À la recherche du temps perdu

      Одна сигарета. Вторая. Их дымные трупы покоятся в братской могиле из толстого стекла. Она расположилась прямо на подоконнике, по соседству с более крупным сосудом из того же материала — бутылкой. Они чем-то схожи: одинаково необходимы, одинаково прочны, но ещё больше в них разного — размер и наполненность. Пепельнице всё сложнее вмещать в себя окурки, а бутылка, напротив, довольно усмехаясь, всё пустеет и пустеет. Но не место ехидству. Их вечер тоже будет разным. Одна — отправится в мусорное ведро, другая же, выплюнув поверх неё яд, как если бы месть могла её успокоить, окажется в раковине для ежедневной помывки. Единственное, что печально — до этого ещё очень далеко. Владелец не спешит заканчивать ни своих, ни их мучений. По крайней мере, пока кровь и лёгкие не наполнятся отравой в достаточной мере, чтобы заглушить пчелиный рой мыслей в голове. А пчёл в этом улье было действительно много, он слышал их шумом в ушах. А, быть может, на самом деле это трещал неисправный старый телевизор. Совсем недавно на его экране чёрно-белыми кляксами вспыхивали разрозненные воспоминания. Их главный герой в какой-то момент протянул к владельцу руки, преодолел границы пространства и сомкнул пальцы на его шее. И душил, душил, пока из глаз жертвы не пойдут слёзы, пока ком в горле не заставит издавать уродливые хрипы. Да, воспоминания именно так и душат. Поэтому пришлось перенастроить мозг, переключиться на другой канал, вернуться к пустоте и вечному треску.

Стало бы благословением вечное забвение, дарующее покой и умиротворение.

За окном за крыши домов многомиллионного города уже заходило солнце. Его лучи скользили по комнате медленно и нежно, согревая стекло, частично ободранные обои дешёвой квартиры, все попранные временем поверхности изношенной мебели и их обладателя. Но терпеть вторжение чего-то светлого в свою жизнь юноша не стал. Закрыл чёрные шторы, упал на постель, для верности накрыл глаза предплечьем и тяжело выдохнул.

***

На столе лежит медкарта. Кто решил, что вести бумажный вариант такой документации в современном мире вообще имеет смысл, если существует куда более надёжный вариант в лице компьютера? Ладно, придётся работать с тем, что есть. Пациент поступил в больницу несколько недель назад с черепно-мозговой травмой средней тяжести уже без сознания, после первичного осмотра был практически сразу отправлен в реанимацию для стабилизации в связи с сопутствующими заболеваниями и ушибами. В сознание пришёл спустя несколько часов, но не был способен коммуницировать, практически сразу отключился вновь. Это повторялось несколько раз к ряду, сопровождаясь рвотой и дезориентацией в пространстве. Спустя неделю — пациент переведён в одиночную палату в связи с резким улучшением физического состояния. На данный момент остаётся в сознании. Стабилен. Амнезия. Чтение прервалось стуком в дверь кабинета. Врач насилу отвлёкся от удивительной истории болезни, встречая взглядом вошедшую к нему медсестру. — Господин Вельт, прошу прощения, что отвлекаю от работы, но главврач просил передать, чтобы Вы лично изучили историю болезни Келуса. Он считает, что оснований для его удержания в больнице уже нет, более того, на отделении не хватает мест для срочных больных, — девушка начала отчитываться сразу же, стоило ей зайти, заложив руки за спину. Её чёткая манера изложения напомнила мужчине о военном госпитале и удивительной выправке работающих в нём женщин, которых он беспредельно уважал. Поэтому и сейчас не решился отчитывать нарушительницу за вторжение в кабинет. Ведь на стук он не отвечал согласием. — Я так понимаю, главврач уже просмотрел его историю болезни и сейчас хочет от меня только согласия с его личными умозаключениями, верно? — Вельт вновь обратил взгляд к медицинской карте больного. — Действительно, за считанные дни показатели этого юноши стали лучше, но, раз уж меня назначили его лечащим врачом, я скажу так: я не рекомендую Келуса к выписке. Одни лишь анализы не могут быть надёжным доказательством его выздоровления, нужно провести ещё раз МРТ и... — Главврач ожидал, что Вы так ответите, поэтому просил передать, что, в случае Вашего отказа, у Вас будут проблемы. Вас назначили лечащим врачом так внезапно как раз потому, что предыдущий врач тоже давал отказ. Причём, очень резкий. — Что, если у мальчишки случится рецидив? — Строго прервал её мужчина. От этого диалога он начал заметно раздражаться. — Это будет зависеть уже от того, успеет ли к нему приехать скорая помощь, чтобы вновь отправить в больницу, — тяжело вздохнула медсестра, будто сдерживая в себе желание вольно высказать своё собственное мнение по этому поводу. — Как минимум, так сказал главврач. Вельт заметил огонёк сомнений в её глазах, но давить не стал. Человек её должности вряд ли сможет что-либо изменить в устройстве этой больницы, где последнее слово всегда остаётся за тем, кому не достаёт эмпатии. Тяжело травмированных людей можно перевести на другое отделение, в другую больницу, но никак не просто выписать, выкинув больного вшивым псом на улицу. Но белые кабинеты и коридоры нуждались в куда большей крови, в больших травмах, в более толстых кошельках родственников больных. А за лечение Келуса копились долги. Быть может, он ещё и сирота. — Я понял. Но прежде, чем выписать его, я бы хотел лично с ним поговорить, — мужчина стянул с лица очки и помассировал пальцами переносицу, морщась, будто от сильнейшей головной боли. — Вечерний осмотр показал, что он стабилен, верно? Какая у него степень потери памяти? — Помнит только своё имя, раннее детство и то, что поступал в университет. Базовые учебные знания и знания о мире, способность к подсчётам, чтению и правописанию сохранены. Также мы не нашли никаких сведений о родственниках, скорее всего, он сирота. — Я понял, — Вельт вновь вооружился оправой и незамедлительно поднялся с компьютерного кресла. По инерции оно провернулось и одиноко застыло, провожая своего врача. Свет в кабинете очень скоро погас, дверь закрылась. Стало очень тихо. Тишина — это всегда катализатор. Под её давлением разрастается внутренняя речь, развиваясь лентами или прорастая древом в самое основание воспалённого мозга. В науке доказано, что отследить её намеренно невозможно: она возникает в голове обрывками фраз, мест, звуков, запахов, ощущений. Эта речь существует в потоке и постоянном изменении, деформации. В самой причудливой форме. Как только мы сосредотачиваем внимание на ней, она моментально облекается в слова, сформулированные языком мысли, готовые к озвучиванию. Но мысль будет достаточно пуста, если ты не помнишь. Если для построения речи нет достаточных оснований. И тишина станет проклятием. Пробел в уме нуждается в заполнении чем-то снаружи, но никак не пустотой. Поэтому Келус мучился. Он уже мог спокойно сидеть на постели, любоваться стройными деревьями и вышками домов за окном, мог рассказать историю этого города и добавить, что он точно-точно живёт в нём с детства. Там, за углом, есть кофейня. Её вывеска горит огоньками даже днём, они добавляют цвета зелёным лианам, обвивавшим колонны у входа. В ней продают очень вкусный кофе, особенно с карамельным или мятным сиропом, и нигде не найти чизкейка вкуснее, чем у них. Когда-то юноша ходил туда вместе с [...]. Если оттуда пройти прямо по улице — справа откроется вид на длинную набережную реки, по которой то и дело снуёт речной транспорт. Келус может заверить, что вода в ней холодная и немного солёная, в сущности, достаточно грязная, городская. Он многое помнит об этих местах, во многие из них хотел бы вернуться. И кофе вкуснее местного разбавленного компота. И на свежем воздухе дышится легче. Но каждая эта мысль — только сухой пейзаж, лишённый глубины — живых ассоциаций. С этими описаниями он не оказывается непосредственно связан, а потому кажется сам себе чужим. Вроде бы он там был, но что там действительно происходило? Точно ли вообще то, что он — был? Что вгоняло его в тоску, помимо отсуствия разговора с кем-нибудь, дабы заполнить сводящую с ума тишину, так это его собственные вещи. Ему отдали свёрнутый чёрный плащ и брюки сразу после перевода в палату, и уже тогда юноша еле сдержал рвоту от въевшегося в ткань аромата табачного дыма, будто сам этот плащ сплетался из дымчатых нитей, а оттого казался безупречно лёгким. Чувствовались в нём и нотки помойного ведра, конечно, но больше минуты удержания вещей в руках Келус не вытерпел. Поспешно закинул их в комод у койки и старался дверцу больше не открывать. Больничная белая футболка и штаны куда комфортнее и приятнее. А в плаще и штанах было пусто. Ни телефона, ни денег, ни каких-либо данных о нём самом. Карманы были полностью пусты, с редкими крошками грязи и комочками бумаги порванных выцветших чеков. Вряд ли он надевал это безобразие в университет. Внезапно тишина прервалась скрипом отворившейся двери. Деревянный прямоугольник со вставленным в него прозрачным стеклом ударился о стенку по-соседству по вине прилагаемой к нему силы. Сердце юноши мгновенно затрепетало. Ведь это прекрасно, когда дверь открывается, а не запирается на ключ. Дверь — всегда символ перехода в какой-то новый этап, в какое-то новое помещение. Это дарует разнообразие, создаёт спасительный шум. И, ему на радость, в палату залетает сразу четверо: два юноши, девушка и копна воздушных улыбающихся шариков, в лицах которых Келус узнаёт смайлики из мессенджера. Но только лица смайликов он и узнаёт. К сожалению. К собственному разочарованию. Вдруг начинает казаться, что эти люди перепутали палату. Наверное, это не к нему. — Келус! — Чуть не в унисон, с разной тональностью в голосах, восклицают эти трое. Девушка с розовыми волосами и в голубой бесформенной толстовке тут же выпускает шары из рук и мчится к нему, нападая на юношу с крепкими объятиями. Келус успевает лишь шокированно проводить взглядом надувные шары, ударившиеся макушками своих голов о потолок. — Я думала, мы тебя потеряли! Я так рада! Следом за ней, но более спокойно, проходят к койке больного два юноши, с первого взгляда кажущиеся противоположностями. Один — брюнет в белой футболке и чёрных джинсах, второй — белокурый, но в чёрной рубашке и серых классических брюках. И несмотря на свой спокойный вид, по их глазам, тронутым печалью и толикой неловкости, Келус понял: он важен им. Именно он. Наверное, это были его друзья. — Март, не переусердствуй, — по тихому голосу белокурого чувствуется, что он боится даже дышать в этой палате. Он становится с другой стороны от койки, частично закрывая собой окно. Солнечный свет вдруг собирается ореолом вокруг его фигуры, точно очерчивая силуэт спустившегося на землю ангела. — Врач сказал, — его речь вдруг оказалась обращена к больному, — что ты ничего не помнишь. Это правда? Эти слова заставляют напрячься не только второго юношу, что неловко остановился у конца койки, но и Март. Девушка внезапно обрывает объятия, вместо этого — ловит больного ладонями за щёки, пристально вглядывается в его лицо, как если бы только по расширенным от недоумения глазам можно было подтвердить или опровергнуть поставленный диагноз. — Нет, не смотри на меня так, — её голос становится тоньше, почти надрывается, — ты не можешь ничего не помнить! Мы ведь уже как год учимся вместе! Через столько всего прошли! Помнишь, как мы на вступительной церемонии своровали у одного из студентов зонтик, потому что внезапно пошёл дождь? А когда преподаватель увидел, что ты спишь на лекции, и заставил тебя переписывать всю научную работу, по которой он эту лекцию выстраивал!? А ведь там было пятьсот страниц! И ты переписал! Но этот частичный пересказ счастливых студенческих будней не скрасил обстановку. Чем сильнее недоумевал Келус, тем мрачнее становились лица его друзей, пока помещение вновь не наполнилось оглушительной тишиной. Чувствуя, что он должен что-то сделать, юноша изобразил мягкую улыбку и осторожно коснулся ладонью плеча Март. Она же медленно опустила руки, села, склонив голову вниз и, кажется, собиралась заплакать. Но вместо слёз кусала губу и хмурилась, мучаясь этим внутренним желанием, которое всё никак не доходило до пика для окончательного нервного срыва. — Я действительно ничего не помню, — Келус впервые услышал свой собственный голос за долгое время. Нежный, спокойный. В горле тут же запершило, во рту стало сухо, хотя он произнёс всего несколько жалких слов. — Но если со мной будут друзья, то память восстановится быстрее, верно? — Его губы тронула улыбка, а в мыслях зародилось сомнение. Ведь он врёт. Врёт, потому что не знает этих людей, не испытывает к ним чувства привязанности. Знает только, что должен испытывать, чтобы не ранить их. И не знает, что было бы менее жестоким по отношению к ним: врать, вогружая на себя обязанность дружбы, или оставаться равнодушным. В сущности, ложь — наиболее простой путь, подкрепляемый и радостью от возможности хоть с кем-нибудь поговорить. — Звучит вполне разумно, — впервые подал голос брюнет, опираясь руками на спинку койки у подножья. — Если тебя будут окружать только знакомые до травмы люди, вещи и помещения, есть шанс, что воспоминания начнут постепенно возвращаться. — Правда? — Глаза Март вдруг загорелись всполохами надежды и внезапного воодушевления. — Тогда мы обязаны посетить все-все-все места, в которых были за весь год! Я составлю список! Прямо сейчас! — Без промедлений в её руках оказался уже не Келус, а смартфон. — Я надеюсь, в твой список не входит то заброшенное здание, в которое ты потащила нас на хэллоуин? — С нотками сомнения уточнил белокурый. Но Март не успела ответить, как Келус её опередил: — Но... это... можно вы мне напомните свои имена? — Юноша вновь криво улыбнулся, в большей степени от неловкости происходящего. Тем не менее, просьба никого не смутила, скорее вызвала улыбки на лицах. Быть может, это спровоцировало у ребят какую-то ассоциацию. — Я Март! Это Дань Хэн, — она ткнула пальцем в брюнета, — а это Воскресенье, — палец переместился в сторону белокурого, — а все вместе мы — «Безумная четвёрка»! — Последнее можно было и опустить, — тяжело вздохнул Дань Хэн, опускаясь на край койки и случайно придавливая Келусу ноги. Пришлось их подобрать чуть ближе к себе, попутно случайно пихнув Март коленками. Облепили, никуда не деться. Это его койка или как? — Почему «Безумная четвёрка»? — Любопытство не переломить так же легко, как его череп. Правда задавать вопрос пришлось, усердно подтягивая к себе ноги и пытаясь не запутаться в лианах белоснежного одеяла. Итог: уселся, обняв колени. Самая безопасная поза, чтобы и самому не пострадать, и никого не ранить. — Это как «Великолепная»? — Потому что мы любим пакостить в университете! — Рассмеялась Март, внезапно подмигивая и показывая язык. — А точнее ты, ты любишь пакостить, — дополнил ответ Воскресенье, складывая руки на груди. — Келус тоже любит, — Дань Хэн мягко улыбнулся в ответ на удивлённый взгляд товарища, — но, сказать честно, мы уже привыкли к вашим выходкам. Да и, пока вы остаётесь в рамках закона, ничего страшного в этом нет. Главное, чтобы вас двоих не исключили. Март однажды сбила бейсбольным мячом парик с головы декана. Это было очень близко, — Келус не сдержал усмешки от таких подробностей. — Он сам виноват, что на площадку во время моей тренировки выбежал! — Девушка обиженно надулась, вновь отвлекаясь на смартфон. — А, — Совершенно машинально она открыла новостной паблик, — пишут, в нашем районе бандитские группировки вновь активизировались. Советуют не сокращать пути узкими переулками и держаться на широких улицах, где много людей. Только в этот раз они прессуют не простых людей..., — товарищи моментально склонились вместе с ней над экраном смартфона. Даже Келус не сдержался. — ...А друг друга? — Видимо, началась война за территории? — Серьёзным тоном вынес своё предположение Дань Хэн. — Но что тогда стало катализатором? Они с момента появления не вступают в конфронтацию, — усомнился Воскресенье. — Да они просто придурки! — Подытожила Март. — А кто это, эти бандиты? Я не помню, чтобы в нашем городе такое было, — смутился Келус, пальцами зарываясь в волосы на затылке. Он действительно мог многое рассказать о городе, но никаких воспоминаний даже о возможности существования каких-то бандитских группировок у него не было. Вот только странное чувство возникло теперь в связи именно с этим пробелом в памяти. Гадкое, вязкое, как болото. Так можно утонуть. Мхом и грязью вдруг облепляются лёгкие, дышать становится тяжело, небо над головой затягивается грунтом, он давит. И словно только тело знает что-то, чего не может вспомнить травмированный мозг. — Слухами голова Март полнится, — изрекает вдруг Дань Хэн, — и только всему остальному миру неизвестно, что это за люди. Никто не знает ни их лиц, ни имён, только то, что у них точно есть влиятельная крыша, а иначе они бы уже были за решёткой. Кто-то считает, что они просто разбойники, преступники, а кто-то думает, что с помощью них устраивают разборки корпорации — так сказать, скидывают на них всю грязную работу. Но, опять же, это лишь слухи. — Существует также версия, что эти бандиты — на самом деле мафия, поэтому их не трогают! — Заговорщеским шёпотом добавила Март. — Люди боятся даже говорить о них! — Кхм, — компания друзей моментально вздрагивает от громкого кашля, не принадлежащего ни одному из них. Все четверо синхронно реагируют на звук и оборачиваются ко входу в палату. А там, подпирая плечом косяк двери и сложив руки на груди, стоит мужчина в белом халате. Его очки в белом свете больничной лампы опасно поблёскивают, и даже ручка, зацепленная за нагрудный карман, вдруг приобретает тревожные визуализации в головах молодых людей: ручка тоже может быть холодным оружием! Убедившись, что привлёк внимание, врач проследовал в центр помещения, попутно убирая руки в карманы брюк, чтобы детишки лишний раз чего не нафантазировали. Но было поздно, Март уже представила, как он вытаскивает из штанов кучу канцелярских кнопок и раскидывает их по всему полу, чтобы никто точно не смог сбежать. От таких мыслей девушка и подрывается с места, стоит врачу раскрыть рот, чтобы хоть что-то сказать. — Я Ваши канцелярские кнопки все соберу и подброшу Вам в кофе! — Вопит она на всю палату, шокируя не только врача, но и своих друзей. Дань Хэн на фоне тяжело вздыхает и накрывает ладонью лицо. — Не знаю, что происходит у Вас в голове, юная леди, — спокойно отозвался мужчина, — но меня зовут Вельт Янг и я новый лечащий врач Келуса. Мне нужно провести осмотр, поэтому, не могли бы вы покинуть помещение? Более того, разговоры о стрессовых вещах, особенно, таких, как бандиты и их группировки, вашему другу сейчас противопоказаны. — А скоро его выпишут? — Девушка требовательно вздёрнула подбородок, тогда как Воскресенье и Дань Хэн уже двинулись к выходу. — Это как раз и покажет сегодняшний осмотр, — холодно отрезал Вельт. — Покиньте помещение. Тик-так. В больничном коридоре пахнет хлоркой, металлические стулья вдоль стен холодят и явно не подходят под свой функционал — слишком жёсткие. Квадраты напольной плитки превращают поверхность в страницы клетчатых тетрадей, в которых Дань Хэн безукоризненно вёл конспекты. В отличие от Келуса, он никогда не выходил за красные поля, не пропускал лишних строчек или, наоборот, не писал мелко на каждой. Его почерк был идеально ровным, не скакал и не превращался в какой-то момент в каракули от того, что владелец неизбежно засыпает. Написать бы на этом клетчатом полу неизменно аккуратно и размеренно, как сильно он ненавидит этот мир, как ему хочется вцепиться пальцами в собственные волосы и рвать их, будто сорняки с огорода. Написать, как больно видеть в глазах именно этого человека роковое неузнавание. Из них двоих только он — хранитель тех воспоминаний о моментах, что навсегда изменили бы их жизнь. Первое неловкое рукопожатие при знакомстве, столкновение пальцев при передаче одноразового стаканчика с кофе в кофейне, долгие взгляды, привязанность, прикосновения невзначай. И переплетённые пальцы, когда один из них уснул. Прикосновение к губам, на удивление, взаимное. Улыбаться в поцелуй было странно, но Келус часто смеялся — это лёгкое прикосновение показалось ему щекоткой. Они так и не обсудили это, не успели. А теперь — бестолково ошеломлённый взгляд золотых глаз. Так золотыми пиками Дань Хэна пригвоздили к стене. Он висит и болтается, беспомощный. Чужой. Неузнанный. И только его сердце теперь сбивается с ритма. Только он — помнит. Ведь это был их секрет. — Как думаете, он правда всё вспомнит? — Март тяжело вздохнула. — Было бы лучше, если бы этого не произошло. Как минимум, целиком, — отозвался Воскресенье, откинувшись на спинку сиденья, — тогда у нас ещё будет шанс спасти его. Он действительно ничего не помнит. И это правда больше плюс, Март, чем минус. — Но он не помнит вообще, вообще ничего! — В отчаянии лепечет девушка. — Как сделать так, чтобы он вспомнил всё, но частично! Убрать какие-то неприятные детали и всё! — То есть заставить его вспомнить только то, что выгодно для его спасения, — вздохнул Воскресенье, — я понимаю. Но память — это цепь, одно прикрепляется к другому. Единственное, что мы можем — это только контролировать его перемещение и ограничивать пространствами, в которых не происходило ничего, связанного с Фаеноном. — Да, — выдержав паузу, подтверждает Дань Хэн, протерев ладонями холодное лицо и сбросив с себя сожаление об утраченном времени, — согласен. И даже если он вспомнит всё, к этому моменту мы уже можем пробудить в нём совсем иной взгляд на всё произошедшее.

***

Дым поднимается к потолку и растворяется в воздухе. Он причудливо вьётся, не замирая ни на секунду. Сигарета оказывается затушенной о поверхность кожи на руке. Больно. Останется ожог. Но сокровенная мечта остаётся прежней — навеки выжечь память. Затушить окурок о мозг, чтобы всё умерло и стало ничем. Потому что это будет блаженнее, чем лежать нагим в постели чужой квартиры. — ... Стало бы благословением вечное забвение ♪