Самый красивый перламутр со дна Сиамского залива

Ёсан не знает, что он тут забыл. Чтобы что-то забыть, нужно что-то для начала иметь, а с этим у него как раз проблема. Но во всём свои плюсы: нет обретения — нет привязки, и вот он, Кан Ёсан, двадцать три года, сидит на скользковатой деревянной скамье и держится за бортик. Всё — в покоцанной красной краске, точно распиленный грейпфрут; где-то слои штукатурки сильно слезли и там их перекрыли заново, теперь на первый взгляд всё ровно, а на ощупь — разнообразно. Ряды скамей как те же бортики, влиты в палубу (судя по нижнему краю, приварены намертво) и едины с ней. И глянцевые плакаты с расписанием отплывов и корявым переводом маршрута с тайской дивной вязи на ровные ряды латиницы и кириллицы; и остроугольные колонны, и даже широкая стойка, заваленная порядком выцветшими спасательными жилетами — всё это едино в своей сущности. Люди здесь чужие. Утром здесь явно мотается транспортная полиция: молодые парни в хлопковой форме орехового цвета; их приближение щекочет разум вживлённым инстинктом «Неужели у меня неприятности?», но они всего лишь просят всех пассажиров надеть жилеты. Ёсан покорно облачается в неповоротливую шершавую текстуру, застёжка работает только верхняя. Спине становится ещё жарче, видимо, жилет не пропускает ни капли воздуха, и Ёсан с сожалением понимает, что майка окончательно промокла. Местная жара после перехода из едва начавшейся весны душит его нещадно. Всё вокруг другое. В потрёпанном кошельке хрустяще-скользкие баты, ведь карты здесь принимают не везде, в приткнувшемся в ноги небольшом чемоданчике жалкие остатки одежды, более-менее носибельной для жаркого сезона, волосы высветлены почти до платины и наверняка умоляют о специальном уходе. Ёсан вжимается в скамью, пока мимо проходят люди — пёстрые, цветастые, радостные. В платьях с игривыми принтами, в панамках, в тончайших куртках с козырьками на капюшонах для защиты от солнца. Много европейцев, особенно славян, и местные тайцы — смуглые, стройные, с мягкими чертами лиц, в джинсах и сандалиях. Есть и явно сотрудники, связанные с туристическим бизнесом, они в несочетающейся купальной одежде, закрывающей всё тело целиком — чтобы не сгорать под палящим солнцем Южной Азии. Они переговариваются, рассаживаются, живут. Ёсан чувствует себя овечкой, забрёдшей в стойло к лошадям — нарочито бледный и теряющийся среди грациозных уверенных в себе скакунов. Жмёт ближе к груди рюкзак и старается ни на кого не пялиться. Ему нужно добраться, только и всего. Нет, правда, сколько же здесь белых туристов… Паром, двухэтажный, бело-красный, сдвигается от причала лишь тогда, когда забивается целиком — не остаётся ни одного свободного места, в девять утра многие стремятся занять сочное место на пляжике, отлежать бока на ещё не слишком раскалившемся песке. С одной стороны от Ёсана две подружки-тайки, обсуждающие что-то на своём чудесном мурлыкающем языке, с другой — пара туристов с грубоватым резким наречием, часто дышащие и водящие вокруг лиц ручными вентиляторами — ещё не привыкли к жаре. Температура воздуха уже плюс тридцать три по Цельсию, а ведь ещё утро. Ёсан и сам мучается, пьёт много воды с непривычки и обливается потом, отчего майка уже чуть ли не врастает в тело, а ноги из кроссовок доставать вообще страшно. Вода качает паромчик, волны сегодня сильные. Вода грязновато-синяя, пахнет моллюсками; Паттайя Ёсану не понравилась — очень шумная, слишком много туристов, чересчур сильные запахи от мусора и еды, и зазывают со всех сторон любых проходящих мужчин, хоть девушки могут и выдохнуть. Ёсан прибыл едва ли вчера вечером, переночевал в уютной гостиничке в спальном районе и затем по туристическому городу вот уже с утра промчался, стараясь не опоздать на отправление — благо, билеты приобретаются на месте, да и паром ходит раз в час, если не чаще. Паттайя провожает их разбросанными тут и там многоэтажными отелями, каменистыми причалами, что облеплены раковинами моллюсков сверху донизу, и большой надписью «Pattaya city» на манер голливудской, низами букв спрятанной в бешено густой зелени. Здесь начало марта — почти пик лета. Здесь вечное тепло и приветливые люди. Ёсан вдыхает и выдыхает, запах песка и чужих духов мешает ему думать. Он растворяется в шуме волн и громкого мотора парома и пытается ни о чём не вспоминать, бездумно наблюдая за движением воды вокруг — из серовато-зелёной она быстро сменяется глубоко-синей, как с картинки, и туристический пыльный город постепенно отступает, скрываясь в сиянии наступающего дня. Дорога длится всего с час, и плавная качка постепенно Ёсана, вымотанного стрессом и тасканиями багажа, убаюкивает. Речи людей вокруг он всё равно не понимает, что ему до чужих радостей и печалей; веки смыкаются сами по себе, голову обретает опору в виде балки, и чуть солёный запах моря оседает в висках, сливаясь с подсознанием и перекидывая ему картинки одна за другой — белые гребни волн, сталкивающихся друг с другом, диковинные жёлтые цветы на невысоких деревьях, откровенно одетые модельной внешности девушки на подступах к сотням уличных баров… Просыпается он от внезапного окатывания водой; прохладная волна накидывается на его спину, как сплошная вуаль, и даже защита жилета не спасает от сырости на коже. Похоже, ветер раззадорил волны и те поднялись; паром по-прежнему безопасен, но нижний из двух этажей прилично поливает по краям. Девушки по соседству радостно смеются, брызгают солнечными зайчиками во все стороны, и поначалу испугавшийся Ёсан чуть улыбается — отчасти это правда забавно. Палящее солнце скоро его высушит, жара уберёт излишки воды с локтей. Зато проснулся. И рядом уже остров! Саму Паттайю не видно с такого расстояния, а остров Лан, он же Ко Лан в качестве нарицательного, уже маячит поблизости, за небольшим отдельно живущим собратом. Покатые невысокие горы, поросшие зеленью, чуть выжженной беспощадным тайским летом, уже встречают туристов; у их подножия видно основной пирс острова, оживлённый и пёстрый. Паром причаливает аккуратно, люди уже толпятся в проходе. Ёсан торопится за ними, оглядываясь на причал, облепленный ракушками, точно чешуёй, и закидывает жилет в общую неразбериху посреди палубы. На высоких точках гор видно человеческие строения — судя по золочёным шпилям и силуэтам, это что-то храмовое. Таиланд — страна, где буддизм переплёлся с индуизмом, о красоте их храмов Ёсан наслышан. На пристани людно. Стоит ступить на площадь с причала, как сразу раздаются оклики — такси здесь спросом не пользуется, а вот байки и тук-туки — те же байки, но с крытыми отсеками для пассажиров сбоку — стоят повсюду, целая армия байков на прокат и их водителей, замотанных во все ткани и предлагающим за высоковатые две сотни бат довести до пляжа «с ветерком». Ёсан вежливо улыбается, отмахивается, чуть кланяется — на него наседают особенно упорно, однако он всё равно их слов не понимает. К тому же, его проинструктировали заранее. Наконец выбравшись из толпы из растерянных туристов и не спешащих местных с чемоданчиками, Ёсан ныряет в узкие улочки. Солнце лупит по глазам, он кое-как отыскивает за скоплением маленьких домиков-полулавочек ещё небольшую площадь, в этот раз выделенную под крупные транспортные средства — например, сонгтео — гибриды автомобилей с автобусами, в кузове которого с комфортом могут разместиться шесть-восемь человек. Скамьи смотрят друг на друга, Ёсан занимает свободное место, вежливо поздоровавшись с водителем и уточнив, куда они едут. — Таваен бич, йес, — отзывается дяденька, пожёвывая что-то. У него тёмные глаза, много пигментации на лице, одежда чистая и опрятная. Люди здесь носят рабочую форму с уважением. Дорога сказывается всё сильнее, и Ёсана почти вырубает в транспорте в ожидании, пока сонгтео набьётся пассажирами; в конце концов, набирается народ, и автомобиль двигается с места, сразу начиная мелко подёргиваться на каменистой кладке дорог. На Ко Лане асфальта, похоже, нет, даже дороги, соединяющие между собой разные части острова, выложены камнями. Это немного странно, но очаровательно. Сонгтео едет в гору, подъём крутой; затем вдоль леса, вдоль склона — Ёсан сидит к нему спиной, оглядывается слегка через плечо, замечая восхищение соседей напротив; там лазурится тёплое море, виден широкий круг самого большого пляжа острова. Просторы отсюда не оценить, а толкаться с другими людьми не хочется, и Ёсан довольствуется видом спуска — он и правда словно на американских горках, настолько здесь лихие скаты. Сразу от окончания кладки начинается песок, поднимаемый ветром вместе с уже отпавшей от жары листвой; сонгтео останавливается у начала домиков, и Ёсан, щурясь и наскоро оплачивая проезд, вновь выбирается в окружение шума. Здесь шум другой — не приездочный, а скорее энергично-весёлый. Общественные уборные и душ — всё платное, за небольшую цену — по одной стороне, по другой — стена какой-то кафешки. Здесь же ряды байков, сдаваемых в аренду, их Ёсан со смущением старается избегать, лишь бы не окликали. Дорожка вдоль кафе, жилых зон и отелей, другой стороной граничит с бесконечной армией лежаков под зонтиками — сектора разных цветов, везде лавочки с напитками, кокосами и купальниками, вывешенными прямо на виду, надувными кругами и водяными пистолетами. Ёсан сверяется — да, ему направо. Вдоль пляжа, по запылённой дороге, покрытой песком. Тут и там проезжают байки и тук-туки, многими байками управляют люди, явно делающие это редко — их лица неуверенные, а движения порывисты — попасть таким под колёса легко и страшно, так что Ёсан жмётся к обочине. Он уже вымотан, а ведь ещё даже не добрался. Когда наконец появляются известные ориентиры, Ёсану уже хочется плакать от облегчения. Синие зонты у лежаков! И вот он, высокий и так же, как другие сотрудники, замотанный в облегающий тёмный костюм, стянувший панаму с взъерошенных тёмных волос — Чон Юнхо собственной персоной. Он сгребает Ёсана в объятия с такой душевностью, что чуть ли не ломает кости; орёт невнятно что-то на тайском, ойкает и переходит на корейский: — Ёсан-а, сто лет сто зим, как я рад тебя видеть! Как добрался, всё хорошо? Он встряхивает Ёсана за плечи, чуть отодвигает от себя и критически разглядывает. Юнхо загорелый, его глаза лучатся жизнью, плещется энергия через край. Ему идёт Таиланд. Он и раньше был подвижным и активным, но словно пытался держаться в конкретных рамках в стенах известной сеульской школы; здесь он совсем иной, даже жесты изменились. Не изменилось лишь тепло, как и прежде сияющее в его лице. — Привет, Юнхо-я. — Ёсан улыбается непроизвольно: невозможно не улыбаться в ответ такому дружелюбию. — Всё отлично. Спасибо большое, что пригласил и вообще… за всё. — Ой, пустяки! — тот отмахивается. — Я только рад быть полезным старому другу! Как и договаривались, давай я доработаю смену и покатим домой. Мне пара часов осталась, я сегодня так, утром помогаю всё подготовить и потом свободен. Присаживайся пока… да, вот сюда можешь. Сейчас-сейчас! Ёсан устраивается в густой прохладной тени, на самом крайнем шезлонге последнего ряда, ближе к дороге. Поверх всех лежаков — удобные подушки-покрытия, песок отовсюду сметён. Перед каждой парой шезлонгов — по небольшому пластиковому столику. Ёсан закидывает вещи на соседний шезлонг и, отряхнувшись, садится на выбранный; ветра почти нет, а под полным покрытием неба он чувствует себя как в диковинном детском сне. Юнхо, куда-то отбежавший, возвращается с целым кокосом, у Ёсана аж челюсть отвисает. Вообще-то он представлял себе кокос таким, как на картинках — коричневый, пушистый; но этот наоборот, покрыт плотной зелёной кожурой. Его верхушка обточена, точно кончик гигантского карандаша, и срезана крышечкой. Внутрь вставлена жёлтая трубочка, за слоями оболочки из белой плотной текстуры — интересно пахнущая мутная вода. — Это кокосовое молоко? — с любопытством спрашивает Ёсан, принимая обеими руками подарок и благодарно кланяясь. — Нет-нет, это именно кокосовая вода. Молоко делают из мякоти, — Юнхо постукивает изящными длинными пальцами по кожуре. — А вода — она просто в самих кокосах. И составы у них разные, конечно. Ты пей, отдыхай, можешь прикорнуть спокойно. Я тут пока побегаю, нужно распределить первые ряды! И неугомонный работник скрывается из вида. Ёсан со вздохом разобувается, отряхивает ноги и забирается на шезлонг целиком. Кокосовая вода на вкус специфичная, но интересная, и жажду утоляет прекрасно. Мерно потягивая напиток, Ёсан достаёт телефон и наконец проверяет, не произошёл ли в мире апокалипсис, пока он карабкался по горам да качался на волнах. Нет, мир по-прежнему стоит. Чего и следовало ожидать. Юнхо возвращается спустя пару часов, как и обещал. К этому моменту кокос уже опустошён, а сам Ёсан залип в рилсы, избегая случайного внимания от проходящих мимо продажников, и очень хочет наконец сходить в душ. Море его пока не сильно влечёт, любые мечты разбиваются об айсберг желания помыться нормально, сполоснуть лицо и причесаться, и Юнхо считывает это на лету — он, впрочем, всегда был понятливым. — Заскочим в «7-eleven» и потопаем домой, — обещает он заботливо, помогает Ёсану подняться. — Нужно купить что-нибудь из готовой еды — я, если честно, замотался и совсем забыл что-нибудь сварганить. — Ничего… Ты и так очень себя утруждаешь, принимая меня, — Ёсан качает головой. — Это очень много значит для меня. Спасибо. — Брось. — Юнхо улыбается растроганно. — Это совсем не сложно. Наоборот, я рад компании! Тётушка — прелесть, но она в основном занята своими делами, я счастлив буду иметь приятеля под рукой. Погнали! Круглосуточный магазин, в который Юнхо стремится, оказывается на самом краю пляжа. Здание выглядит наполовину перекрытым, на его целой части там и тут надписи: обозначения уборных, объявление о сдаче в аренду и, наконец, трёхцветная полоса «7-eleven». Ещё утро, но уже мелькают люди; часть из них мучает банкоматы, часть окунается в прохладу магазина. Юнхо окликают, и он отправляет спутника вперёд, сам задерживается у припаркованных байков, о чём-то начиная мурлыкать с подтянутой девушкой в спортивном купальнике; Ёсан же с удовольствием ныряет под холодный кондиционер. На пришествие гостя разносится звуковой сигнал и следом — нестройный хор приветливых голосов. Сотрудники в основном в масках, только один, первым встречающий Ёсана, без неё — у него подвижное худое лицо, очень широкая улыбка, от которой собираются заломы на впалых щеках. Красивый. Даже очень. Чуть прищурившись, точно лукаво, кассир что-то для себя смекает и здоровается уже на английском: — Добро пожаловать! — У него родинка под правым глазом, а чёрные волосы изящно-небрежно зачёсаны назад, словно он только что вышел из моря, а не проводит тут который час смены. На нижней губе посверкивает колечко пирсинга. — Если вам что-то понадобится, дайте знать. — Спасибо. — У Ёсана всё в порядке с иностранным, но нечто в пытливом взгляде кассира заставляет его поспешить поскорее под защиту заставленных ассортиментом полок. Внимание этого человека не липкое, как у зазывал снаружи, оно другое, но Ёсан не привычен ни к какому. Он просто утыкается в чипсы и надеется с ними срастись. Пиликает сигнал у входа вновь. Ёсан, наконец разобравшийся с автопереводом по фотографиям и определившийся, что из представленного он готов попробовать, слышит сперва всё то же, и лишь затем — неожиданно корейский. — Рановато сбегаешь, вот счастливчик! — У меня важная причина! — хохочет уже знакомый голос. — Приехал друг из Сеула, представляешь! Он где-то здесь, вообще-то… Блондинчик такой, симпатичный. — Здесь пробегал блондинчик, очень даже симпатичный, — хихикают ему в ответ. В смешке нет злобы, звучит легко и весело, как шуршащий воздушный змей. Ёсан выступает из-за стеллажей с набранными в обе руки вкусностями, и Юнхо сверкает всеми своими идеальными зубами разом: — Нашёлся потеряшка! А, это вкусный кимпаб, хорошо, что взял его… давай, потом сочтёмся… Кассир пробивает покупки, Юнхо расплачивается наличкой, отстёгивая мелкими купюрами. Ёсан стоит рядом, как послушный ребёнок, и старается не пялиться по сторонам, только перед уходом поднимает взгляд — оказывается, красивый кассир смотрит прямо на него. Тёмные глаза лучатся, как огранённые сапфиры. Колечко пирсинга поблёскивает при движениях губ. — Приходи ещё, — произносит он мягко. На корейском. При разговоре адамово яблоко его чуть перекатывается, выделяющееся на худой смуглой шее. — Ага. Спасибо. — Ёсан подхватывает второй пакет и пулей вылетает из супермаркета. Похоже, даже кондиционер не спасает его от повсюду настигающей жары. Юнхо встречает его удивлённым взглядом, но речь заводит практически сразу, пока они топают до припаркованного у здания байка — широкого, синего, явно окружённого заботой. Ёсан даже не представлял, что два немаленьких молодых человека могут разместиться на одном байке с двумя большими пакетами и вещами Ёсана наперевес, но у них получается — для Юнхо это вообще плёвое дело, он явно и не такие грузы возил. Дорога та же, и опять нормально не осмотреться; Ёсан занят молитвами за жизнь, дабы байк не навернулся и они со старым товарищем не превратились в снежный (или, скорее, песчаный) ком, пока катятся с горы аж в самое море. Юнхо, похоже, чувствует себя абсолютно уверенно, умудряясь одной рукой ещё периодически в телефоне копаться, пока второй ведёт. Они быстро добираются до того же городочка, куда сначала причалил паром. — Вообще тут на постоянке живёт тысячи три человек, — рассказывает Юнхо, деловито заворачивая в переплетение узких улочек. Если вдоль дороги стояли в основном забегаловки, кафе и разные салончики, то здесь дома уже жилые: некоторые из них явно обустроены для гостей, а часть выглядит по-настоящему семейными. — Но в сезон наезжают дополнительные работники, да и туристы снимают тут жильё — получается гораздо больше. — Я правильно помню, твоя тётя здесь живёт не постоянно? — Да, у неё бизнес в Паттайе. Здесь она родилась и выросла, так что дом сохранила и сама приезжает тогда, когда хочет поработать удалённо или отдохнуть на выходных, а так редко объявляется. А я на постоянной основе работаю на пляже: за лежаками присматриваю, периодически катаю туристов на водных штуках всяких. Платят немножко, но кто на деньги смотрит, когда кругом такая красота? Обожаю Ко Лан. — Не жалеешь, что остался здесь вместо Сеула? Юнхо, аккуратно паркуясь у небольшого одноэтажного домика, выкрашенного в белый, оглядывается. Улыбки, которая освещает красивое актёрское лицо, Ёсан никогда не видел у него в Корее; Юнхо буквально светится. — Я счастлив здесь, — произносит друг нежно. — Жалеть попросту невозможно. Это совсем другая жизнь, но она мне по душе. Ёсану остаётся лишь неловко кивнуть. Ему непонятен даже концепт «по душе», слишком много всегда было рамок, однако Юнхо выглядит как воспарившая на удачном ветру птица — расправленные широко крылья, расслабленные черты. Если он счастлив, то и Ёсан счастлив за него. Юнхо всегда был хорошим человеком и абсолютно точно заслужил проводить дни в спокойствии и радости. — Обувь оставь у порога, — вещает Юнхо, сам разобувается и звенит ключами. У входа в дом специальный порожек и приятного оттенка зелёный настил; Ёсан стаскивает надоевшие кроссовки и следом за хозяином проходит внутрь. — Вообще в несезон я даже двери не запираю, ха-ха, но сейчас туристов наехало много, мало ли что… обычно сюда приезжают приятные люди, но в мире много зла и о нём следует помнить! Запасные ключи для тебя на тумбочке, а это гостиная. Домик состоит из двух жилых комнат и общего зала, объединённого с прихожей и кухней. Ёсан не знал, чего ожидать, но здесь обычная европейская планировка и обычная мебель, ничего с отсылками на тайскую культуру; приятно пахнет благовониями, кондиционеры в каждой комнате. Обставлено всё со вкусом: похоже, тётушка Чон и правда любит это место. Светлые тона, дерево в интерьере. На стенах ретро-плакаты в рамках и небольшие открытки, приколотые на цветные кнопки, из разных стран с подписанными годами. — Ты обустраивайся, можешь сходить в душ, там уже есть полотенца. — Юнхо, заводя Ёсана в подготовленную спальню, немного подтормаживает на пороге и затем смущённо хмыкает: — Давно я ни с кем не жил, навевает воспоминания о нашем интернате, да? Будет весело, обещаю! Как устроишься, выходи во дворик. И Ёсан остаётся наедине с собой первый раз за эту долгую дорогу. Вокруг постоянно были люди, и их отсутствие становится настоящим облегчением; в комнате свежо, за окном — участок с деревьями, вещи на Ёсане пропахли самолётом, толпой и морской солью. Наконец добравшись до душа, он стоит под горячей водой добрые полчаса, после чего ещё проводит страшные манипуляции с кожей лица и, обтирая голову, наконец выходит наружу — значительно посвежевшим и очень сонным. Дворик выстлан плиткой и огорожен от трассы, в этой же ограде калитка, которую Юнхо отпирал, чтобы заехать на байке. Байк тут и стоит, а с другой стороны — небольшое возвышение, где ютится маленький стол с двумя стульями, стойка с микроволновкой и стиральная машина — вот это уже необычно, но отдаёт чем-то приятно-гостеприимным. Юнхо уже потягивает холодный зелёный чай из яркой бутылки и приветствует Ёсана нераспакованной пока едой. Точно чувствуя, что у друга нет сил разговаривать, он попросту болтает сам о всяких мелочах — острове и его жителях, будничном расписании, вкусных моти из «7-eleven» и любимом времени суток Юнхо, когда закатное солнце касается воды в последний раз, прежде чем пропасть на всю ночь. Еда сытная, пахнет зеленью и солнцем. Ёсана клонит в сон, по мышцам раскатывается скрипучая тёплая нега. Кое-как добредая до кровати, он валится без сил и благополучно забывается. Последним, что Ёсан думает, прежде чем окончательно потеряться в пространстве и времени, становится сожаление — так и не спросил о том парне из магазина, что неожиданно знал корейский. И назвал Ёсана симпатичным. Ко Лан встречает его брызгами волн, сухими листьями вдоль крутых каменных дорожек и сверкающей улыбкой, от которой невозможно отвести взгляд.