До февраля

С весны, когда стало известно, что квоты на отбор забирают Петр Гуменник и Аделия Петросян, все будто стало тяжелее. Это касалось всех аспектов Петиной жизни, начиная от тренировок, заканчивая личной жизнью, которая, казалось, к этому причастна быть не должна. С Женей они встречались давно, около трех лет. Все переросло в отношения после легендарного для них чемпионата с одинаковыми баллами: тогда они поняли, что их связывает что-то, что не уживается в слове «дружба». Но за три года близости парни так и не съехались. Решив, что такой расклад лишь усложнит обоим жизнь, давая волю слухам, они ограничились поочередными визитами друг к другу. Занимались чем угодно: от секса до просмотра дурацких выбирашек, где обязательно спорили, мол: "Нет, Петя, ты не пантера, а горная козлина. А я — миленький тюленьчик". В один момент совместные выходные стали пропадать. Семененко перестал приезжать, оправдываясь короткими сообщениями. «Не приеду, плохо себя чувствую. Прости». «Сегодня не смогу, есть дела». «Петь, сори, я с семьей». И так всегда. Все предложения помощи отвергались, а Гуменник предпочел не навязываться и с головой уйти в тренировки. Хотя получалось откровенно плохо. Нарушенный сон, бардак в голове, с которым он не в силах разобраться, — все вылилось в неудачи на льду. Вероника Анатольевна была встревожена такой переменой, но подошла с вопросом только после тренировки, где олимпиец начал падать с каскадов 3-3. — Петь, ты спишь вообще? — она пару раз щелкнула у него перед лицом. — Работать не можешь от слова совсем. Тройные-то куда у нас улетели, м? — Все в порядке. Не раскачался еще просто, — Гуменник отводит взгляд в борт, набирая воздуха в легкие. — С начала тренировки прошло полтора часа, как это — не раскачался? Я же вижу, что не в порядке. Не убивай себя сегодня, что бы ни произошло, ты сейчас идешь домой и ложишься спать, — Дайнеко взглядом прожигала Петю, пока тот бездумно бегал глазами по льду. — Слышишь меня? Давай, завтра возвращайся человеком. Петя лишь понимающе кивнул, поджав губы, и, попрощавшись со всеми, вышел с катка. В тот вечер он просидел около часа в раздевалке. Один, коньки валялись под лавочкой, а он, оперевшись на стену сзади, держал в руках телефон с открытым чатом "Женя". Стирая и набирая текст, Гуменник так и не придумал подходящих слов, поэтому решил отложить эту затею, просто собравшись домой. Так прошло четыре месяца. Прошел отпуск, начался вход в новый сезон. Пете удалось немного собраться, даже несколько раз вытащить Женю погулять, когда оба были в Питере. Он пытался внушить себе, что все хорошо. Но напряжение между ними стало неловким и неудобным, что-то не давало покоя обоим. Близился отборочный турнир в Пекине, и у Пети снова подрагивали ноги на приземлениях. Иногда он, уходя в мысли, недоделывал движения, на что получал неодобрительные вздохи тренеров. Переживал. И чем ближе был сентябрь, тем яснее было, что до отъезда нужно решить все проблемы у себя в голове. Сидя в машине в субботу после тренировки, Гуменник открыл закрепленный чат и написал. «Надо поговорить. Очень срочно. Я знаю, что ты дома, выезжаю» 17:31 Приехав к его дому, он набрал код и зашел в подъезд, поднимаясь на нужный этаж. Позвонив в дверь, ответа не последовало. Повторив звонки еще несколько раз, он увидел сообщение. «Не звони, Петь, я не открою. Сейчас точно. Уходи, пожалуйста». 17.53 Сердце пропустило удар, оставшийся комом в горле. Почему? Он набрал ответ. «А когда, Жень? Что, мать твою, происходит?» 17:54 Последнее сообщение, Семененко вышел из сети. «Не знаю. Прости». 18:00 На последующие расспросы и смски отвечать он перестал. Петя сел на лестничной клетке и почувствовал, как к глазам подступают слезы. Посмотрев наверх, он глубоко вдохнул, резко встал и с рваным выдохом ушел вниз, к машине. Сев за руль, слезы покатились по щекам, как бы он ни пытался их сдержать. Всю дорогу и даже вернувшись домой Петя проплакал. Тихо, не бросаясь проклятьями и не крича, — слезы просто лились от скопления чувств внутри. Слишком долго. *** После той истории они совсем не общались. Гуменник заметно поник, но вскоре взял себя и свои чувства под контроль, превратив все в мертвое спокойствие. С виду он стал всегда собран, почти не улыбался, много тренировался. Тренеры были довольны. Наконец настало время улетать в Китай. Программы готовы, все отработано. По прилете в Пекин он даже пропустил несколько тренировок, чтобы привыкнуть к часовому поясу и немного отвлечься, погулять по городу. После таких прогулок прокаты пошли хорошо, даже несмотря на бешеный адреналин и долгое отсутствие на международных стартах. После короткой программы все успокоилось еще больше, прыжки прошли гладко, как и вся программа в целом. Жаль, ненадолго. Ночью того же дня ему пришло поздравление с удачным выступлением. От Семененко. «Блестяще выступил. Ты огромный молодец» 1:30 Он сидел на кровати и, кажется, в сотый раз прокручивал это сообщение у себя в голове. Все то, в чем он себя убеждал последний месяц, окончательно рухнуло, дав волю переживаниям. Словно вмиг переломившаяся плотина, сквозь которую вылилась под огромным давлением вода. Петя снова плакал, уже проклиная нежданное вторжение. На сообщение он так и не ответил, удалив его у обоих. Но это все равно сказалось на прокате на следующий день. На нервах лутц вышел в степ-аут, за ним — еле спасенный риттбергер и сальхов, даже тройной лутц с касанием рукой. «Огромный молодец…» Теперь с сарказмом повторял чужие слова себе под нос Гуменник, сидя в КиКе. Тем не менее лидерство он сохранил, уехав из Пекина с золотой медалью. *** Уже в Петербурге ему дали пару дней выдохнуть, поэтому он спокойно сидел дома, анализируя прокат и готовясь преодолевать огромный остаток сезона. Как вдруг слышен рингтон. Звонок от Жени. Гуменник долго смотрит на экран, не успевает сообразить. Семененко перезванивает снова. Потупив еще немного, на свой страх и риск он отвечает, поставив на громкую. — Петь, Петя! Спасибо, что взял трубку… Хочу сразу извиниться за всё, но нам нужно встретиться. Сейчас. Где угодно, — слышится торопливый голос Жени. — Серьезно, Жень? А где ты был, когда разговор нужен был мне? Пауза. — Петь, я… — Не оправдывайся, просто ответь: как ты можешь сейчас звонить мне и просить разговора, когда не стал слушать меня месяц назад? Ты бессовестный, Семененко. Абсолютно бессовестный, — Гуменник тяжело выдыхает в трубку, не зная, что делать. — Я все понимаю, я поступил как последний мудак, но прошу, этот разговор нужен нам обоим. Я правду говорю, иначе ты бы не валил произвольную от одного моего сообщения. Молчание. Петя правда не знал, что ответить, уткнувшись лицом в сложенные руки. — Молчание — знак согласия. Я еду. Гудки. Через пятнадцать минут раздался звонок в дверь. Он и вправду приехал. Гуменник заглянул в глазок: Женя стоял, так по привычке заламывая пальцы от волнения и переминаясь с ноги на ногу. Щелчок замка, ручка опускается вниз. Женя заходит в квартиру, закрывая за собой дверь. Петя отшатывается на несколько шагов назад, опираясь плечом о стену. На Семененко смотреть больно, поэтому руки свои разглядывает. — Спасибо, что впустил. Неловкая пауза. Младший вешает куртку и подходит ближе. — Я знаю, что поступил ужасно. Мне стоило рассказать тебе всё сразу, а не бегать, но мне было так плохо, что… — начал было Женя, но тут его прервали. — Плохо? Тебе было плохо? Ты сам все это начал, Жень. А теперь ты представь, какого мне. Я пашу как проклятый, на мне лежит огромная ответственность, мне кажется, что я загнусь. Мне как никогда нужна поддержка. Но тут ты начинаешь отдаляться от меня, перестаешь приезжать, придумывая глупые отмазки, но, когда мне удается вытащить тебя на прогулку, ты ведешь себя, будто мы чужие. Потом, когда я хочу поговорить с тобой обо всем, что происходит, ты… — Петя почти что срывается на крик, — ты просто исчезаешь! Бросаешь меня под дверью, не отвечаешь ни на один мой вопрос и просто пропадаешь. Глаза у Пети снова позорно, как ему кажется, намокают. Он кричит на Женю, не подбирая выражений, высказывает все, что о нем думает. А потом просто замолкает, уходит в гостиную и садится на диван, протирая глаза руками. А Семененко от таких откровений стоит в шоке, у него у самого слезы в глазах стоят от того, что причинил столько боли близкому человеку. Вскоре он подрывается за Петей в гостиную, подходя к дивану, садится рядом и кладет руку ему на спину. Лицо Петя старательно прячет, но Женя мягко берет его за руки, поглаживая пальцами. — Петь… прости, прости за то, что причинил тебе столько боли. Я правда не хотел твоих страданий, просто, когда сказали, что я не попал даже в резерв на Олимпиаду, меня это сильно покачнуло. Я сидел на антидепрессантах, думал больше никогда не возвращаться на лед. Алексей Николаевич чудом вытащил меня, мы понемногу возвращали меня к жизни, я еле вкручивался и падал с тройных. Понимаю, меня это не оправдывает, но… — Я тоже, — слышится тихий голос, на что Женя поворачивает голову и видит Петины красные глаза, устремленные на него. — Что? — Я тоже падал с тройных. Как дурак, всю задницу себе на них отбил, а Вероника Анатольевна чуть ли не в обморок не падала, когда до отбора месяц, а я ей три-три собрать не могу. А ты просто идиот. Петя слабо усмехнулся и уронил голову на Женино плечо, крепко обнимая. — Мне и вправду нужен был этот разговор. Точнее, надо было просто сказать тебе всё, что я надумал за эти полгода. — Да уж, сказал так сказал… — Семененко погладил парня по спине, неожиданно тоже всхлипывая. Слеза покатилась по его щеке, на что он глупо усмехнулся. Гуменник поднял голову. — Ты что, тоже плачешь? — Риторический вопрос, умник, — Петя тыльной стороной ладони стер с его щеки слезу. — Честно, я думал, что прикончу тебя. Но в итоге мы сидим в обнимку и ревем как дети. — Прости еще раз. Я идиот. — Не стоит. Я все еще люблю такого идиота. И никакая квота не стоит ни моих, ни твоих страданий. Женя кивнул, поджав губы, и снова упал в объятия. — Обещай мне всегда рассказывать о том, что тебя тревожит, ладно, Жень? — А ты пообещай не падать с тройных, если тебя тревожу я, — он убрал выпавшие пряди с Петиного лица, задерживая пальцы на скуле. — Можно я?… — Да. Нужно. Ответил Петя и сам коснулся его губ. Долгожданный поцелуй разлился теплом в груди и ощущением спокойствия после длительных переживаний. Целовались они долго, сминая то верхнюю, то нижнюю губу, чувствуя соленый от слез привкус. И никакие вещи в мире для них не были так важны, как они сами.