Ик!

Илье Малинину стукнуло шестнадцать. По-русски — уже почти взрослый мужик, а по-американски — still a fucking kid, которому только Sweet Sixteen положено праздновать с розовыми шарами и арендованным лимузином. У Малинина вместо лимузина был лёд, пропахший потом каток и билет в один конец до, как он надеялся, титула «бога четверных». Родители, конечно, устроили домашний ужин. Мама налепила пельменей, отец бубнил про «работать над второй оценкой» и «соберись, тряпка», а младшая сестра ковыряла вилкой торт, что-то бормоча. К десяти вечера все разошлись. Илья остался один в своей комнате, гирлянда из дешёвых светодиодов мигала над кроватью, как предсмертная конвульсия светлячка. Он лежал, тупо уставившись в потолок, и чувствовал, как напряжение последних недель — бесконечные тренировки, сраные пубертатные скачки роста, из-за которых четверные превратились в лотерею, давящее ожидание отбора на юниорский мир — скручивает внутренности в морской узел. Мозг требовал разрядки. Не сложных шахматных партий, не просмотра очередного видео с разбором техники Ханю, а тупой, животной разрядки. Рука сама скользнула вниз, расстегнула молнию на спортивках. У Ильи с этим делом всё было просто и без затей. Никаких тебе свечек, лепестков роз и прочей романтической хуйни. Он дрочил как робот, запрограммированный на снятие стресса, — быстро, жёстко, с мыслями не о каких-то там порнозвёздах, а о чисто выполненном каскаде, о тишине в голове после проката, о том, как заткнутся все критики. Иногда, правда, в голову лезли совсем уж странные образы — чужие сильные руки, прижимающие его к бортику, чужое дыхание в шею. Но он быстро их отгонял, списывая на гормоны. Сегодня, в день шестнадцатилетия, гормоны орали особенно громко. Илья обхватил член ладонью, сухой, без смазки, — так ему нравилось больше, грубее, — и принялся двигать рукой. Глаза он зажмурил. Внутренняя картинка: лёд, хруст под лезвием, тело ввинчивается в прыжок, четыре оборота, и — блять — идеальный выезд. Сердце заколотилось. Он ускорил темп, загоняя себя к грани. Дыхание сбилось, простыня скомкалась под вспотевшей спиной. Мысль мелькнула: «Ну давай, сука, еще немного...» — и мир взорвался белой, горячей вспышкой, сперма испачкала футболку. Тело обмякло, разум наконец заткнулся. Илья вытер руку о покрывало и провалился в сон, даже не подозревая, что за несколько тысяч километров от него сейчас происходит форменный пиздец. Петру Гуменнику снился код. Красивый, стройный код на Python, который он никак не мог дописать уже неделю, потому что тренировки выжирали весь ресурс. Во сне всё выстраивалось идеально: циклы, функции, отступы, — пока в эту математическую гармонию не ворвался резкий, непроизвольный спазм диафрагмы. — Ик! Пётр распахнул глаза. За окном была темень, типичная питерская хуета. — Ик!.. блять. Икота не прекратилась. Она долбила его с равными промежутками, как метроном. Пять утра. Никакой воды он на ночь не пил, воздухом не наглотался. Он встал, выпил залпом стакан воды, задержал дыхание. Помогло секунд на тридцать. Потом вернулось. «Ик!.. сука... ик!» Пётр, будучи человеком системным, попытался проанализировать ситуацию. Алгоритм прост: икота — это спазм диафрагмы, вызванный раздражением нерва. Но что, черт возьми, могло раздражать блуждающий нерв в пять ебучих утра, когда он просто спал? Он даже не объедался на ночь, потому что соблюдал режим. Мысль о том, что это может быть какая-то мистическая хрень, в его светлую, набитую сопроматом и дискретной математикой голову даже не пришла. Он списал всё на переутомление. И только уже на утренней тренировке, когда он, злой и не выспавшийся, заходил на тройной аксель, а тело снова содрогнулось прямо в воздухе от внезапного «ИК!», и он эпично навернулся на лёд, больно ударившись копчиком, — только тогда он всерьёз обозлился на вселенную. Вероника Анатольевна покачала головой: «Петя, что за фокусы? Ты как конь в мыле». Он и чувствовал себя конём. Тупым, икающим конём. Приступ прекратился так же внезапно, как и начался, примерно через полчаса. Прямо в тот момент, когда Илья Малинин, находясь в своей кровати за океаном, перевернулся на бок и окончательно заснул без сновидений.

***

Илья сидел на унитазе в гостиничном номере, уперев локти в колени, и гипнотизировал взглядом кафельную плитку. Короткая программа прошла неидеально — степ-аут на квад-лутце, и теперь он откатился аж на четвёртое место. Пиздец. Отец уже отчитал его, мама промолчала, что было ещё хуже. Внутри всё кипело. Чтобы завтра выиграть, нужно было отключить голову. И он знал только один безотказный способ. Он спустил тренировочные штаны до щиколоток. Член уже стоял — организм давно выучил рефлекс: стресс — необходимость передёрнуть затвор. Илья закрыл глаза и представил себе не каскад, а ледяную пустоту, в которой нет ни судей, ни отца, ни конкурентов. Только он и его тело, послушное, как идеальный механизм. Он работал кулаком резко, почти до боли. Кончил быстро, с тихим рыком, уткнувшись лбом в холодную стену. Секунду посидел, переводя дух, потом встал, спустил воду для конспирации и пошёл спать. В это же время Пётр Гуменник сидел на лавке в раздевалке питерского катка после вечерней тренировки и шнуровал ботинки для выхода в город. Настроение было паршивое: Вероника Анатольевна весь день гоняла его за недокруты. Он уже взялся за шапку, когда внутри что-то кольнуло. Знакомый предвестник. — Ик! Дальше — как по нотам. Серия частых, сильных спазмов. Он согнулся пополам, упершись лбом в колени, и считал секунды между «ик». Полторы секунды. Это было хуже, чем обычно. Тело содрогалось, из глаз брызнули слёзы ярости. Мимо проходил кто-то из фигуристов, хлопнул его по спине и со смехом посоветовал попить воды. Пётр мысленно послал его по матушке, но вслух ничего не сказал — боялся, что вместо слов выйдет очередное «ик». Через пятнадцать минут ад кончился. Так же внезапно, как начался.

***

Пётр, как студент-медик на практике, стоял в предоперационной, облачённый в стерильный халат, маску и перчатки. Ему доверили ассистировать при плановой холецистэктомии — подавать инструменты, держать зажимы. Он обожал эту чистую, стерильную логику операционной. Всё было по алгоритму, никакой импровизации, никаких эмоций. Хирург, усатый дядька с руками пианиста, как раз вскрыл брюшную полость и попросил зажим. Петр протянул инструмент. И в этот момент его диафрагма сжалась. — Ик! Звук получился приглушённым из-за маски, но в тишине операционной он прозвучал как выстрел. Хирург замер, повернул голову. Медсестра уставилась на Петра так, будто он испортил воздух. Петр, красный как свёкла, попытался извиниться, но вышел только новый спазм: — Изв... ик! — Студент, — ледяным тоном произнёс хирург, — выйдите вон. Быстро. И не возвращайтесь, пока не придёте в норму. Гуменник вылетел из операционной, срывая на ходу перчатки. В коридоре его скрутила новая волна икоты — громкой, позорной, сотрясающей всё тело. Он упёрся лбом в стену и тихо, сквозь зубы, выматерился. Никогда в жизни ему не было так стыдно. Он был с позором изгнан из операционной из-за дурацкой икоты. В этот момент ему хотелось провалиться сквозь землю, улететь на Луну, сменить имя и фамилию. Но икота продолжалась ещё десять минут, и все эти десять минут он давал себе клятву разобраться с этой напастью раз и навсегда. Где-то за океаном Илья Малинин, только что вернувшийся с изнурительной тренировки, удовлетворённо лежал в кровати, вытирая живот влажной салфеткой. Сегодня он снова сорвал злость самым проверенным способом, и теперь думал только о том, как завтра выложится на полную. О том, что его короткий, грубый акт онанизма только что разрушил медицинскую практику одного питерского умника, он, конечно, не знал.

***

За полтора года Пётр возненавидел икоту лютой ненавистью. Это стало его персональным проклятием. Икота приходила нерегулярно, но всегда — в самое неподходящее время. На свидании с девушкой — икота. Прямо посреди её рассказа о сложной операции. Он сидел, красный как рак, пытался сдерживаться, но получалось только часто «икать» в кулак, и свидание, ясное дело, провалилось. Девушка решила, что у него нервный тик. Второе свидание не состоялось. На защите лабораторной работы по алгоритмам — икота. Преподаватель, лысый мужик с видом бультерьера, долго смотрел на Петра, а потом изрёк: «Гуменник, вы бы лучше препараты пили, чем так мучиться. Или заклинания». Пётр хотел провалился сквозь землю. Он завёл табличку в Excel. Пытался вычислить закономерность: что ел, сколько спал, уровень стресса, пульс, фаза луны (это он уже от отчаяния). Закономерности не было. Кроме одной, едва уловимой. Икота часто накатывала в те моменты, когда он находился в покое: читал, программировал, медитировал. И никогда — на пике физической нагрузки. Как будто кто-то, сука, специально ждал, когда он расслабится, чтобы начать долбить его изнутри. Однажды он поделился бедой с другом-одногруппником. Тот, большой любитель эзотерики, покрутил пальцем у виска и выдал: «Чувак, это похоже на сбой матрицы. Или у тебя соулмейт объявился». Петр тогда чуть не подавился протеиновым батончиком. «Соулмейт? — переспросил он с сарказмом. — Это который, по легенде, икает, когда его половинка, блять, чешется?» Друг развёл руками. Петр выругался, отправил его в пешее эротическое и забыл. Что угодно, только не эта сентиментальная чушь. Он, Пётр Гуменник, фигурист, программист и медбрат, не мог быть связан с кем-то невидимой нитью, заставляющей его издавать идиотские звуки. Илья Малинин ничего не подозревал. Он продолжал дрочить с завидной регулярностью. Два-три раза в день в периоды сильного стресса. Перед важными стартами — обязательно. После ссор с отцом — обязательно. Рука на члене стала для него чем-то вроде дыхательного упражнения, только приятнее. Иногда, очень редко, на него нападала икота. Обычно посреди ночи. Он просыпался, матерился, пил воду и засыпал. Ему и в голову не приходило связать это с какими-то там чужими действиями.

***

Илья впервые в жизни выиграл Финал Гран-при среди взрослых. В свои года он уже обходил мужиков, которые катались, когда он ещё под стол пешком ходил. Эйфория, шампанское (чуть-чуть, он всё-таки спортсмен) и ощущение собственного всемогущества кружили голову. Он ввалился в гостиничный номер в три часа ночи, хлопнув дверью так, что соседи по этажу наверняка проснулись. Скинув пиджак, он упал на кровать, раскинув руки. Тело гудело от усталости, но мозг орал: «Ты — лучший! Ты — бог!». Адреналин требовал выхода. Илья расстегнул брюки, даже не потрудившись их снять. Пьяный, довольный, он надрачивал себе, глядя в потолок и представляя не ледовую арену, а лица побеждённых соперников. Их завистливые взгляды, их кислые мины на пьедестале. От этих мыслей член стоял колом. Кончил он с громким, торжествующим стоном, а потом вырубился, даже не убрав руку. В Санкт-Петербурге было раннее утро. Пётр собирался на тренировку, натягивал термобельё, когда солнечное сплетение словно пронзило иглой. Следующие сорок минут он, согнувшись в три погибели на табуретке в прихожей, беспрерывно икал. Соседка стучала в стену и грозилась вызвать полицию — думала, что кого-то убивают. Гуменник, сквозь икоту, пытался ей объяснить, что он в порядке, но звучало это как «Я... ик... в поря... ик... ке!». На тренировку он опоздал на час. Вероника Анатольевна ничего не сказала, только посмотрела на его бледное, измождённое лицо и вздохнула.

***

Илья стал чемпионом мира. Первый взрослый титул, чисто откатанная произвольная с историческим четверным акселем. Весь мир лежал у его ног. Он плакал в микст-зоне, обнимал отца и махал фанатам. А потом, когда официальная часть закончилась и он остался в отеле один, адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и жуткое переутомление. Он снова дрочил — не от радости, а от усталости, чтобы отключить гудящую голову. Медленно, почти лениво, прокручивая в голове прокат. Сперма выплеснулась на живот без особого удовольствия. Он уснул мгновенно. Во время захода на четверной сальхов, диафрагма сократилась. «Ик!» — тело дёрнулось, он потерял ось и смазал прыжок, чудом устояв на ногах. Дальше программа пошла под откос. Пётр срывал каскады, путал дорожки, чувствуя, как лицо заливает краской стыда. С трибун, сквозь музыку, доносился приглушённый гул недоумения. Когда музыка стихла, он остановился в центре катка, тяжело дыша и, разумеется, икая. Зрители, решив, что это часть образа (жуткий, дёргающийся персонаж), вежливо похлопали. Пётр поклонился и на негнущихся ногах уехал в «кисс-энд-край». Он знал, что провалился. Позор был полный. В автобусе, по дороге в гостиницу, он проикал всю дорогу, уткнувшись лбом в холодное стекло и проклиная всё на свете.

***

С Петром случилось то, чего не случалось года три. Тяжёлая травма голеностопа, потом месяц без льда, потом мучительное возвращение, когда тело забыло все мышечные паттерны. После одной особенно хреновой тренировки, когда он трижды упал на тройном акселе, Пётр вернулся домой, рухнул на диван и уставился в стену. Внутри скреблись кошки — липкий, противный страх, что карьера закончена, что он никогда не вернётся на прежний уровень. Чтобы сбросить это дерьмо, он перепробовал всё: молитву, медитацию, дыхательные упражнения. Не помогало. И тогда, впервые за много лет, он просто поддался инстинкту. Расстегнул джинсы, обхватил член и, закрыв глаза, принялся двигать рукой. Кончил он быстро, почти без удовольствия, чувствуя лишь опустошение и стыд — не перед Богом, а перед самим собой. Но, как ни странно, отпустило. Он вымыл руки и лёг спать. Илья Малинин стоял на льду катка. Рафаэль Арутюнян объяснял ему новую схему скольжения. Илья кивал, впитывая каждое слово, и тут его тело содрогнулось. — Ик! Рафаэль удивлённо поднял бровь. Илья икнул снова. Потом ещё раз. Он стоял посреди катка, тупо глядя перед собой, и издавал идиотские звуки, как заевшая пластинка. Арутюнян усмехнулся в усы: — Что, Малинин, объелся пельменей на ночь? — Ни... ик!.. хера я не... ик!.. объелся! — выдавил Илья, багровея. Это было странно, неприятно и совершенно несвойственно его организму. Он привык контролировать всё. А тут — какой-то дурацкий спазм, который не поддавался контролю. Через пару минут икота прошла так же внезапно, как началась. Илья отмахнулся от вопросов, списав всё на случайность. Но странное чувство, что это было чем-то чужеродным, засело в подсознании.

***

Олимпийская деревня гудела, как разворошённый улей. Спортсмены, тренеры, волонтёры, журналисты — все смешались в одну потную, амбициозную массу. Илья Малинин прилетел за медалью. Не то чтобы он кричал об этом на каждом углу, как делали некоторые, но про себя он знал: золото — это единственное, ради чего стоило пахать эти четыре года. После двух чемпионств мира на него давили ожидания — федерация, спонсоры, отец, который умудрялся сверлить ему мозг и сейчас. Илья старался не думать об этом, переключаясь на привычную механику: разминка, лёд, прыжки, сон, разрядка. Петра Гуменника в сборной России считали одной из надежд мужской одиночки. Без лишнего шума он набрал приличную форму, привёз в Милан свою «мрачную» программу и тихую надежду на топ-10. Перед вылетом он зашёл в церковь с отцом, постоял молча у икон и попросил не о победе — просто о том, чтобы не опозориться и не икать на льду. В последние недели его проклятие вело себя странно тихо. Буквально ни одного приступа. Пётр объяснял это себе повышенным кортизолом — организм мобилизовался, инстинкты притупили дурацкий спазм. Но, положа руку на сердце, ему было всё равно, почему. Главное, что оно не появлялось. Ледовая арена сияла олимпийскими кольцами. Фигуристы выкатывались на лёд по группам, разминались, пробовали прыжки. Илья заходил на четверной аксель. Рядом Пётр Гуменник в чёрном тренировочном костюме и с волосами, убранными в тугой хвост, отрабатывал вращения. Илья краем глаза заметил его и на мгновение задержался. Высокий, бледный, с резкими чертами лица — словно сошёл с иллюстрации к готическому роману. Двигался на льду плавно, хищно. Илья уважал такое катание. Он и сам любил производить впечатление лёгкости, хотя внутри всё было натянуто как струна и никогда так не получалось. Их взгляды пересеклись — случайно, на долю секунды. Гуменник едва заметно кивнул, отдавая дань вежливости. Малинин ответил таким же коротким кивком. После тренировки Пётр задержался у бортика, поправляя шнуровку. Мимо прошёл Илья, снимая чехлы с лезвий. Пётр, неожиданно для самого себя, сказал в пространство: — Аксель хорош. Реально хорош. Илья обернулся, встретив спокойный взгляд тёмных глаз. — Спасибо, — ответил он без обычного задора. — У тебя вращения — просто космос. Я так не умею. Это была правда. Илья восхищался пластикой Петра, его умением ввинчиваться в пируэты, словно ввинчиваются в саму ткань музыки. Пётр чуть усмехнулся уголком губ, и на этом их диалог закончился. Каждый покатил в свою раздевалку.

***

Пётр, сидя в номере вечером, вдруг осознал: за весь день он ни разу не икнул. Как и вчера, и позавчера, с самого прилёта в Милан. Он откинулся на подушку и прикрыл глаза. Тишина внутри была почти забытой роскошью. Он не хотел искушать судьбу анализом — просто наслаждался передышкой. Журналисты уже трубили о будущем триумфе, но сам Илья чувствовал странную нервозность, от которой не спасали обычные методы. Вечером накануне произвольной он даже попытался привычным способом сбросить напряжение, стоя в душе, но механическое движение не приносило облегчения. В голове шумело, член не стоял толком. Плюнув, он просто лёг спать. День произвольной программы. Арена ревела, когда Илья выходил на лёд — и всё начинало как всегда, а потом началось то, что спортсмены называют «коллапс». Лёд превратился в вязкое болото. Илья докатывал программу на зубах, чувствуя, как от него ускользает всё: медаль, уважение, собственное самообладание. Когда музыка стихла, он стоял в центре катка, тяжело дыша, и смотрел в пустоту. Итоговый результат — 8 место. Олимпиада мечты превратилась в пытку. Пётр наблюдал за этим из зоны ожидания, сжав челюсти. Он видел, как американец, только что паривший надо льдом, вдруг рухнул вниз. Внутри кольнуло сочувствие — настоящее, почти физическое. Когда Илья покидал каток, натянув на лицо непроницаемую маску, Гуменник поймал его взгляд и молча отвёл глаза. Вечером, уже лёжа в кровати, Пётр подвёл итог: почти две недели в Милане, и ни одного приступа икоты. Впервые с того дурацкого утра в декабре 2020-го. Он не понимал почему, но чувствовал почти эйфорию. Может, климат. Может, олимпийская магия. А может, просто судьба решила дать ему передышку, чтобы он не сошёл с ума окончательно. Илья в это время, разбитый и опустошённый, сидел на полу своего номера, прислонившись спиной к кровати, и тупо смотрел в стену. Никаких мыслей о сексе, никаких желаний. Даже рука не тянулась к паху. Было слишком погано, чтобы тратить энергию на дрочку.

***

Илья прилетел в Калифорнию, чтобы снова потренироваться с Рафаэлем Арутюняном. Старик был гением, и Илья надеялся, что он поможет ему собрать себя заново после олимпийского провала. Он зашёл в прохладный вестибюль катка, вдохнул знакомый запах резиновых матов и синтетического льда, и на секунду почувствовал себя почти в безопасности. Администратор махнула рукой в сторону льда: «Мистер Арутюнян сейчас там, с другим фигуристом». Илья вошёл в зал и замер. На льду, спиной к нему, стоял Пётр Гуменник. В чёрном тренировочном костюме, волосы убраны в тугой хвост, лопатки напряжены. Слушал Рафаэля и кивал. Илья выругался про себя. Ну конечно. Блядский закон подлости. Этот парень снова здесь. — О, Илья! — Рафаэль заметил его и замахал рукой. — Иди сюда. Знакомься, это Пётр. Он приехал на двухнедельную стажировку, подправить прыжки. Вы же встречались в Милане. Гуменник обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Привет, — спокойно сказал он. — Слышал, ты теперь с нами. — Типа того, — буркнул Илья, чувствуя себя не в своей тарелке. — Ну, как сам? — Работаем, — Пётр пожал плечами. — Ты как после Олимпиады, оклемался? Вопрос был задан без подкола, ровно, даже с ноткой участия. Илья оценил. — Потихоньку. Старик говорит, надо перезагрузиться. Вот, приехал. Рафаэль хлопнул в ладоши. — Ну всё, мальчики, потом наговоритесь. У нас лёд по расписанию. Разминка! Первую неделю они привыкали друг к другу заново. Илья держался отстранённо, Пётр тоже не лез в душу. Но Илья замечал, что Гуменник периодически странно замирает, сжимает челюсти, а потом продолжает, будто ничего не было. Пару раз до него доносилось сдавленное «ик», и это было… неожиданно. Илья вспомнил, что в Милане ничего подобного не слышал, и мысленно удивился. Но большого значения не придал. Сам он, пытаясь справиться с давлением перезагрузки, снова вернулся к проверенному антистрессу. Почти каждый вечер, лёжа в съёмной квартире, он машинально спускал штаны и загонял себя к разрядке. Представлял он теперь не безликие победы, а почему-то глаза Петра — спокойные, тёмные, смотревшие на него в Милане с молчаливым уважением. Эта картинка странно заводила. Он дрочил снова яростно, до красноты, кончая с рыком в подушку. Пётр в эти дни сходил с ума. Икота вернулась — яростная, внезапная, как цунами. Она накрывала его в самые неожиданные моменты: когда он пил чай, когда завязывал шнурки, когда слушал Рафаэля. Вчера его скрутило прямо во время беседы с кем-то из детей с катка — пришлось спешно ретироваться в туалет и просидеть там двадцать минут, содрогаясь от спазмов. Он снова достал свою табличку в телефоне и попытался найти закономерность. Данные были отрывочны, но одна корреляция проступила с пугающей очевидностью: приступы участились ровно тогда, когда Илья Малинин появился в его жизни во второй раз. В Милане, когда они были рядом, икоты не было. А здесь… здесь она просто озверела. Петр тряхнул головой, отгоняя мистическую чушь. Причина наверняка в смене часовых поясов и повышенной влажности. А не в том, что его тело, словно сломанный барометр, реагировало на близость этого накачанного американца с русской душой.

***

В пятницу вечером тренировка закончилась поздно. Илья задержался в зале, отрабатывая прыжки, пока ноги не загудели. Он поплёлся в раздевалку, принял душ, но напряжение, скопившееся за день от близости Петра, не уходило. Он стоял под горячей водой, прислонившись лбом к холодному кафелю, и уже чувствовал, как кровь приливает к паху. «Да пошло оно всё», — подумал он и решил не ждать возвращения домой. Обмотав полотенце вокруг бёдер, он сел на скамейку. В раздевалке было пусто. Илья закрыл глаза, расставил ноги и начал жестко, без прелюдий, надрачивать себе. Он думал о Петре, о его сдержанной улыбке, о спокойном голосе... Сейчас он заставит этот образ замолчать. Рука двигалась быстро, дыхание стало хриплым. «Ну давай, сука… давай…» — бормотал он, вгоняя себя в исступление. В этот самый момент Пётр, переодевшись в обычную одежду, стоял у выхода из катка и разговаривал с Рафаэлем. Они обсуждали музыку для потенциальной короткой программы. — Мне кажется, тебе нужен Шнитке, — говорил Рафаэль. — Мрак, надрыв, но с интеллектуальной… — Ик! Гуменник замер. Рафаэль удивлённо поднял бровь. — ...составляющей, — продолжил тренер. — Ик!.. Извините... ик! — Петя, ты в порядке? Но Пётр уже не мог ответить. Икота набросилась на него с ураганной силой. Его тело содрогалось, лицо побледнело. — Ик!.. Блять... ик!.. простите... — Может, воды? — Бес-полезно... ик! — выдавил Петя. Внутри закипала ярость. Это проклятие, это тупое, постыдное проклятие. Именно сейчас, когда он пытался выглядеть профессионалом. — Знаешь, Пётр, — глубокомысленно изрёк Рафаэль, почесав подбородок, — это очень напоминает мне одну армянскую легенду про соулмейтов. Говорят, когда один... — НЕ СМЕЙТЕ... ИК! — взревел Пётр, багровея. Он не желал слышать эту чушь. Он резко развернулся и, согнувшись от нового приступа, двинулся обратно в раздевалку, чтобы спрятаться от позора, схватить свои вещи и сбежать. Дверь раздевалки распахнулась. Илья, уже кончивший и сидевший в блаженной расслабленности, только успел натянуть джинсы. Он удивлённо поднял глаза и увидел Петра — взъерошенного, с безумными глазами, который ввалился внутрь и согнулся пополам от очередного «ИК!». — Ахуеть, — выдохнул Илья, всё ещё тяжело дыша. — Ты что, Гуменник, приступ какой-то? Тебя укачало? Пётр поднял на него полные слёз глаза. В них была такая смесь боли и ярости, что Илья опешил. — Ты... ик... ты, Малинин... ик... не твоё дело... — слова давались Петру с трудом. Икота душила его. Илья вдруг ощутил странное, незнакомое чувство. Нечто среднее между жалостью и жгучим любопытством. Он медленно встал, приблизился к Петру. Тот отшатнулся, но упёрся спиной в шкафчики. — Тише, тише, принц, — тихо сказал Илья, и в его голосе не было обычной язвительности. — Чего ты так взбесился? Икота — это фигня. У меня у самого пару раз бывала. Дыши ровнее. Пётр затих. Спазм отступил, сменившись просто частым судорожным дыханием. Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Илье. Вблизи, без льда и камер, они оба выглядели иначе. Илья заметил в уголках губ Петра не высокомерие, а усталость. Пётр заметил в глазах Ильи не пустую браваду, а что-то древнее, голодное. — Ты не понимаешь, — прошептал Пётр. — Это не просто икота. Это... Он осёкся. Что «это»? Он не знал. Просто знал, что это связано с ним. С этим накачанным, самовлюблённым пацаном, который стоял сейчас перед ним с голым торсом, пахнущий гелем для душа и свежим потом. Связано так же верно, как консоль связана с сервером. — Это что? — тихо спросил Илья, делая ещё полшага вперёд. Расстояние между ними сократилось до ладони. Пётр сглотнул. Икота прошла так же внезапно, как началась. Осталась только гулкая тишина раздевалки и оглушительный стук двух сердец. Тишина между ними стала вдруг слишком неуместной. — Слушай, — голос Петра прозвучал хрипло, но уже без обычной ледяной стали. — Я, кажется, понял. — Что понял? — Илья склонил голову набок, разглядывая его с ленивым любопытством сытого хищника. Он всё ещё не отошёл от оргазма, мысли текли вязко, и вся эта ситуация казалась ему скорее забавной, чем серьёзной. — Это ты, — сказал Петр, глядя ему прямо в глаза. — Это из-за тебя. Илья моргнул. — Чего из-за меня? Икота твоя, что ли? — Да. — Пётр выдохнул, собираясь с мыслями. Объяснять это вслух было всё равно что признаваться в сумасшествии. — Послушай. Она началась, когда мне было восемнадцать. Конкретно — третьего декабря две тысячи двадцатого года, в пять утра. Я запомнил, потому что это был полный пиздец. С тех пор приступы происходят нерегулярно, но всегда в покое. Я вёл таблицу. Я пытался найти причину — еда, стресс, фазы луны, что угодно. Ничего. — И при чём тут я? — Илья нахмурился. — А при том, — Петр говорил быстро, словно боясь, что его перебьют, — что в Милане, на Олимпиаде, икоты не было. Вообще. Впервые за шесть лет. А там был ты. Илья хотел было возразить, но осёкся. В Милане он почти не дрочил. От стресса не стояло, а после провала — вообще ничего не хотелось. Он сам удивлялся тогда, почему привычный способ сбросить напряжение перестал работать. — И вот мы здесь, на одном катке, — продолжил Пётр. — Я снова икаю каждый день. И знаешь, что я заметил? Приступы случаются, когда ты выходишь из душа с таким вот расслабленным лицом. Или когда ты задерживаешься в туалете. Или когда... — Стоп, — перебил его Илья. До него начало доходить. Медленно, как сквозь толщу воды, но доходить. — Ты хочешь сказать, что когда я... Он осёкся. Пётр молча смотрел на него, и в его тёмных глазах читался ответ. — Блять, — выдохнул Илья. — Ты хочешь сказать, что каждый раз, когда я дрочу, ты икаешь? — Я не знаю, — честно ответил Пётр. — Но сейчас у меня был самый сильный приступ за последние дни. А ты только что... я видел твои джинсы. Ты кончил. Я прав? Илья вспыхнул. Не от стыда — он давно разучился стыдиться собственного тела, — а от абсурдности происходящего. Его личный, тщательно скрываемый способ борьбы со стрессом каким-то ёбаным образом превратился в орудие пытки для этого питерского аристократа. — Ну, допустим, — процедил он. — И что теперь? — Теперь, — Петр усмехнулся, но в усмешке не было злости, только усталая обречённость, — теперь мы знаем, что мы, блять, соулмейты. Слово повисло в воздухе, как грязное ругательство, случайно произнесённое в приличном обществе. Илья стоял, открыв рот, переваривая информацию. Соулмейты. Та самая дурацкая легенда, в которую он никогда не верил. Та самая хрень, про которую пишут фанфики малолетние фанатки. И его пара — этот мрачный, икающий, невыносимо красивый мудак, которого он в глубине души уважал больше, чем кого-либо в мужском одиночном. — Хорошо, — сказал Илья, и его голос внезапно стал низким, почти опасным. — Давай проверим. Он шагнул вперёд, сокращая последнее расстояние между ними, и схватил Петра за ворот толстовки. Ткань сжалась в кулаке, дышать стало труднее, но Пётр не отстранился. Наоборот — он чуть подался вперёд, словно принимая вызов. — Ты чего? — прошептал он, но в его голосе не было испуга. — Проверим, — повторил Илья. — Сейчас. Я тебя поцелую. А потом, может, ещё кое-что. И если после этого ты продолжишь икать, значит, ты ошибся, и никакие мы не соулмейты. Идёт? Пётр медленно кивнул. Его сердце колотилось где-то в горле. Илья наклонился и впился в его губы. Поцелуй вышел грубым, почти злым — столкновение зубов, горячее дыхание, вкус соли и мяты. Рука Петра сама собой легла на голый, влажный торс Ильи, ощущая перекаты мышц под кожей. Илья ответил тем же — он запустил пальцы в волосы Петра, сжал их в кулак, заставляя запрокинуть голову. Они целовались так, будто хотели сожрать друг друга, и в этом голодном поцелуе растворились остатки недосказанности. — Никакой икоты, — прошептал Илья, оторвавшись на секунду. — Продолжим эксперимент? — Твою мать, — выдохнул Пётр, и в его голосе не осталось ничего от прежнего ледяного принца. — Да, блять. Илья толкнул его обратно на скамейку. Гуменник упал спиной на холодное дерево, а Илья уже стаскивал с него спортивные штаны — грубо, резко, не заботясь о пуговицах. Член Петра стоял так, что было почти больно. Илья обхватил его ладонью — той самой, которой пять минут назад дрочил себе, — и провёл вверх-вниз, сжимая до побелевших костяшек. — Ах, Илья, — вырвалось у Петра, и это было самым искренним, что он говорил за весь вечер. — Нравится? — Илья смотрел на него сверху вниз, глаза горели, дыхание сбивалось. — Скажи, принц. Тебе нравится, когда я тебя трогаю? — Нравится... и... — Пётр осёкся, потому что новый спазм не пришёл. Тело отвечало на прикосновения не икотой, а жаркой, разливающейся по низу живота истомой. Илья усмехнулся, но не язвительно, а как-то по-хозяйски довольно. Он наклонился ниже, ведя языком по шее Петра, прикусывая кожу, оставляя красные следы. Рука продолжала размеренно двигаться по члену, большой палец обводил головку, собирая выступившую смазку. — Хочу тебя выебать, — прошептал он Петру в ухо, и от этого шёпота по спине пробежали мурашки. — Выебать так, чтобы ты, блять, не мог икать. Чтобы только стонал. — Тогда сделай это, — ответил Пётр, задирая бёдра, подаваясь навстречу. — Хватит болтать, Малинин. Смазки у них не было. Илья плюнул на пальцы и, не церемонясь, приставил их к входу Гуменника. Тот зашипел сквозь зубы, но не отстранился — наоборот, притянул Илью ближе за плечи. Первый палец вошёл туго, горячо. Пётр дышал часто, с присвистом, кусая губы. Илья добавил второй, двигая ими грубо, разводя в стороны. — Тебе больно? — спросил он вдруг, остановившись. В его голосе на мгновение мелькнуло что-то человеческое, почти нежное. — Немного, — честно ответил Петя. — Но не останавливайся. — Хороший мальчик, — выдохнул Илья, и от этих слов у Петра перед глазами всё поплыло. — Какой же ты ебливый, Гуменник. Он вошёл в него одним резким движением, и Пётр вскрикнул — громко, без стеснения, потому что в пустой раздевалке их всё равно никто не слышал. Илья замер на секунду, давая привыкнуть, а потом начал двигаться — глубоко, размеренно, с каждым толчком загоняя член до самого основания. Скамейка скрипела, шкафчики дрожали, их стоны сливались в один шумный, влажный ритм. — Скажи, — потребовал Илья, не сбавляя темпа. — Скажи, кто ты. — Я..., — прохрипел Петр, зажмурившись. — Хороший мальчик. — Верно, — Илья наклонился и поцеловал его в уголок рта, сбивая дыхание. — Сладкий, пиздец сладкий мальчик. Я шесть лет, блять, заставлял тебя икать, а теперь буду заставлять стонать. От этих слов Петра накрыло. Он кончил, выгнувшись дугой, с глухим, почти животным рыком, и сперма залила его собственный живот и чёрную толстовку, которую он так и не успел снять. Илья, почувствовав, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, тоже не сдержался — он толкнулся ещё несколько раз и излился глубоко внутрь, ругаясь сквозь зубы и утыкаясь лицом в плечо Петра. Несколько минут они лежали так, сплетённые, тяжёло дыша, в тишине раздевалки. Пот лил с обоих, волосы спутались, мышцы дрожали от перенапряжения. Илья медленно вышел, лёг рядом на скамейку и натянул на них сверху своё полотенце. — Ну что, — прошептал он. — Икаешь? Пётр прислушался к себе. Внутри было тихо. Только сердце колотилось, да низ живота сладко ныл. — Нет, — ответил он. — Ни одной икоты. — Значит, легенда не врала, — Илья усмехнулся. — Мы с тобой связаны. Ты и я. Малинин и Гуменник. Соулмейты. — Вау, — тихо сказал Пётр. — Ага, — согласился Илья. — Полный вау. Они ещё долго лежали, не размыкая объятий. Впереди было много вопросов. Как теперь тренироваться вместе? Что сказать Рафаэлю? Как вообще жить с этим знанием? Но сейчас, в этой тихой, пропахшей потом и сексом раздевалке, им было плевать. Потому что впервые за шесть лет Пётр Гуменник чувствовал себя не проклятым, а избранным. А Илья Малинин впервые кончил не для того, чтобы снять стресс, а для того, чтобы кое-кому стало хорошо. И это, как ни странно, было самым большим кайфом в его жизни.