Шут и Корона

Третий банкет был в четверг. Последний перед коронацией. Блум знала это с утра — и с утра же чувствовала в воздухе что-то другое. Не тревогу, не волнение — что-то тише. Как бывает перед сменой погоды, когда небо ещё ясное, но уже чувствуется в воздухе влажность, и птицы летят не так, и тишина стоит чуть плотнее обычного. Она провела утро на террасе с кофе и бумагами — читала, не читала, смотрела на небо Домино, которое было сегодня особенным: густо-синим у горизонта и почти белым в зените, с тонкими перистыми облаками, которые медленно тянулись куда-то на север. В полдень пришла Дафна. Не позвонила — пришла лично, в светло-сером платье, с волосами, убранными так, как она их носила в человеческом облике — просто, без украшений. Она была красивой, Дафна — всегда была, даже когда существовала только голосом и светящимся контуром. Теперь, в человеческой форме, красота была другой — спокойной, почти прозрачной. — Можно? — спросила она у двери террасы. — Садись. Дафна села. Взяла чашку с остывшим кофе Блум, сделала глоток без спроса — что говорило о том, что она пришла не как советник и не как старшая сестра-нимфа, а просто как Дафна. — Завтра коронация, — сказала она. — Знаю. — Ты не спишь нормально. Блум посмотрела на неё. — Откуда ты— — Ты держишь кофе двумя руками, — сказала Дафна просто. — Ты так делаешь только когда не спала больше двух ночей подряд. — Она поставила чашку. — Что происходит? Блум помолчала. За эти дни она несколько раз подходила к тому, чтобы сказать — Стелле, Лейле, Дафне. Каждый раз останавливалась. Не потому что не доверяла. А потому что не понимала, что именно говорить. *Я видела шута и не могу забыть его ухмылку* — это звучало как ничто. Как глупость. Как что-то, что не заслуживает разговора. — Устала, — сказала она. Дафна смотрела на неё долго — тем взглядом, который достался ей от тысячи лет существования между мирами. Потом кивнула — медленно, как человек, который принимает ответ, не веря ему. — Хорошо, — сказала она. — Но завтра — после коронации — мы поговорим. — После коронации у меня будет двадцать встреч. — Двадцать первой будет разговор со мной. — В голосе Дафны не было требования. Просто уверенность. — Договорились? — Договорились, — сказала Блум. Дафна встала, поправила платье. У двери остановилась. — Блум. — Она не обернулась. — Ты знаешь, что бы ни случилось — ты не одна. Помни об этом. — Помню. — Хорошо. Она ушла. Блум посмотрела на небо. Облака на севере стали чуть гуще. --- Вечером она одевалась дольше обычного. Не потому что не знала, что надеть — платье было выбрано заранее, тёмно-синее, строгое, с открытыми плечами и рукавами до локтя. Украшения минимальные — серьги, одно кольцо. Волосы убраны наверх, несколько прядей оставлены свободными. Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Двадцать пять лет. Кронпринцесса Домино. Завтра — королева. Отражение смотрело на неё спокойно. *Привычка, — сказало оно. — Не вежливость.* Блум отвернулась от зеркала. --- Третий банкет начинался так же, как первые два. Люди, свечи, музыка, разговоры. Блум двигалась по залу с той точностью, которая вырабатывается годами — знала, когда остановиться, когда улыбнуться, когда задать вопрос, который покажет, что она слушала. Чиновники сменяли друг друга. Темы были разными, суть одна. Она справлялась. Но сегодня что-то было иначе. Иначе — в том смысле, что зал ощущался по-другому. Плотнее. Насыщеннее. Как будто воздух между людьми стал чуть более заряженным, и она чувствовала это кожей — не магически, просто физически. Или это было только внутри неё. Она завершила разговор с представителем Магической Академии и отошла к боковой колонне — не к стене, к колонне, что давало чуть больше пространства с обеих сторон. Взяла с подноса бокал. Выпрямилась. И почувствовала — раньше, чем увидела. Он стоял рядом. Не вплотную. В шаге с половиной — достаточно далеко для приличий, достаточно близко, чтобы говорить негромко. Смотрел не на неё — на зал, на людей, на что-то, что Блум с её позиции не видела. Она не повернула голову. Несколько секунд они стояли так — рядом, не глядя друг на друга. Вокруг двигались люди, звучала музыка, где-то смеялись. — Последний банкет, — сказал он наконец. Негромко. Ровно. Без вступления — как будто продолжал разговор, который они не начинали. — Да, — сказала Блум. — Завтра коронация. — Тоже да. — И как Ваше Высочество себя чувствует накануне? — Хорошо. Пауза. — Снова привычка? Блум наконец повернула голову. Он смотрел на неё — чуть сбоку, не в упор. В серых глазах было то же, что всегда — внимательность, которая не была навязчивой, но от которой трудно было скрыться. — Вы запоминаете разговоры, — сказала она. — Я запоминаю людей, — поправил он. — Разговоры — это просто то, что люди говорят. Это редко совпадает с тем, что они имеют в виду. — И что же я имею в виду, по-вашему? — Не знаю, — сказал он просто. — Пока. Это *пока* повисло в воздухе между ними — тихое, совершенно спокойное, как будто он просто констатировал факт. Блум посмотрела на него. — Вы всегда так разговариваете с кронпринцессами? — Я редко разговариваю с кронпринцессами вообще. — Тогда почему сейчас? Он помолчал секунду — не задумавшись, а так, как молчат, когда решают, насколько честным быть. — Потому что большинство людей в этом зале разговаривают с вашим титулом, — сказал он наконец. — Мне это неинтересно. Блум ничего не ответила. Откуда-то от центра зала донеслась музыка — медленная, торжественная, приглашение к танцу. Несколько пар уже двигались к пространству перед оркестром. — Шут Эраклиона, — сказала Блум. — Да. — У вас есть имя? Пауза. Короткая. — Все называют меня шутом. — Это не имя. — Нет, — согласился он. — Не имя. Он не продолжил. Не предложил имени — просто обозначил, что оно есть, и оставил пространство пустым. Как будто это её выбор — спрашивать дальше или нет. Блум смотрела на него. Потянулась за бокалом, который стоял на узком выступе колонны рядом с ней — и его рука двинулась одновременно, к тому же подносу, что проходил мимо с официантом. Их пальцы не коснулись. Почти. Расстояние было в сантиметр — может быть, меньше. Блум почувствовала это расстояние так, как чувствуют что-то горячее рядом с кожей — не ожог, но тепло, и нельзя не заметить. Она взяла свой бокал. Он — ничего не взял. Просто убрал руку. Блум поставила бокал обратно, не выпив. — Мне нужно поговорить с послом Горы Сокола, — сказала она ровно. — Конечно. Она отошла — не торопясь, не оглядываясь. Пересекла половину зала, нашла посла Горы Сокола, начала разговор. Говорила правильно. Слушала. Кивала. Левая рука — та, которой она почти не коснулась его — лежала вдоль тела совершенно спокойно. Почти. --- Флэшбек *Три года назад. Пирос.* Она получала Энчантикс здесь — в огне, в боли, в том ощущении, которое трудно описать словами: как будто что-то внутри тебя ломается и собирается заново, и новое больше прежнего, и больнее прежнего, и ярче. Майя стояла рядом — молча, просто присутствовала. Потом, когда всё закончилось и Блум сидела на раскалённом камне, не в силах встать, хранительница подошла и сказала: — Запомни это ощущение. — Какое? — Блум с трудом подняла голову. — Когда ты не знаешь, что будет дальше, — сказала Майя, — но уже нельзя вернуться назад. Это ощущение ты ещё встретишь. Не один раз. Блум тогда решила, что она говорит о сражениях. Сейчас — стоя посреди банкетного зала с совершенно спокойным лицом и одной рукой, в которой всё ещё было что-то похожее на тепло — она думала, что Майя имела в виду совсем другое.* --- Банкет закончился в одиннадцать. Блум попрощалась с последними гостями, сказала нужные слова Оритель и Марион — родители были здесь, оба, и смотрели на неё с тем выражением, которое она научилась читать с детства: гордость и тревога, перемешанные в одинаковых пропорциях. — Как ты? — тихо спросила Марион, когда они оказались на секунду вдвоём у выхода из зала. — Хорошо. — Блум. — Мама. — Блум посмотрела на неё. — Всё правда хорошо. Я устала, но это нормально. Марион смотрела на неё долго — с той материнской внимательностью, которую невозможно обмануть до конца, можно только убедить не настаивать. — Завтра большой день, — сказала она наконец. — Знаю. — Мы будем рядом. Всё время. — Знаю, — повторила Блум мягче. — Спасибо. Она обняла мать — коротко, но по-настоящему — и пошла к себе. --- Комната встретила её тишиной. Блум разделась медленно. Сложила платье. Убрала украшения. Умылась. Встала у окна в ночной рубашке, волосы распущены, смотрела на ночное Домино. Завтра. Завтра всё изменится — официально, окончательно, с церемонией и короной, и тысячами людей, и огнём над замком. Она должна была думать об этом. Готовиться. Может быть, волноваться — или не волноваться, а собираться, как она всегда собиралась перед чем-то важным. Вместо этого она думала о сантиметре. О том, как рука двинулась одновременно с её рукой. О том расстоянии — меньше сантиметра, она была уверена — которое оказалось таким, что его было невозможно не почувствовать. Она закрыла глаза. *Пока,* — сказал он. Просто и спокойно. Как будто впереди было время. Она легла. Натянула одеяло. Стараясь ни о чём не думать — что само по себе уже говорило о многом. За окном Домино дышало своим вечным дыханием — медленным, тёплым, древним. Блум смотрела в темноту. И темнота — как обычно в последние ночи — смотрела на неё серыми глазами.