Алые маки, белые камелии

─── ❖ ───

      На второй день переговоров Феликс проснулся с первыми лучами летнего солнца. Ему нравился королевский дворец — особенно роскошная обстановка даже в гостевых покоях. Конечно, в его семейном особняке тоже царила довольно изысканная атмосфера, но здесь он ощущал себя как-то иначе.       Может быть, этому способствовало и то, что где-то совсем рядом находился таинственный омега, с которым он вчера познакомился не самым достойным образом.       Интересно, проснулся ли Хёнджин? Феликс прекрасно понимал, что его вчерашнее появление могло не на шутку напугать омегу, поэтому сегодня он твёрдо решил вести себя как можно сдержаннее.       Феликсу не давали особых наставлений перед поездкой сюда, так как родители считали, что лучший учитель — это практика. Причём в любом деле.       Когда в детстве он возвращался домой с разбитыми коленками после уличной драки, его никогда не ругали. Мать тщательно обрабатывала ссадины, а Минхо тихонько посмеивался из-за угла.       Феликс иногда по-детски завидовал выдержке брата и поражался его рассудительности. Для альфы Минхо рос невероятно спокойным, и иногда Феликсу казалось, что тот вообще равнодушен почти ко всему вокруг.       Но, повзрослев, Феликс осознал, что поведение брата никогда не было продиктовано равнодушием или снобизмом. Особенно в последние годы. Минхо будто носил в душе какую-то тайну и… тихую боль.       Феликс искренне хотел помочь. Он любил Минхо, и наблюдать за его безмолвными страданиями становилось всё тяжелее. Однако брат чаще всего лишь насмешливо отмахивался при попытках младшего завести откровенный разговор, поэтому Феликс на время оставил свои попытки залезть в чужую душу.       Когда в один из тёплых дней своего шестнадцатого лета Феликс проснулся от дикого плотского желания, разрывающего нутро, он осознал, каково это — быть альфой. А спустя всего несколько минут Минхо уже оттаскивал его от юного омеги-садовника, который в слезах умолял Феликса его не трогать.       После этого инцидента родители не разговаривали с Феликсом несколько дней, давая ему тем самым понять, что в их семье такое поведение никогда не будет одобрено.       Особенно суровым оказалось молчание отца, ведь он был омегой. Феликс никогда не наблюдал грубости или предвзятого отношения к нему со стороны матери-альфы, поэтому ему стало тошно от самого себя, и на третий день он пришёл в покои родителей со слезами.       — Простите меня, я больше никогда… Никогда не позволю себе такого ужасного поведения, — сокрушался Феликс, пока мать гладила его светлые растрепавшиеся волосы.       — Я знаю, сынок, знаю, — тихо отвечала она. — Мы просто хотим, чтобы ты всегда помнил, что быть альфой — это в первую очередь огромная ответственность. А уже потом сила, власть и… прочие прелести.       — Как… Как же вы с Минхо справляетесь со всем этим? — он поднял свои наивные, ещё детские глаза на мать, пытаясь отыскать там ответы.       — Ну, у меня есть твой отец, — ласково улыбнулась мать, обратив свой взгляд к мужу. — А у Минхо можешь сам спросить. У него, как и у тебя, ещё никого нет, так что… придётся научиться держать себя в руках. Я верю, что ты встретишь свою истинную пару, когда придёт время. Ты хороший человек, Феликс. Мы любим тебя и будем рядом, чтобы направить.       — Отец, мне ужасно стыдно, — юноша опустил голову. — Что мне сделать, чтобы загладить вину перед тем омегой?       — Просто попроси у него прощения, сынок. Он поймёт, — тепло ответил отец.       Феликс тогда написал целое письмо с извинениями и передал его адресату через Минхо, чтобы лишний раз не пугать омегу.       Но с того момента внутренний альфа начал упорно рваться наружу. Подавители, которые он принимал во время гона, временно облегчали ситуацию, но не могли полностью унять потребность и желание найти свою истинную пару.       — Почему я не заметил, когда у тебя начался первый гон? Мне ведь было двенадцать тогда, а тебе — шестнадцать, как мне сейчас. Я должен был запомнить такой момент, — недоумевал Феликс, сидя в комнате у Минхо, согревая руки над подсвечником после прохлады ночной прогулки.       — Может быть потому, что я никогда не был дурачком, в отличие от некоторых? — беззлобно усмехнулся брат и получил за это лёгкий толчок в плечо.       — Нет, Минхо, я серьёзно. Как ты справляешься уже столько лет? Раньше я не задумывался об этом, но теперь… Я готов тебе памятник поставить при жизни, чёрт возьми, — Феликс зарылся пальцами в волосы и обречённо замотал головой.       — Феликс, а ты… как-то помогаешь себе? — выжидающе спросил Минхо, слегка прищурив и без того ехидный взгляд.       — О чём ты? Я пью подавители, как и ты. Разве есть что-то ещё?       — Вообще-то… у тебя есть руки, — невозмутимо ответил Минхо, пока Феликс покрывался красными пятнами. — Намного легче переносить гон, если прикасаешься к себе.       — Но… Но откуда у тебя такие познания? Это тебе лекарь рассказал?       — Нет, в книге одной вычитал.       — Правда? Расскажешь, где её достать?       — Боги, Феликс… Ты что, и впрямь такой дурачок? — и Минхо заливисто рассмеялся, хватаясь за живот.       После того разговора Феликс больше не боялся рассказывать брату о том, что у него на душе. Тот всегда находил нужные слова и советы на любой случай, и было трудно даже представить, как бы пришлось всё узнавать самому в глухом одиночестве. Всё-таки многие вещи теперь считались слишком деликатными, чтобы идти с ними к родителям.       По мере того, как альфа взрослел, его тело становилось сильнее, мужественнее. Привычные детские забавы постепенно сменились серьёзными тренировками. Фехтование, конная езда, стрельба из лука, искусство обращения с оружием — вот только малая часть того, чем Феликсу приходилось заниматься помимо уроков.       Он, в отличие от Минхо, не стремился попасть в армию, чтобы служить там до конца своих дней. Его вообще не прельщала перспектива ночевать в холодных казематах и нести службу денно и нощно.       Поэтому Феликс старался больше узнавать об их семейной торговой империи, которую построили его предки и успешно продолжали родители. Ему нравилось участвовать в сделках, общаться с торговцами и ремесленниками, посещать виноградники, мануфактуры и земли, принадлежащие их фамилии.       Его никогда не заставляли слишком усердно и тяжело учиться, но он сам тянулся к знаниям, и родителям оставалось лишь поощрять интерес и подыскивать толковых учителей.       Феликс понимал, что Минхо, как старший наследник, раньше приступит к управлению семейными делами, но никогда не испытывал зависти или сильного беспокойства по этому поводу. Мать с отцом старались одаривать вниманием и заботой каждого брата, несмотря на то, что многие бы посчитали такое трепетное отношение излишне мягким.       Вслед за телом взрослела и душа. Феликс стал всё чаще задумываться о своей истинной паре. Интересно, повезёт ли ему так же, как родителям, которые встретились в довольно юном возрасте и оказались истинными? Или придётся пройти огонь и воду, прежде чем он встретит ту самую? Или того самого?       Со всеми этими вопросами он, конечно же, первым делом приходил к Минхо, который никогда не смеялся, а лишь внимательно слушал и время от времени вставлял в разговор свои остроумные наблюдения.       — Минхо, ты же расскажешь мне, если у тебя кто-нибудь появится? Я хочу узнать обо всём первым, — шутливо настаивал Феликс.       — Лучше уж буду скрывать до последнего, чтобы ты меня своими неприличными вопросами не донимал, — с улыбкой ответил старший.       — А как ты думаешь… это очень сложно, ну… встретить свою истинную пару?       — Думаю, что это не легко и не сложно. Это то, что задумано свыше, даже если ты не веруешь в богов. Есть вещи, на которые мы не в силах повлиять.       — А какие у нас вообще перспективы? Ты же ездил на приём к семье Чон в прошлом месяце, но толком ничего не рассказал, — надулся Феликс. — А мне жуть как хочется узнать хоть что-нибудь о том, как альфа может встретиться с омегой!       Минхо усмехнулся. Воспитание альф и омег отличалось во всём, кроме того, что и тем и другим не разрешалось выходить в высший свет до совершеннолетия.       Считалось, что только с определённого возраста можно научиться вести себя достойно в приличном обществе. Поэтому Феликс так сильно ждал своего восемнадцатилетия.       Конечно, это не касалось тех ребят, с которыми он учился ремеслу и играл на улицах в детстве. Но поскольку семья Ли всегда была вхожа в знатные дома столицы, интерес Феликса к тому, что происходило на светских раутах, никогда не утихал.       — Я тогда разговорился от скуки с одним альфой. Он рассказал, что Хваны планируют выдать своего омегу замуж сразу же после того, как тому исполнится восемнадцать, — сообщил Минхо. — Он твой ровесник, так что через два года, скорее всего, мы услышим про очередной политически выгодный союз. Может быть, даже познакомиться не успеете, а он уже будет нянчить младенца от нелюбимого альфы.       — Ты так говоришь, словно они выставляют его на аукционе, — возмутился Феликс. — И что его слово ничего не значит.       — Но, по правде говоря, так и есть, — спокойно ответил старший. — Нам с тобой повезло родиться альфами. Нам хотя бы позволено выбирать. И наши родители хотят видеть нас счастливыми, а это большая редкость, Феликс. Многие семьи совсем не похожи на нашу, и там… никто никого не спрашивает. Просто делают так, как велят традиции.       В тот момент Феликс вдруг ясно осознал одну единственную вещь, о которой его несдержанный язык сразу же заявил вслух:       — Мне нужно увидеть этого омегу, Минхо.       — Зачем?       — Я хочу посмотреть на человека, который живёт в собственном доме, как в клетке. Хочу понять, каково ему. Чем же он занимается в одиночестве целыми днями?       — Ты ведь не оставишь эту затею, верно? — обречённо вздохнул старший.       — Ни за что. Да и я ведь всего одним глазком!       — Поговаривают, он красивый, — с улыбкой ответил Минхо.       Хваны ни за что не впустили бы никого из Ли в свой дом, поэтому рассчитывать на то, что Минхо смог бы оказаться у них на одном из светских приёмов, совершенно не стоило.       И тогда Феликс решил во что бы то ни стало пробраться к поместью Хванов и попытаться разглядеть этого таинственного омегу, скрытого от чужих глаз за толстыми каменными стенами.       Не зря ведь на фамильном гербе дома Ли красовалось гордое: «Periculum aut pernicies», что означало «Риск или гибель».       Феликс, движимый каким-то необъяснимым азартом, просто не мог усидеть на месте. А Минхо не мог позволить младшему вляпаться в неприятности, и потому принял решение стать соучастником в этой весьма невинной, но всё же рискованной шалости.       Они затаились довольно далеко от поместья Хванов, потому что по периметру разгуливала охрана в доспехах, и совершенно не хотелось оказаться в их цепких лапах в такой деликатный и ответственный момент.       Ночной воздух был пропитан ароматами можжевеловых кустов. Летний зной приносил какие-то сладкие ароматы со стороны поместья, и все они смешивались в единую стройную симфонию, которая рождала странное тёплое чувство в груди Феликса.       — И откуда тебе известно про дом? Ты же никогда не был у Хванов, — прошептал Феликс, с восхищением глядя на брата.       — Меньше знаешь — крепче спишь, — ухмыльнулся Минхо. — Пойдём-ка, попробуем с другой стороны обойти, здесь всё равно ни черта не видно. Наверное, его окна выходят к озеру, а не на дорогу.       — А то вдруг такие негодяи, как мы, придут и будут подсматривать, — ехидно закончил его мысль Феликс.       Братья, пригнувшись, стараясь как можно меньше шуметь, осторожно обошли поместье по периметру и снова притаились в кустах можжевельника. На этот раз с обзором повезло гораздо больше, и в некоторых окнах трёхэтажного особняка можно было различить свет от подсвечников.       Минхо оказался прав — именно на эту сторону выходили окна личных покоев Хванов. Большинство из них были завешаны плотными гардинами, но некоторые всё ещё оставались открытыми. И Феликс надеялся, что именно то, где свет слегка подрагивал, окажется нужным окном.       — Как, ты говорил, его зовут? — шёпотом спросил Феликс.       — Я не говорил, — так же тихо ответил Минхо. — Вроде бы Хёнджин.       — Хёнджин, — Феликс машинально повторил одними губами, словно пробуя чужое имя на вкус. Ощущалось так непривычно, что ему захотелось произнести его во весь голос, но он сдержался.       — Эй, смотри, — зашипел Минхо и толкнул Феликса так, что тот чуть не повалился на землю, чуть сыроватую от недавнего лёгкого дождя. — Второй этаж, вон там, — Минхо осторожно ткнул пальцем куда-то правее, чем смотрел Феликс.       — Думаешь, это он? — недоверчиво спросил младший, всё ещё отказываясь поверить в свою удачу.       — А кто ещё? Я видел его отца, он гораздо шире в плечах.       Феликс заворожённо разглядывал мелькающую фигуру. Когда Хёнджин подошёл к окну совсем близко, у альфы перехватило дыхание. Он смог украдкой увидеть лицо. Достаточно бледное, но идеально симметричное. Сильнее всего взгляд притягивали ровно очерченные пухлые губы, которые напомнили Феликсу едва сорванный с дерева персик. Альфу окатило внезапным жаром, и дышать стало тяжелее, несмотря на надвигающуюся прохладу ночи.       — Я… Я бы хотел, чтобы он увидел нас, — пролепетал Феликс, уже не отдавая себе отчёт.       — Ты что, совсем спятил?! Нам срочно пора возвращаться, не то заметят. Мне бы совсем не хотелось очутиться в гостях у Хванов, которые на каждом шагу трубят о том, как они презирают наш род.       Феликс поник. Он в последний раз бросил жадный взгляд туда, где только что видел силуэт, но крепкая братская рука уже тащила его в противоположном направлении. И хорошо. Потому что в подобных приключениях всегда должен быть кто-то, кто являл бы собой глас разума.       После той вылазки Феликс иногда тайком сам приходил к поместью, чтобы поймать те редкие моменты, когда омега из рода Хванов показывался в длинном узком окне.       Каждый раз Феликс отмечал новые детали: у Хёнджина были длинные изящные пальцы, очень стройный, ладный силуэт, всегда скрытый под слоями тёмных одежд.       Фантазия альфы разыгрывалась не на шутку, и после таких визитов он почти всегда обнаруживал себя в собственной постели, охваченный бурей из желаний, сжигающих изнутри. Феликс недолго колебался, перед тем как последовать совету Минхо. Ласкать своё жаждущее тело оказалось настолько приятно, что моральная сторона вопроса волновала юношу в последнюю очередь.       Он представлял Хёнджина. Перед глазами рисовались такие далёкие, но одновременно близкие черты. Тело откликалось само собой, рука задавала нужный ритм легко, словно только для этого и была создана. Феликс закусывал рукав шёлковой ночной рубашки, чтобы не выдать себя в порыве страсти, которая лишала его последнего рассудка. Он думал о том, как омега прикасался бы к нему мягкими губами — непременно мягкими, иначе и быть не могло, — и сгорал от смеси похоти и стыда.       Феликс прекрасно понимал, что не сможет в ближайшее время познакомиться с наследником Хванов хотя бы потому, что он — Ли. И от этого осознания в груди что-то клокотало, протестуя против несправедливости этого жестокого мира.       Но юное сердце было так же отходчиво, как и горячно. Альфа старался заниматься семейными делами, проводить больше времени с братом, чтобы не погружаться в бездну своей странной зарождающейся привязанности.       Так пролетели годы, и вот теперь Феликс, наконец, смог сполна насладиться исполнением своей юношеской мечты.       Вчера за столом переговоров он впервые увидел Хёнджина не через оконное стекло. Услышал его негромкий, приятный голос и… почувствовал совершенно восхитительный, манящий запах. Альфа ощущал его ещё во время экскурсии по дворцу, но не мог определить, кому именно он принадлежал.       Это был лёгкий шлейф чего-то сладкого, но не приторного, а едва заметного, почти невесомого. Словно долгожданный летний бриз нежно касался лица, утомлённого жарким солнцем.       Вчерашний раунд переговоров продлился долгие часы, поэтому Феликс успел различить множество оттенков чужих феромонов, которые он ясно улавливал, хотя было очевидно, что вся чета Хванов принимала блокаторы. Это удивляло и будоражило горячую кровь юного альфы и не давало покоя, а порой даже мешало сосредоточиться на обсуждениях вопросов государственной важности, в которые следовало бы вникать более основательно.       Он замечал, как менялся свежий персиковый аромат омеги, когда тот нервно закусывал губу. Из-за беспокойства к его палитре запахов примешивался горьковатый оттенок, и Феликс понимал, что в этот момент Хёнджин с трудом держался, чтобы не расплакаться прилюдно.       Альфа улавливал чужие феромоны, словно морские волны, и благодаря этому мог вовремя повернуть беседу в более спокойное русло. И дать, наконец, этому молчаливому омеге высказаться.       Феликс и сам закипал от несправедливости, которая царила за переговорным столом. Отец Хёнджина не давал своему сыну возможности говорить, а мать смиренно и скучающе обращала свой взор к окну, даже не пытаясь вникать в дискуссию.       После того, как Хёнджин рассказал о южном склоне, Феликс снова почувствовал персиковую свежесть, а затем какой-то пленительный, гораздо более сладкий аромат, напоминающий персиковое варенье.       Теперь же, когда он вновь сталкивался с омегой взглядами, то ощущал, как щёки заливались краской, а в груди разгорался какой-то плохо контролируемый пожар.       — Никогда бы не мог подумать, что у этого омеги такой мощный запах, что даже блокаторы не справляются, — поделился Феликс с Минхо.       После долгих переговоров они решили исследовать уютные узкие тропинки в роскошном королевском саду вдали от чужих глаз и ушей.       — Запах? О чём ты?       — Ну, разве ты не заметил? Хёнджин, он… Он же весь — ходячий феромон. От него пахло персиком, чем-то сладким, словно мёд и… — Феликс осёкся, с недоумением глядя на брата.       Минхо остановился возле какого-то дивно благоухающего кустарника и серьёзно посмотрел на Феликса.       — Я ничего особенного не почувствовал, — сказал он, всматриваясь в чужое лицо.       — Но… почему тогда я… Как это возможно, Минхо? — Феликс выглядел крайне растерянным, словно его застали врасплох за чем-то неприличным.       А ведь он всего лишь почувствовал запах незнакомого омеги. И ничего более.       — Насколько я помню, гон у тебя ещё не скоро, — спокойно продолжил старший. — Но я слышал, что обострение обоняния случается в присутствии истинной пары. Альфа может улавливать запах омеги, несмотря на блокаторы. В обратную сторону тоже работает. Ещё может случиться ложный гон или течка. Ну, временное недомогание, которое можно снять, если истинная пара выпустит свои феромоны.       Феликс не мог поверить своим ушам. Его глаза напоминали два фарфоровых блюдца, а рот приоткрылся в безмолвном удивлении.       — Это какая-то чушь. Такого просто не может быть. Я в это не верю! Стой… И ты так спокойно об этом говоришь?! — не выдержал Феликс.       Минхо пожал плечами.       — А что ты хочешь услышать? Я лишь сказал то, что знаю. Я не утверждаю, что мои слова — истина, — невозмутимо ответил он. — Но разве тебе никогда не нравился Хван? Помнится, ещё совсем юношей ты проявлял к нему вполне здоровый для альфы интерес.       — Но это же Хваны, Минхо, — капризно протянул Феликс. — Его отец мне голову с плеч снимет, если я хоть пальцем к этому драгоценному омеге прикоснусь. Ты же сам говорил, что его готовят в мужья для кого-то из очень древнего и благородного рода. А про нашу семью и говорить не приходится. Старший Хван считает, что мы бестолковые самозванцы. Грязь из-под ногтей, — голос Феликса болезненно дрогнул.       — И как это связано? По-твоему, высшим силам есть дело до каких-то там благородных родов и придворных статусов? Если пара истинных встречается, этот союз создан не людьми, а послан судьбой. Ты можешь сколько угодно доказывать, что способен полюбить кого-то ещё. И даже пытаться это сделать, как мать Хёнджина. Но только потом не нужно удивляться, что род вымирает.       Этот разговор заронил зерно сомнения в юной душе Феликса. Конечно, он и в ночных кошмарах представить себе не мог, что омега из семьи Хванов может оказаться его истинной парой. Альфа отчаянно старался отгонять подобные мысли.       Но в момент, когда он почувствовал чужой жар, чужую боль и горечь чужих феромонов, то просто не смог пройти мимо. Он прекрасно помнил о том, что Минхо рассказал ему насчёт ложной течки, но не стал говорить об этом Хёнджину. Просто сделал то, что помогло облегчить страдания омеги.       Для них обоих будет лучше навсегда забыть о тех минутах в ванной. Может быть, когда они разъедутся, всё снова вернётся на круги своя? Феликс действительно очень надеялся на такой исход.       Однако наступил новый день для переговоров, и альфа с горечью осознал, что всё почему-то снова играет против него.       Сегодня запах омеги ощущался уже не просто лёгким дуновением ветра. Он превратился в бушующий ураган, плотный и обволакивающий собой всё окружающее пространство. И Феликс очутился в эпицентре этого урагана, совершенно без понятия, как этому противостоять.       Он уже разглядывал Хёнджина без прежней осторожности и время от времени ловил на себе гневные взгляды старшего Хвана.       Разговор уже давно перешёл в весьма враждебное русло, потому что интересы двух семей неизбежно сталкивались, хотя они ещё даже не начали совместную работу.       — Вы должны отыскать нужные материалы и доставить их в кратчайшие сроки, потому как любые промедления могут стоить нам безопасности границ! — прогремел отец Хёнджина, с трудом сдерживаясь в выражениях.       — Господин Хван, я попрошу вас не забывать о том, что мы не отвечаем за качество дорог в близлежащих землях, и если отправить слишком крупную поставку без проверки, это может спровоцировать ещё большее ожидание, — ловко парировала мать Феликса.       — Может потребоваться ремонт некоторых участков тракта близ границ. Ямы на старых дорогах нельзя недооценивать, — подключился отец Ли.       — Значит, нужно немедленно связаться со старостой ближайшей деревни. Кто-то же должен за это отвечать? — не унимался Хван.       — Мы готовы взять на себя расходы на восстановление задействованных участков. Дело не в деньгах, господин Хван, — мягко ответила альфа.       — Госпожа Ли, прошу меня простить, но это вы мне говорите, что у вас дело не в деньгах? Верится с трудом, — ядовито выплюнул мужчина.       Феликс и Хёнджин, оказавшись по разные стороны баррикад, не решались влезать в разговоры старших. Обстановка и без того накалилась, и оба, кажется, почувствовали кратковременное облегчение от того, что никто больше не обращал на них особого внимания, в отличие от вчерашнего дня.       Альфа улыбнулся одними уголками губ, в открытую глядя на омегу напротив, но тот лишь холодно отвернул от него своё красивое бледное лицо.       Внимание невольно приковала длинная изящная шея омеги, к которой почему-то невероятно сильно захотелось прикоснуться. И не только пальцами, но и… губами. Что это вообще за мысли?!       Феликс тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на разговорах. Минхо, сидящий рядом всё это время, по-прежнему оставался безмолвным, и Феликс вопросительно уставился на брата. Почему он не участвует в обсуждениях? Это ведь уже далеко не первое появление старшего в королевском дворце.       — …советом старейшин принято решение. Ваши сыновья, Феликс и Хёнджин, поедут в северный гарнизон, где лично встретятся с командиром Ханом и выполнят наши особые поручения. А заодно по пути узнают о качестве дорог. Это как раз займёт несколько дней, пока семья Ли будет готовить материалы для отправки, — голос одного из старейшин прогремел как гром среди ясного неба, моментально возвращая Феликса в реальность.       Повисла тяжёлая тишина.       — Простите, — послышался тихий голос Минхо. Многие из присутствующих вообще впервые услышали, как тот разговаривает. — Нельзя ли мне поехать вместо брата?       Старейшина удивлённо вскинул брови, но ответил спокойно и ровно.       — Нет, господин Ли. Пусть ваш младший брат тоже попробует себя в деле. Посмотрит, что такое армия. Вам будут даны иные поручения, — ответ прозвучал не грубо, но достаточно жёстко.       — Я прошу прощения, — ледяным тоном произнёс отец Хёнджина, вскинув голову. — Правильно ли я понимаю, что омегу отправляют к северным границам с альфой, едва достигшим совершеннолетия?       Феликс заметил, как мужчина покраснел от плохо скрываемой ярости, а глаза налились кровью.       — Господин Хван, ваш сын проявил недюжинные познания в фортификации, так что данное решение продиктовано холодным расчётом, что никак не противоречит вашим известным принципам о превосходстве долга над личными стремлениями. Иногда ради достижения общей цели необходимо объединиться с теми, с кем вы не станете водить дружбу вне этих стен. Не мне вас учить, господин Хван, — отчеканил старейшина, и после этого никто не решался больше вставлять свои замечания.       По окончании переговоров Феликс сразу же потащил Минхо в уже облюбованный уголок сада, где их фигуры скрывали часто посаженные кусты шиповника.       — Минхо, этот омега совсем не так прост, как кажется! Он отвернулся от меня сегодня, хотя я улыбнулся ему. Я просто хотел выглядеть вежливым, — выпалил Феликс, и в каждом слове таилась обида.       — А ты сразу раскис и поплыл, — усмехнулся Минхо. — Может, возьмёшь себя в руки и подумаешь не только о том, какие у него сладкие губы и ровная шея, но и о том, что тебе поручили старейшины?       — С чего ты взял, что я… — пролепетал младший, заливаясь краской до кончиков ушей. Его лицо по цвету ничем не отличалось от макового цветка, алеющего на груди.       — Ты можешь скрывать от кого угодно, но не от меня. Я знаю этот взгляд, Феликс. И будет лучше, если ты попридержишь коней. Такие омеги, как Хёнджин, не терпят несдержанности. Они считают это дурным тоном и распущенностью, даже если твои помыслы чисты, а порывы исходят из самой глубины твоего сердца.       — Ты поэтому попросился вместо меня поехать на границу? Чтобы я по дороге не наделал глупостей, о которых могу пожалеть? — вздохнул Феликс.       — И да, и нет. У меня есть свои причины, которые тебя не касаются. Но раз уж так случилось, я могу рассказать тебе про устройство северного гарнизона. И что за человек их военачальник, чтобы ваше дело пошло быстрее.       Минхо два года назад в свои двадцать проходил военную службу длиной в год, но его тогда распределили в южный гарнизон.       — Откуда ты знаешь этого Хана, если твоим военачальником был Пак Сонхва?       — Феликс, не будь наивным. Всё военное руководство общается между собой. Они не сидят в просторных кабинетах, в отличие от старейшин и короля, а изо дня в день думают о том, как защитить государственные границы. И защищают при необходимости. Его зовут Хан Джисон. Он молод, но получил должность только благодаря таланту и храбрости. Общается просто, так что проблем у вас возникнуть не должно.       — И он… спокойно отнесётся к омеге посреди целого гарнизона, состоящего из альф?       — Это люди чести, Феликс, а не какие-то уличные отребья. Они никогда не тронут омегу, который прибыл с поручением по приказу короля.       Это, безусловно, звучало убедительно, но вот за себя Феликс не мог так уверенно поручиться… И ему было до ужаса стыдно признаться в этом даже самому себе. Не то что брату.       — О чём задумался? — вдруг спросил Минхо, словно почувствовав чужие душевные терзания.       — Да так, — отмахнулся младший. — Знаешь, я почему-то не ожидал такого исхода сегодняшнего раунда, — честно признался он, чтобы хоть как-то сменить тему.       — Старейшины и сами уже устали от этих вечных склок Хванов и Ли. Это мешает сотрудничеству и разрывает придворное общество на два лагеря, которые недолюбливают друг друга и вносят смуту в общественный уклад. Может быть, после этого предприятия с крепостью что-то изменится. В лучшую сторону для всех нас.       — Ты правда на это надеешься, Минхо? И кто ещё из нас наивный дурак в таком случае, — рассмеялся Феликс. — Да старший Хван скорее удавится, чем пожмёт руку кому-то из Ли. А этот омега? Ты вообще видел его надменный взгляд? Я в какой-то момент даже побоялся, что он сорвёт мак с моей груди и растопчет его прямо на глазах у старейшин.       Минхо усмехнулся и покачал головой.       — Не спеши судить о ком-либо по внешнему облику. Страх руководит им сильнее, чем ты можешь себе представить. Благо, что тебе никогда не суждено этого познать.       — Да его презрение за версту видно. О чём уж там судить, — вздохнул Феликс.       Конечно же, он абсолютно резонно решил не упоминать ни свой вчерашний визит в личные покои Хёнджина, ни их неловкий разговор в ванной.       И про меняющиеся горько-сладкие феромоны омеги, дурманящие голову персиковым безумием, он тоже предусмотрительно умолчал.