Тьма Заполярного дворца

Полумрак личной лаборатории Дотторе, скрытой в самых глубоких подземельях Заполярного дворца, всегда дышал холодом металла, резким запахом реагентов и вечной, зловещей тишиной. Но сегодня эта тишина была нарушена совершенно иными звуками — рваным дыханием, глухими стонами и тихим, отчетливым шорохом дорогого шелка. Банкир пришел незадолго до полуночи, якобы для обсуждения нового бюджета на исследования. Но едва тяжелая дубовая дверь захлопнулась, все отчеты и сметы полетели прямо на каменный пол. Сейчас Дотторе сидел на краю массивного рабочего стола из темного дерева, среди раскиданных чертежей и колб, которые едва заметно позвякивали от каждого движения. Его верхняя одежда была бесцеремонно сброшена на пол. Белая рубашка Второго Предвестника была полностью расстегнута и спущена с плеч, удерживаемая лишь узкими рукавами на запястьях, обнажая бледную, покрытую тонкими шрамами от старых экспериментов грудь. Панталоне стоял между его разведенных бедер, прочно удерживая Дотторе за талию, и его ладони в тонких черных перчатках медленно, сжимающим движением поднимались вверх по бедрам ученого, сминая ткань брюк. — Твоя одержимость работой когда-нибудь погубит тебя, Доктор, — прошептал Панталоне, поднимая взгляд. На его лице не было и следа привычной вежливой маски; глаза горели темным, собственническим голодом. Дотторе тяжело дышал, запрокинув голову назад. Его маска давно валялась где-то среди бумаг, и теперь его лицо, обычно скрытое от всего мира, было полностью открыто. На бледных щеках горел лихорадочный румянец, а синие локоны взмокли и путались, липнув ко лбу. — Замолчи, Панталоне... — хрипло, почти с рычанием выдохнул Дотторе, резко подаваясь вперед и вцепляясь пальцами в плечи Банкира. — Меньше слов. Сделай то, зачем пришел. Панталоне лишь низко, гортанно усмехнулся, принимая этот вызов. Одним резким, властным движением он потянул Дотторе на себя, заставляя его соскользнуть с края стола, и тут же прижал спиной к холодной стене лаборатории. Контраст между ледяным камнем позади и обжигающим, плотным теплом тела Панталоне заставил ученого судорожно выдохнуть, выгибаясь навстречу. Девятый Предвестник действовал без капли деликатности, но с пугающей, расчетливой точностью. Свободной рукой он бесцеремонно расстегнул брюки Дотторе, избавляясь от мешающей одежды. Его пальцы, защищенные гладкой кожей перчаток, скользнули вниз, уверенно и требовательно лаская уже горячее, возбужденное тело Доктора. Дотторе резко вскрикнул, этот звук утонул в глубоком, влажном поцелуе, которым Панталоне тут же заткнул его рот. Банкир целовал его жестко, сминая губы, пробуя на вкус его стоны, пока Дотторе слепо и яростно отвечал на этот напор, сплетаясь своим языком с его. Ученый почти полностью потерял контроль над ситуацией — то, чего он никогда не позволял себе в трезвом уме, но здесь, в руках Панталоне, это безумие приносило высшее наслаждение. Когда Панталоне отстранился, между их губами протянулась тонкая нить слюны. Он тяжело дышал, его очки слегка сползли на переносицу. Опустившись на колени перед Дотторе, Банкир поднял на него темный, затуманенный страстью взгляд. — Твое тело — самый интересный объект для инвестиций, который я когда-либо видел, — тихо произнес Панталоне, и в следующий миг его горячие губы и язык обхватили плоть Дотторе. Ученый резко вздрогнул, его пальцы намертво впились в черные волосы Панталоне, сжимая их до боли. Голова Дотторе бессильно откинулась назад, стукнувшись о каменную стену. Каждый толчок языка Панталоне, каждое уверенное движение его губ выбивали из легких остатки воздуха. Доктор хрипло, несвязно ругался, перемежая проклятия со сдавленными, глубокими стонами, которые эхом разносились по пустой лаборатории. Панталоне двигался ритмично и безжалостно, доводя ученого до предела, прекрасно зная все его уязвимые точки. Когда Дотторе начал мелко дрожать, а его бедра судорожно подались вперед в поисках разрядки, Панталоне резко отстранился, заставив Доктора разочарованно и злобно зарычать. — Панталоне, черт тебя дери... — прохрипел Дотторе, едва удерживаясь на ногах. Но Банкир уже поднимался, быстрым движением освобождая собственное напряженное естество. Он заставил Дотторе снова опереться на край стола, разворачивая его спиной к себе и грубо прижимая лицом к разбросанным чертежам. Дотторе тяжело уперся ладонями в дерево, его ягодицы были высоко приподняты, подставляясь под тяжелый, горячий пах Банкира. Без лишних прелюдий, Панталоне вошел в него одним мощным, глубоким толчком. Лабораторию прорезал громкий, сорванный крик Дотторе. Его пальцы судорожно скрючились, сминая и разрывая плотные листы бумаги с чертежами. Панталоне замер на секунду, давая им обоим привыкнуть к этой невыносимой, острой полноте, а затем начал двигаться — быстро, резко, вбиваясь в податливое тело ученого со всей накопившейся страстью и доминированием. Каждое движение Панталоне было актом обладания. Он забирал себе этого безумного гения целиком, заставляя его подчиняться, ломая его гордость и превращая его в чистый, вибрирующий комок ощущений. Дотторе больше не сдерживался. Он стонал громко, хрипло, навзрыд, выгибая спину под каждым толчком. Прохладный воздух лаборатории обжигал его вспотевшую кожу, но внутри него полыхал настоящий пожар. Панталоне наклонился ниже, прижимаясь своей грудью к его спине, и его зубы больно прикусили чувствительную кожу на шее Дотторе, оставляя там багровый, наливающийся кровью след. Темп становился безумным, граничащим с грубостью. Стол ходил ходуном, колбы на дальних полках звенели в такт их яростным движениям. Дотторе чувствовал, как внутри все сжимается от сладкой, невыносимой боли, приближая их обоих к неизбежному финалу. Панталоне перехватил руки Дотторе, прижимая их к столу и сплетая свои пальцы с его. Последние толчки были самыми глубокими и быстрыми. С громким, протяжным стоном Дотторе излился прямо на испорченные чертежи, его тело забилось в сильных спазмах. Секундой позже Панталоне с хриплым рыком кончил глубоко внутрь него, содрогаясь и крепко прижимая ученого к себе. Они оставались в таком положении еще долго, тяжело и синхронно дыша в опустившейся тишине. Панталоне медленно отстранился, позволяя Дотторе бессильно опуститься на стол среди разбросанных бумаг. В этой темноте, среди хаоса разрушенной лаборатории, они оба знали, что завтра снова станут холодными расчетливыми Предвестниками. Но шрамы на теле Дотторе и следы от зубов на его шее еще долго будут напоминать о том, кому на самом деле принадлежит этот безумный ученый.