Шут и Корона

Замок построили за три месяца. Блум узнала об этом за неделю до свадьбы — от советника, который упомянул вскользь, как деталь протокола: *молодожёны проследуют в новую резиденцию после торжества.* Она переспросила. Советник удивился — думал, что она знает. Она не знала. Замок стоял на планете между Домино и Эраклионом — небольшой планете которая волшебным образом называлась Домэрия, которую раньше использовали как транзитную точку. Орител объяснил коротко: подарок от обеих семей. Нейтральная территория. Место, где королева Домино и кронпринц Эраклиона будут в равном положении — не на его земле, не на её. Блум выслушала это и кивнула. Нейтральная территория. Равное положение. Как будто брак — это переговоры. Впрочем, она давно понимала, что в каком-то смысле именно так и есть. --- В четверг вечером — за день до свадьбы — кортеж отбыл с Домино. Блум летела отдельным кораблём — с Марион, Орителом и Дафной. Стелла присоединилась со своей делегацией с Солярии. Остальные — послы, советники, гости — добирались сами. Планета встретила их сумерками. Замок был виден с орбиты — белый, с башнями, которые ловили последний свет уходящего солнца и отражали его так, что казалось, будто они светятся изнутри. Вокруг — сады, которые явно высаживали специально и совсем недавно: деревья стояли слишком ровно, клумбы были слишком новыми. Озеро — большое, идеально круглое — лежало к западу от главного здания и в сумерках выглядело как тёмное зеркало. Красиво. Всё было очень красиво. Блум смотрела на это из иллюминатора и думала о том, что кто-то вложил огромное количество труда и средств в место, где она не просила жить. --- Главный зал замка был высоким и светлым — даже в вечерних сумерках, потому что стены были из полупрозрачного белого камня, который пропускал и удерживал свет одновременно. Стеклянные мосты соединяли башни над внутренним двором. Повсюду — живые цветы, которые слуги расставили заранее. Запах воды от озера проникал даже сюда. Гости прибывали. Блум стояла у входа — встречала, говорила нужные слова, улыбалась. Рядом Скай — в официальном мундире, с той улыбкой, в которой не было ничего плохого. Они стояли рядом, как должны были стоять, и всё выглядело именно так, как должно было выглядеть. Потом прибыл эраклионский кортеж. Блум почувствовала это — не увидела, почувствовала — за несколько секунд до того, как фигуры появились в главных воротах. Что-то изменилось в воздухе. Незначительно. Чуть больше напряжения в плечах. Чуть острее звук шагов по каменному полу. Эрендор шёл первым — высокий, в тёмном мундире с золотыми знаками Эраклиона. За ним — советники, охрана, придворные. И в конце — шут. Он шёл последним, чуть в стороне от остальных. Руки сложены. Колпак на левый бок. Красно-чёрный костюм в этом белом пространстве выглядел как единственная тёмная точка — чёткая, намеренная, как будто специально. Блум смотрела на Эрендора. Говорила правильные слова. Принимала поклон. И краем зрения — только краем, только секунду — поймала момент, когда шут поднял взгляд на неё. Один раз. Коротко. Потом отвёл. --- Вечер шёл своим ходом. Гости расходились по залам, по садам — погода была тёплой, почти летней, и многие предпочитали террасы и открытые галереи. Слуги разносили напитки. Откуда-то издалека доносилась музыка — живая, негромкая. Блум говорила с послами. Слушала советников. Принимала поздравления — завтра свадьба, и все уже поздравляли, как будто само решение было событием. В какой-то момент — она не помнила точно когда, в середине вечера — ей нужно было подняться в свои покои. Мелкий вопрос по протоколу, который требовал документа из её личных вещей. Она поднялась сама, без сопровождения — знала дорогу, замок был не таким большим, чтобы заблудиться. Её комната была на втором этаже — угловая, с двумя окнами. Одно смотрело на озеро, другое — на внутренний двор. Она нашла документ. Взяла. И у второго окна — того, что на двор — остановилась. Внизу был виден внутренний двор — освещённый фонарями, с фонтаном в центре и несколькими группами гостей на скамьях. Слуги двигались бесшумно. Где-то у дальней стены кто-то смеялся. А у фонтана — в центре двора — стоял шут. Один. Он делал что-то с монетой — подбрасывал, ловил, снова подбрасывал. Простой фокус. Никто не смотрел. Никто не просил. Он просто делал это — для себя, или ни для кого. Блум смотрела. Монета сверкала в свете фонарей — взлетала, зависала на секунду, падала в перчатку. Снова. Снова. Потом он остановился. Поднял голову. Прямо — на её окно. Блум не успела отойти. Или не захотела — она потом не смогла ответить себе честно, что именно. Просто стояла у окна и смотрела вниз, а он стоял у фонтана и смотрел вверх. Расстояние между ними было — два этажа, двор, фонари, ночной воздух. Монета в его руке блеснула. И уголок рта поднялся. Та самая ухмылка — спокойная, точная, с тем тихим вопросом внутри: *и что же ты сделаешь?* Блум почувствовала тепло в лице. Отошла от окна — резко, быстрее, чем планировала. Встала у стены, спиной к окну. Смотрела на белый камень напротив. Сердце шло ровно. Она следила за этим — ровно, спокойно, никакой разницы. За окном был слышен тихий звон — едва различимый, высокий. Бубенец. Один бубенец в тишине — как будто он качнул колпаком. Или как будто ей показалось. Она не обернулась. Взяла документ, который пришла забрать. Вышла из комнаты. Спустилась вниз. И всю оставшуюся часть вечера — разговаривая, улыбаясь, говоря правильные вещи правильным людям — чувствовала его ухмылку за спиной. --- Поздно ночью, когда гости разошлись по комнатам и замок затих, Блум стояла у окна на озеро. Марион зашла проститься — обняла, сказала что-то тихое. Ушла. Дафна постояла в дверях несколько секунд — молча, потом сказала: — Завтра всё изменится. — Знаю. — Если тебе нужно что-то сказать — сейчас последний момент. Блум смотрела на озеро. — Всё хорошо, Дафна. Сестра молчала секунду. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я буду в первом ряду. Дверь закрылась. Блум осталась одна. Озеро внизу было тёмным и совершенно спокойным — ни ряби, ни движения. Отражало звёзды — точно, без искажений. Она думала о завтра. О церемонии — которую она знала в деталях, потому что протокол давали на согласование и это был один из немногих документов, который ей действительно показали заранее. О платье — белом, строгом, без шлейфа. О Скае у алтаря. О том, что после этого назад дороги не будет. За окном где-то в саду — негромко, один раз — звякнуло что-то металлическое. Маленький звук, почти неслышимый. Блум поднесла руку к кармашку ночного халата. Бубенец лежал там — тёплый, как всегда. Она сжала его в ладони. *От давнего решения, которое казалось правильным,* — сказал он. Она смотрела на озеро. Завтра. Завтра будет то, что будет. И она пройдёт через это — прямо, с поднятой головой, как умела идти через всё остальное. А пока — ночь. И озеро. И звёзды в нём, которые не двигались. Блум закрыла глаза. Сжала бубенец крепче. И позволила себе — только на эту ночь, только пока никто не видит — не думать о том, что правильно. Просто стоять. Просто дышать. Просто быть той, которой никогда не давали просто быть.