Гермиона стояла рядом с платьем цвета вина, крови и старого права. — Оно подходит, — сказал он. Пэнси закатила глаза. — Мерлин, сколько усилий ради двух слов. — Я не модель для твоего чистокровного спектакля, — сказала Гермиона. Драко посмотрел на неё. — Нет. Она чуть смягчилась. Зря. Он продолжил: — Ты главная угроза. — Лучше, — улыбнулась Пэнси. Гермиона попыталась не улыбнуться. Не вышло до конца. Пэнси взмахнула палочкой, и бордовая ткань поднялась выше, складываясь вокруг невидимой фигуры. Вариант был менее строгий, чем графитовый, но опаснее. Высокая талия. Чёткий лиф. Длинные рукава с почти незаметной вышивкой по манжетам — тонкие серебряные линии, похожие на звёздную карту. Юбка не пышная, но достаточно тяжёлая, чтобы движение было не шагом, а заявлением, оголенные плечи. Гермиона увидела на манжете созвездие. Кассиопея. Она резко подняла взгляд. Пэнси смотрела на неё слишком внимательно. — Это не специально, — сказала она. — Не лги. — Я не лгу. Я выбрала звёздную вышивку до того, как Блейз поднял имя Кассиопеи Малфой. У чистокровных домов часто используются созвездия. — Именно это и пугает. Драко молчал. Но через кольцо Гермиона почувствовала: он тоже увидел. И тоже вспомнил. Чёрную воду. Маленькую ладонь. Светлые волосы. Смех. Имя, которое теперь оказалось не просто глимсом, а частью родового архива. Кассиопея. Не пророчество. Женщина прошлого. Возможно. Гермиона ненавидела слово “возможно”. Оно оставляло слишком много дверей открытыми. — Мы не делаем из этого символ, — сказала она. Пэнси подняла руки. — Тогда выберем другой манжет. — Нет. Драко посмотрел на неё. — Нет? — Если секция дала карту со звёздами, а первое письмо Пернеллы адресовано Кассиопее Малфой, игнорировать символику глупо. Пэнси медленно улыбнулась. — Вот теперь ты говоришь как женщина, у которой есть талия и стратегия. — Ещё раз скажешь про мою талию, и я превращу твои коробки в хомяков. — Хомяки не сочетаются с бордовым. Драко тихо усмехнулся. Гермиона повернулась к нему. — Тебе весело? — Опасно отвечать. — Правильно. Пэнси взмахнула палочкой. — Примерка. — Нет. — Да. — У нас Нарцисса в три, документы по Кассиопее, перевод Пернеллы, и Блейз должен прислать список архивных совпадений. — Значит, у нас мало времени. — Именно. — Поэтому спорить бессмысленно. Раздевайся. Из кабинета донёсся короткий смешок. Гермиона закрыла глаза. — Малфой. — Я молчу. — Ты присутствуешь. — Серьёзное обвинение. Пэнси посмотрела на него. — А ты выйдешь. Драко поднял бровь. — Из собственной гостиной? — Это квартира Гермионы. Гермиона почти расплылась в улыбке. Драко перевёл взгляд на неё. — Ты наслаждаешься. — Чуть-чуть. — Предательство. — Брак построен не на хороших идеях, помнишь? Он подошёл к ней вплотную. Слишком близко для человека, которого только что выгнали с примерки. Пахло от него кофе, вишневым табаком, пергаментом и той тревожной живой нотой, которая появлялась, когда он одновременно хотел спорить и целовать. Тело Гермионы отозвалось моментально, но она не подала вида. — Я буду в кабинете, — тихо сказал он. — Какая жертва. — Грейнджер. — Малфой. Он наклонился к её уху. По шее пробежали мурашки. — Если Пэнси затянет тебя в корсет, позови три раза через кольцо. Гермиона почувствовала, как лицо становится горячим. Потому что три удара по кольцу были их сигналом тревоги. А Драко, мерзавец, только что превратил его в шутку между губами и кожей. — Уйди, — сказала она. Он улыбнулся. И ушёл. Пэнси смотрела ему вслед. — Отвратительно. — Что? — Вы двое. Вся эта брачная магическая напряжённость. Раньше было хотя бы приятно ненавидеть вас по отдельности. — Можешь ненавидеть нас вместе. — Уже. Она взмахнула палочкой, и ширма в углу гостиной развернулась сама — Гермиона понятия не имела, откуда Пэнси её достала, но решила не спрашивать. Некоторые волшебницы  имели свои карманные измерения. Пэнси, вероятно, держала там платья, шпильки и ножи для социальных ситуаций. Примерка заняла сорок минут. И была пыткой. Не беллатриссовской, конечно. Но тоже изощрённой. Пэнси затягивала, отпускала, меняла линию плеча, ругалась на “министерскую осанку”, заставила Гермиону поднять подбородок, потом опустить, потом “не как школьница перед комиссией, а как ведьма, которая знает, что комиссия уже проиграла”. — Я умею стоять, — сказала Гермиона. — Ты умеешь спорить стоя. Это другое. — Это очень полезный навык. — Не сомневаюсь. Но Мэнор не будет слушать твои аргументы так, как министерский подкомитет. Старые дома сначала читают тело. Потом кровь. Потом имя. Потом уже слова, если настроение хорошее. — Я не позволю дому читать моё тело. Пэнси застыла. На секунду. Потом, очень аккуратно, заколола булавку у манжета. — Тогда сделаем так, чтобы он прочитал броню. Гермиона посмотрела на неё через зеркало. Пэнси не улыбалась. — Откуда ты это знаешь? — спросила Гермиона. — Что именно? — Каково это. Когда место, семья, система читают тебя раньше, чем ты заговорила. Пэнси воткнула последнюю булавку. — Я выросла в чистокровном мире, Гермиона. Ответ был сухим. Но не пустым. Гермиона молчала. Пэнси разгладила ткань на её плече. — Женщин вроде меня учили входить в комнату так, чтобы мужчины думали, что мы украшение, а женщины понимали, где спрятан нож. Женщин вроде тебя учили доказывать, что ты заслужила быть в комнате. Это разные тюрьмы. Но стены иногда сделаны из одного материала. Гермиона посмотрела на их отражения. Она — в недособранном бордовом платье с серебряными линиями на манжетах, волосы пока распущены, шпинель на пальце, глаза слишком тёмные. Пэнси — за её плечом, тонкая, собранная, красивая так, будто красота была не даром, а дисциплиной. На секунду Гермиона увидела не бывшую школьную противницу. Не жену Блейза. Не чистокровную хищницу. Женщину, которая тоже научилась выживать там, где её сначала рассматривали, а потом уже слушали. — Это не дружба, — сказала Пэнси, заметив её взгляд. Гермиона почти улыбнулась. — Разумеется. — Это стратегический союз. — Очевидно. — С элементами взаимного уважения, которые мы обе будем отрицать. — До последнего. — Прекрасно. Из кабинета донёсся голос Драко: — Учитывая громкость отрицания, оно плохо работает. Пэнси крикнула: — Ты всё ещё изгнан. — Я в своём кабинете. — Это квартира Гермионы. — Я женат на Гермионе. — Не юридический аргумент. — Сильно сказано для женщины, замужем за Забини. — Именно поэтому я знаю, когда аргумент слабый. Гермиона рассмеялась. Не тихо. По-настоящему. И поняла, что ей это было нужно. Смех в этой комнате, среди пергаментов, ключей, Мэнора, Пернеллы, Кассиопеи и пятнадцати лет, которые стояли в углу, как нежеланный свидетель. Пэнси посмотрела на неё в зеркало. Мягче, чем обычно. — Вот так лучше. — Что? — Теперь ты выглядишь живой, а не как женщина, которая собирается судиться с собственным кошмаром. — Я и собираюсь судиться с собственным кошмаром. — Да, но делать это лучше с кровообращением в лице. Камин вспыхнул. Обе повернулись. Гермиона автоматически подняла палочку, забыв, что платье всё ещё держится на половине булавок. Из зелёного пламени вылетел не человек. Письмо. Оно было красным. Не министерским. Не чистокровным пергаментом. Обычный магический конверт, но цвет был таким знакомым, что Гермиона почувствовала, как сердце неприятно дёрнулось. Пэнси посмотрела на него. — Уизли? Гермиона молчала. Конверт завис в воздухе, дрожа. Потом начал дымиться по краям. Драко вышел из кабинета прежде, чем Гермиона успела что-то сказать. Его взгляд скользнул по ней. Остановился. На платье. На волосах. На шпинели. На булавках. На открытой линии декольте и обнаженных плечах. Через кольцо ударила такая вспышка тёмного восхищения, что Гермиона едва не сбилась с дыхания. Пэнси заметила. — Не сейчас, Драко. Он моргнул. Потом увидел письмо. И лицо сразу изменилось. — Кто? Гермиона уже знала. Конверт сам раскрылся. И голос Рона Уизли ударил по комнате. Громко. Слишком громко. — ГЕРМИОНА, Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО, РАДИ МЕРЛИНА, ПРОИСХОДИТ, НО ЕСЛИ ХОТЬ ПОЛОВИНА ТОГО, ЧТО ПИШУТ В “ПРОРОКЕ”, ПРАВДА, ТО ТЫ ОКОНЧАТЕЛЬНО СОШЛА С УМА! Пэнси медленно подняла бровь. Драко стал абсолютно неподвижным. Гермиона закрыла глаза. Конечно. “Ежедневный пророк”. Она забыла. Точнее, не забыла — отложила. Это была ошибка. Голос Рона продолжал: — МАЛФОЙ-МЭНОР? РОДОВАЯ МАГИЯ? КАКАЯ-ТО “КОРОЛЕВА МАЛФОЕВ”? ТЫ СЕРЬЁЗНО? ПОСЛЕ ВСЕГО? ПОСЛЕ ТОГО, ЧТО ТАМ БЫЛО? ТЫ ЖЕ САМА ГОВОРИЛА, ЧТО НЕ ХОЧЕШЬ ИМЕТЬ НИЧЕГО ОБЩЕГО С ЭТИМ МИРОМ, С ЭТИМИ ЛЮДЬМИ, С ЭТИМИ БОЛЬНЫМИ ЧИСТОКРОВНЫМИ РИТУАЛАМИ! Драко сделал шаг к письму. Гермиона подняла руку. Он остановился. Но через кольцо она почувствовала его ярость. Холодную. Убийственно спокойную. Рон продолжал, и теперь в голосе было не только возмущение. Боль. Старая. Обиженная. Узнаваемая. — ТЫ ГОВОРИЛА, ЧТО НЕ ХОЧЕШЬ ТАКОЙ ЖИЗНИ! НЕ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ЧЬЕЙ-ТО ЧИСТОКРОВНОЙ ЖЕНОЙ! НЕ ХОЧЕШЬ ДЕТЕЙ РАДИ РОДА, НЕ ХОЧЕШЬ ДОМА, ГДЕ ВСЁ РЕШАЕТСЯ ФАМИЛИЕЙ! А ТЕПЕРЬ ЧТО? ТЕПЕРЬ ТЫ ГЕРМИОНА МАЛФОЙ-ГРЕЙНДЖЕР, КОРОЛЕВА МЭНОРА? Письмо трещало. Гермиона не двигалась. Каждое слово било не потому, что было справедливым. А потому, что когда-то было её. Не в этой форме. Не с этой грубостью. Но да. Она говорила, что не хочет. Не хочет дома, где её роль уже расписана. Не хочет ребёнка как доказательство правильной женской жизни. Не хочет фамилию, которая съест её имя. Не хочет быть приложением к мужчине, даже если любит его. Тогда она говорила правду. Проблема была в том, что Рон всё ещё думал, будто та правда должна навсегда остаться единственной. Голос стал ниже. — ГАРРИ СКАЗАЛ НЕ ЛЕЗТЬ, НО Я НЕ МОГУ. Я НЕ МОГУ СМОТРЕТЬ, КАК ТЫ ОПЯТЬ ДЕЛАЕШЬ ВИД, ЧТО ВСЁ КОНТРОЛИРУЕШЬ, ПОКА МАЛФОЙ ТАЩИТ ТЕБЯ ТУДА, ГДЕ ТЕБЯ— Письмо замялось. Будто даже кричалка не смогла легко произнести. Пытали. Драко побледнел. Не от злости. От этого недосказанного слова. Рон, к сожалению, смог продолжить. — ТЫ МОЖЕШЬ НЕНАВИДЕТЬ МЕНЯ ЗА ЭТО, НО КТО-ТО ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ: ЭТО НЕ ТЫ. ЭТО НЕ ТА ЖИЗНЬ, КОТОРУЮ ТЫ ХОТЕЛА. И ЕСЛИ ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЭТО ИЗ-ЗА НЕГО, ТОГДА ОН НЕ ЛУЧШЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ МАЛФОЕВ. Письмо вспыхнуло. И сгорело в воздухе. Пепел осыпался на пол. В комнате стало так тихо, что Гермиона услышала дождь за окном. Пэнси молчала. Драко тоже. Даже Живоглот не издал ни звука. Гермиона смотрела на место, где только что было письмо. Внутри не было ярости. Пока. Сначала пришла усталость. Глубокая, старая, почти физическая. Усталость от людей, которые любили её и всё равно пытались удержать в версии её самой, удобной для их памяти. Потом пришла боль. Потому что Рон не был врагом. Именно поэтому его слова могли попасть. Потом — злость. Не вспышкой. Постепенно. Как огонь, которому наконец дали воздух. Драко заговорил первым. — Я не тащу тебя в Мэнор. Голос был очень тихим. Гермиона повернулась к нему. Он смотрел не на пепел. На неё. Серые глаза были почти пустыми от контроля. — Я знаю. — Я не хочу, чтобы ты— — Я знаю. — Гермиона. Она подошла к нему. Не думая о Пэнси, о платье, о булавках, о том, что половина ткани была ещё не закреплена. — Я знаю, — повторила она, протянув руку к его лицу — Не заставляй меня сейчас утешать тебя из-за слов Рона. Он закрыл рот. Правильно. Пэнси тихо сказала: — Впервые за день Уизли произнёс что-то полезное, хоть и случайно. Гермиона повернулась к ней. — Что именно? — Он сформулировал публичный страх. — Это не публичный страх. Это Рон. — Рон — это громкая версия того, что завтра будут шептать все. Что Малфой тащит тебя в дом травмы. Что ты предала свои убеждения. Что ты стала тем, против чего боролась. Что брак изменил тебя в худшую сторону. Что родовая магия — это либо тёмный ритуал, либо беременность, либо оба варианта сразу. Гермиона сжала пальцы. Шпинель вспыхнула. — Я не обязана отвечать “Пророку”. — Нет, — сказала Пэнси. — Но ты обязана знать, какую историю они расскажут, если ты не расскажешь свою. Драко смотрел на Пэнси. — Не сейчас. — Именно сейчас, — сказала она жёстко. — Потому что если она пойдёт к Мэнору с чужими словами в голове, дом найдёт, за что потянуть. Гермиона резко вдохнула. Пэнси попала. Снова. Невыносимая женщина. — Тогда я отвечу, — сказала Гермиона. Драко напрягся. — Кому? — Рону. — Не кричалкой, — сказала Пэнси. — Я не дикарь. Из кабинета послышался сухой голос Блейза через каминное зеркало, которое, как выяснилось, всё это время было активировано на столе: — Как адвокат, я рекомендую не отвечать в состоянии ярости. Гермиона повернулась к зеркалу. — Ты подслушивал? В зеркале появилось лицо Блейза. — Я консультативно присутствовал. — Это незаконно? — В моей семье — нет. Пэнси подошла к зеркалу. — Дорогой, ты живёшь опасно. — Я женат. Это стало образом жизни. Гермиона взяла перо. — Я отвечу коротко. Драко смотрел на неё. В его взгляде было слишком много всего: вина, страх, злость на Рона, злость на себя, желание сказать “не надо”, желание сказать “позволь мне”, желание стоять за её плечом и не вмешиваться. Она почувствовала это через кольцо. И ответила ему без слов: Я сама. Он закрыл глаза на секунду. Потом кивнул. Знаю. Гермиона села за стол и взяла перо. В бордовом недособранном платье. С булавками у талии. С распущенными в министерской волне волосами. С пеплом кричалки на полу. С Драко за плечом. С Пэнси у окна. С Блейзом в зеркале. Она написала: Рон, Пауза. Чернила блестели. Она продолжила: Я действительно говорила, что не хочу такой жизни. И я была права. Перо остановилось. Драко чуть сдвинулся. Но не вмешался. Я не хотела быть женой в доме, где моё имя, тело, работа и будущее заранее принадлежат чужим ожиданиям. Я не хотела ребёнка как доказательство правильной роли. Я не хотела фамилию, которая стирает мою. Я не хотела чистокровную систему, которая называет власть традицией. Гермиона почувствовала, как горло сжалось. Не от слабости. От точности. Я всё ещё этого не хочу. Пэнси очень тихо сказала: — Хорошо. Гермиона писала дальше: Разница в том, что теперь я не стою снаружи этой системы и не прошу её измениться. Я вошла достаточно глубоко, чтобы забрать у неё инструменты. Драко вдохнул. Шпинель вспыхнула. Драко не тащит меня в Мэнор. Я иду туда не как жена, которую ведут. Не как жертва, которую возвращают. Не как Малфой, растворившаяся в фамилии. Она посмотрела на него. Потом снова на письмо. Я иду туда как Гермиона Грейнджер-Малфой, потому что этот дом удерживает ответ, который мне нужен. И если Мэнор однажды видел мою боль и ничего не сделал, теперь он отдаст долг. Перо остановилось. Последняя строка пришла сама. Я не стала той жизнью, которую боялась. Я стала женщиной, которая больше не отдаёт страху право выбирать за неё. Она поставила точку. Потом добавила: Не присылай мне больше кричалки. Если хочешь говорить — говори со мной, а не с моей травмой. Подписала: Гермиона. Не Малфой. Не Грейнджер-Малфой. Просто Гермиона. Потому что Рону она ничего не должна была доказывать фамилией. Она отложила перо. Пэнси смотрела на неё с выражением, которое почти можно было принять за гордость. — Плохо для прессы, — сказала она. — Великолепно для человека. Блейз в зеркале кивнул. — Юридически рискованно. Эмоционально безупречно. Драко молчал. Гермиона повернулась к нему. — Что? Он смотрел на письмо. Потом на неё. — Я бы убрал только одну строку. — Какую? — Где ты говоришь, что он может говорить с тобой. Гермиона почти улыбнулась. — Собственник. — Да. — Варвар. — Тоже. — Муж. Он поднял глаза. — Всегда. Шпинель вспыхнула так ярко, что Пэнси демонстративно отвернулась. — Невыносимо, — сказала она. — Просто невыносимо. Камин снова вспыхнул. Гермиона напряглась, но на этот раз пламя было ровным. Почти церемонным. Из него вышла не записка. Нарцисса Малфой. В тёмно-серой мантии, с идеально уложенными светлыми волосами, лицом безупречно спокойным и глазами, в которых Гермиона теперь видела то, чего не замечала раньше: усталость женщины, слишком долго прожившей в доме, который слушал мужчин и запоминал женщин. Она вошла в гостиную так, будто квартира Гермионы была не чужой территорией, а место переговоров, которое следует уважать. Её взгляд скользнул по Пэнси. По Блейзу в зеркале. По Драко. Задержался на Гермионе. На бордовом платье. На шпинели. На письме Рону. На пепле кричалки на полу. Нарцисса ничего не спросила. Только слегка наклонила голову. — Миссис Грейнджер-Малфой, — сказала она. Гермиона поднялась. — Нарцисса. Драко сделал шаг. — Мать. Нарцисса посмотрела на сына. Что-то прошло между ними — короткое, холодное, болезненное. Потом она снова перевела взгляд на Гермиону. — Я полагаю, вы нашли первую страницу. — Часть первой страницы, — сказала Гермиона. — Этого достаточно. — Для чего? Нарцисса сняла перчатки. Медленно. Пальцы у неё были тонкие, красивые, очень спокойные. — Чтобы понять, почему Кассиопею Малфой вычеркнули из семейной памяти. Комната замерла. Драко побледнел. — Вычеркнули? — Официально — нет, — сказала Нарцисса. — Чистокровные семьи редко признают, что боятся собственных женщин. Они просто перестают рассказывать их истории. Гермиона почувствовала, как внутри всё стало холодным и ясным. Пэнси тихо сказала: — Она начинает мне нравиться все больше и больше. Нарцисса сделала вид, что не услышала. — Кассиопея Малфой была последней хозяйкой, которая открывала женскую секцию не для дома, а против дома. Гермиона медленно посмотрела на строку Пернеллы. …non bibendo, sed ligando… Не пьют. Связывают. Нарцисса продолжила: — И если Пернелла Фламель действительно писала ей об Эликсире королевы, то вы ищете не способ продлить жизнь Драко. Пауза. Шпинель стала холодной. Печатка Драко вспыхнула. — А что? — спросила Гермиона. Нарцисса посмотрела ей прямо в глаза. — Способ заставить смерть признать, что она неправильно оформила долг.