После драки

Варна любила наблюдать, как Дарий обращается с оружием. Быстрый, смертоносный, он разил тварей с лёгкостью мёртвого. Это красиво. Но было что-то такое в том, как он чистил оружие после хорошей драки. Дарий всегда брался за дело обстоятельно. Дождался спокойной ночи, ближе к рассвету, у костра близ речушки, готовил всё разом, чтобы ничто не отвлекало от привычного ритуала. Садился, раскладывал всё, что есть – косу и серпы в один ряд — готовил влажную и сухую тряпицу, скребок и две смеси — одну вонючую, из масла и жира, и другую, сухую и черную, как ночь в глухом лесу. И словно забывал обо всем. А Варна глаз не могла оторвать. Осторожно, будто какую драгоценную безделицу, брал первой косу. По-хозяйски осматривал со всех сторон, хмурился, если видел огрех или новую царапину. Первым делом чистил, оттирал тряпицей — и где только брал, тьфу ты, новую — от грязи и крови узкое лезвие, каждое звенье цепи на другом конце проходил уверенным движением. Глаза блестели в рыжем свете огня, тонкий рот искривлен в лёгкой усмешке. Не говорил ведь совсем, шельма, а ей будто пел. Время останавливалось и застывало, и Варна вместе с ним. Чистую сталь отводил на расстояние вытянутой руки — проверял работу — и удовлетворённо кивал. Значит, первый шаг сделан. Потом брал скребок. Да тут не любой подходил, в меру жёсткий, в меру мягкий, чтобы не повредить лезвие да остатки грязи убрать. С нужной силой нажимал, напрягались голые руки — красивые были бы, ан мёртвые. Не вздувались вены, не выступал пот — а ведь все равно живее обычного виделся ей в такие минуты. От усилий Дарий губу закусывал. А у неё сердце куда-то вниз ухало. Потом на колени клал свою любимицу, брал банку с вонючей смесью — до неё и то запах дошёл, а он и не скривился — обмакивал кончик другой, сухой, тряпки, чтоб немного взять, и от основания к кончику втирал жижу в сталь. Серьёзно, внимательно, с двух сторон тонким слоем промазывал, чтоб ни клочка не пропустить. До блеска натирал. В собственном странном ритме: быстро — медленно — быстро. Вот Дарий неторопливо повёл по участку у основания и сразу же ускорил движения пальцев — а ей тяжелее дышать. Почему ночью в лесу так душно? Он снова оставил косу подальше — полюбовался переливами чистого лезвия. А она — им. В этом свете его кожа казалась не пепельно-серой. Просто светлой, и обязательно тёплой. Хотелось подойти, коснуться, проверить — но это обман. Варна знала, как никто. Сейчас, она изучила, Дарий возьмётся за ручку косы — кожаную, но потертую частым пользованием. Широкую, но подходящую — идеальную для него. По ней он проходился содержимым второй банки — смесью золы и масла, втирал, чтоб кожа послужила дольше. Окончив с косой, он брался за серпы. Хватал оба, играл ими, вертя так и эдак. Проверял будто, послушны ли стальные полумесяцы. И всё повторялось сначала. С каждым серпом по очереди. Влажная тряпица. Застывало время. Скребок. Сердце вниз падало. Смесь масляная по лезвию. Душнота овладевала. Зола по кожаной ручке. Кожа на коже. Варне виделось, что также он обращался бы с женщиной. Мягко, осторожно, как юнец боясь навредить неосторожным касанием. Но в то же время сильной рукой правил, направлял, неизбежно приближая к финалу. Не знанием — инстинктом. Но этого ни одной женщине не узнать теперь. Ещё живым принято решение — и никому не переспорить. Смерть только закрепила, что этот мальчишка никому не достанется. Сверкнуло лезвие серпа в лучах костра. Дарий медленно прошёлся по нему кончиками длинных пальцев — ей дыхание перехватило. На краткий миг захотелось стать одним из этих чёртовых серпов. Но затем воспоминания о трех ужасающих днях на мёртвом Дарии снова взяли верх. — Прекращай лобзаться с оружием, мы уходим.