Шафран

      Тишину раннего утра предместья потревожил цокот копыт. Мой отряд замер у ворот особняка барона Генриха Де Ланжара – массивных, дубовых, окованных чёрным железом. Я сжал в руке пергамент, скрепленный тяжелой сургучной печатью Верховного Судьи. Холодный воск давил на ладонь, напоминая о тяжести моего выбора. Если мы ошиблись и всё клевета – этой печати хватит, чтобы отправить на эшафот уже меня, а не Ланжара.       – От имени Короны! Открывайте! – лейтенант д'Омон грохнул эфесом меча по металлическим частям ворот.       Из-за створок донесся испуганный шёпот, но засовы не заскрежетали.       Я кивнул, церемониться нет времени, любая минута на вес золота. Таран, который мы захватили с собой на случай именно такого исхода, рванулся вперед. С грохотом, от которого проснулись птицы в окрестных садах, ворота подались с первого раза.       Спешившись, мы ворвались во внутренний двор, где мои люди взяли под контроль перепуганную прислугу. Пока солдаты блокировали выходы, мой взгляд скользнул по саду, и я увидел их – мраморных сатиров и обнажённых нимф в откровенных, непристойных позах. Они лишь подтверждали донос, что лежал у меня в столе под замком, – это был не дом порядочного аристократа, а храм порока.       Из главных дверей особняка выбежал седой дворецкий, багровея от гнева.       – Безумие! Барон потребует ваши головы!       Шагнув вперед, я поднес пергамент к его лицу, чтобы тот разглядел печать. Лицо дворецкого моментально побледнело, стоило ему увидеть не только её, но и серебряную эмблему на моей груди – коронованный грифон, сжимающий меч и весы. Знак командира Королевской Сыскной Стражи. Его голос оборвался и он отступил, бессильно опустив голову.       – Барон де Ланжар обвинен в преступлениях против Короны и Церкви, – голос мой был холоден и ровен. – Сопротивление аресту будет расценено как измена.       Дворецкий начал что-то невнятно шептать, но быстро его спесь сменилась молчаливым ужасом.       Не теряя ни секунды, мы ринулись вглубь особняка. Теперь никто нам не мешал. Лестницы, габелены, галерея с портретами упитанных предков – всё мелькало как в лихорадочном сне.       – Обыскать все комнаты! – мой приказ эхом раскатился под сводами.       Пока отряд вскрывал покои, я прокручивал улики: показания уволенных и перепуганных служанок, донесения осведомителей. Исчезновения девушек из низших сословий или, как на днях, пропала девушка иноземка из каравана. Ко всем этим проишествиям у властей было сначала мало интереса. Но появились подозрительные перевозки «товара» в крытых повозках. Были и слухи о садизме, о криках по ночам. И главное – намёки не только на работорговлю, но и на маковый настой, дорогой и запретный, объясняющий и финансовые преступления, и изощренную жестокость. Краем глаза замечаю как один из сержантов у дальней двери поднял руку. Поняв, что я его заметил, показал мне жестом, что что-то слышит в закрытой комнате.       Подойдя, я положил одну ладонь на рукоять меча, а вторую на ручку. Дверь была массивной, тоже дубовой. Следующее, что сделал, рванул её на себя со всей силы: дверь оказалась даже не запертой.       И замер.       Воздух ударил в лицо – густой, сладковато-тяжелый, с примесью пота, дорогих благовоний и чего-то ещё, металлического и знакомого. Свет от наших факелов выхватил из полумрака мерзкую картину.       Барон де Ланжар. Такой же, как и его предки с портретов: толстый, старый, с дряблой кожей, отливающей мертвенной бледнотой – его полуголое тело было отвратительно. Он метнулся от кровати как ошпаренный, сжимая в руке бутылёк с подозрительной молочной жидкостью. Одним взмахом руки я приказал своим схватить барона. Но мой взгляд, скользнув по нему, приковался к кровати. К той, кто на ней лежала.       Это было изувеченное существо. Привязанное за запястья, истертых в кровь. Смуглая кожа, сплошь покрытая багровыми полосами и сине-чёрными подтёками. Только лицо практически не имело ссадин и ран: одна рассечённая бровь и окровавленная губа. Чёрные волосы, слипшиеся от пота. Я узнал её по форме глаз. Тот самый миндалевидный разрез, что запомнился мне тогда, на площади. На кровати лежала та самая танцовщица с приезжего на днях каравана на ярмарку. Но сейчас, некогда блестящие глаза, полные радости, были пусты, широко раскрыты и смотрели в потолок, не видя его. В них не было ни той жизни, ни страха, лишь глубокая, бездонная пропасть, куда ушла душа. Моё сердце сжалось в ледяной ком. Этот контраст между тем, что было, и тем, что я видел сейчас, вызвал во мне такую ярость, что мир сузился до точки на шее арестанта.       – Барон Генрих де Ланжар! – мой голос прозвучал хрипло и глухо. – Вы арестованы по обвинению в похищении людей, работорговле, насилии и убийствах – это указ Верховного судьи и Короны.       Ланжар, скрученный двумя моими солдатами, выпрямился во весь рост, пытаясь сохранить остатки величия. Его жирное, испачканное потом лицо исказила гримаса чистой ненависти.       – Монфор! – прошипел он мою фамилию, и это прозвучало как плевок. – Ты, наивный щенок, не уж то думаешь, что за мной не стоят властьимеющие люди. Тебя выпрут из стражи, а меня выпустят ещё до конца этого дня!       – Что ж, увидим, – я сделал шаг вперед, – кто им нужнее: верный щенок, что защищает город, или старый брехливый пёс, что начал кусать кормящую руку.       Барон явно намеревался парировать мои слова, но в этот момент в дверь ворвался запыхавшийся лейтенант д'Омон. Лицо его было землистым, в глазах стоял немой ужас.       – Капитан… – его голос сорвался. – Подвал... там темница.       Он сделал глотательное движение, пытаясь выговорить.       – Там девушки, что пропали… Трое еле дышат. И… и изувеченные трупы.       Тишина после его слов повисла тяжелее свинца. Даже барон на миг онемел, его наглость сдулась, обнажив животный страх. Он понял, что его игра окончена. Не скандалом при дворе, а эшафотом на рыночной площади.       – Уведите его, – бросил я, не глядя на Ланжара. – Живых девушек к ближайшему лекарю. А трупы вынести во двор.       Когда Ланжара выволокли, лопочащего бессвязные угрозы и обещания, я наконец повернулся к кровати. Ярость, холодная и тихая, сменилась другим чувством – острым, режущим желанием действовать. Медленно приблизился к кровати. Аккуратно, чтобы не причинить новой боли, я снял толстые ремни с тонких запястей. Ранки ещё кровоточили, но девушка даже не вздрогнула от прикосновений. Снял свой плащ и укутал её с головой, как ребёнка, и осторожно взял на руки, будто она хрупкая.       – Бернар, – обернулся я к лейтенанту, всё ещё стоявшему в дверях. – Распорядись: найди повозку, застели соломой и плащами. Вези её в мой дом. Скажи миссис Шенуа приготовить покои на востоке, с камином. Нанять лучшего цирюльника-лекаря и женщину для ухода. Сообщи каравану, что их танцовщица найдена. Жива. Но скажи лишь это. Подробности – завтра лично со мной.       – Слушаюсь, капитан, – кивнул Бернар, он присутствовал при моём разговоре с роднёй девушки и что я обещал взятие под личную стражу, под личную ответственность найденную иноземку.       Я вышел с ней во двор и пока ожидал повозки, наблюдал за действиями солдат. Все слаженно выполняли свои обязанности, как и моя правая рука – лейтенант Бернар д'Омон. Бернару я доверял как себе, он выполнит указ и девушку доставят в особняк в сохранности. Мне же ещё предстоит привезти Ланжара в парламент, что размещался в старом королевском дворце в паре часов пути.

***

      Женщины из каравана приехали на следующий день. Трое в длинных, струящихся одеждах, и чёрными глазами, не пропускающими ничего. Одна из них могла немного говорить на моём языке и объяснила, что они желают ухаживать за пострадавшей. Я не препядствовал.       С тех пор в моем доме поселился чужой, незнакомый уклад. Женщины из каравана сменяли друг друга: старая Лейла с золотыми серьгами, вечно ворчащая и вечно что-то нашёптывающая над ранами; молчаливая Мириам, которая готовила отвары, от которых пахло травами и орехами; и весёлая Сафия, та самая, кто пытался говорить со мной. А между собой они говорили на своем языке: певучем, гортанном, напоминающем течение воды. Их голоса звучали тихо, убаюкивающе, как далёкая музыка. Имя спасенной мной тоже было необычно – Зафара, связанное с их какой-то ценной специей.       Я же не мешал им, но приходил каждый день. Всегда находил повод. Сначала — чистые бинты и лекарства. Потом — мёд в сотах, который, как я слышал, помогает заживлять раны. Заходил в комнату, оставлял принесенное на стуле у двери. Наблюдал за тихим дыханием Зафары и уходил в свой кабинет, что был не далеко в этом же крыле. И всё чаще стал чувствовать тяжесть в груди.       Себе говорил, что навещаю её и сам приношу что-то только потому, что это по пути. Что поместье судьи, куда я отвозил рапорты, находится за рынком. Что завернуть к лавке апрекаря-травника или купца с заморскими товарами — не крюк. Что я делаю это по долгу, обещанию. Для дела. Для человека, который не может позаботиться о себе сам, но находится под моей защитой.       Я говорил себе это так часто, что почти верил в это сам.

***

      Шёл пятый день когда Зафара наконец открыла глаза. Я как раз зашёл с узелком сушеных трав и корнем женьшеня, которые просила принести Лейла, старшая из женщин. Мириам, что дежурила сегодня, вышла на кухню за водой, и я остался в дверях один.       Зафара сначала оглядывалась, но потом посмотрела на меня. В её взгляде не было страха. Только любопытство, усталость и слабый, но уже теплящийся огонёк жизни.       Замер, не зная, подойти или отступить. Она решила за меня.       — Ты… — её голос был немного хриплым, с певучим акцентом, накладывавшимся на слова моего языка. — спас… меня?       — Да. Меня зовут Ансельм де Монфор, — начал говорить, смягчая голос. — Я командир Королевской Сыскной Стражи. Это мой дом и ты здесь в безопасности.       Она долго смотрела на меня, словно переваривая слова. Потом опустила взгляд на свои перевязанные руки, на чистую ткань, укрывавшую тело.       — Спасибо и... Зафара, — сказала она наконец, прилодив ладонь к груди. — Я… Зафара.       — Знаю, твоя родня, что ухаживает за тобой, мне сказала.       Её глаза наполнились слезами, но она так и не заплакала — только сжала губы и кивнула.       — Ты добрый.       Замер и не нашёл, что ответить. В этот момент вернулась Мириам с миской горячей воды, и я поспешно вышел, оставив узелок с травами на стуле.

***

      Дни тянулись за днями. Зафара крепла медленно — слишком медленно для моего нетерпеливого сердца.       Я так же приходил каждый день. Всегда «по пути». Приносил то мёд, то финики, которые нашёл у купца с юга. Иногда я заставал Зафару спящей и оставлял принесенное молча. Но когда она бодрствовала мы обменивались несколькими фразами.       Зафара знала ещё не много слов, но учила язык быстро — хватала слова на лету, запоминала, повторяла с тем странным, акцентом, который начинал казаться мне самым прекрасным звуком.       — Сегодня ты ещё принести… — она задумывалась, подбирая слово, — сушеный… плоды? Финик?       — Финики, — подтвердил я.       — А почему?       — Сладкое помогает восстанавливать силы. Да и Сафия сказала, что ты их любишь.       Зафара смотрела на меня с выражением, которое я не понимал. И вдруг она заулыбалась — первый раз так: открыто, без тени. После недолгой беседы я уходил, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и совершенно неподобающее командиру сыскной стражи.

***

      Синяки на теле поблёкли, превратившись в желтоватые тени. Раны на запястьях затягивались, и женщины стали делать Зафаре лёгкий массаж с ароматным маслом, чтобы вернуть коже былую шелковистость. А под моим сопровождением Зафара всё чаще гуляла в саду, радуясь солнцу и тёплой летней погоде.       И каждый раз я ловил на себе тот её взгляд.       Она не смотрела на меня так, как смотрят на спасителя — с благоговением или стыдливой благодарностью. Нет. Она прищуривалась, чуть склоняла голову к плечу и смотрела — долго, пристально, будто пыталась прочитать что-то, то, что таится на самом дне моей души.       — Что? — спросил однажды, не выдержав.       Она медленно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое — лукавство, почти кокетство, которого я не видел с того самого вечера представления на площади.       — Ты, — сказала она и остановилась, подбирая слова, — Ты… не такой.       — Какой?       — Как тот.       Она кивнула куда-то в сторону, и я понял, кого она имеет в виду. Её брат присутствовал на казни и наверняка рассказал когда навещал.       — Ты, — приблизившись, она прижала ладонь к моей груди, и сердце под её рукой пропустило удар, — тут… не плохой.       В очередной раз потеряв дар речи, я смотрел на её пальцы на своей груди и понимал, что пропал.

***

      Женщины из каравана заговорили об отъезде спустя полтора месяца. Когда они вышли, я остался в своём кабинете, где просидел до темноты, глядя в одну точку на стене. Долг обещания. Всё, что я делал, было долгом. Она с караваном должна вернуться на родину, должна жить своей жизнью, танцевать под солнцем или звёздами, а не сидеть взаперти в моём доме, даже если в этом доме ей тепло и сытно.       Долг.       Слово, которое я повторял так часто, что оно потеряло всякий смысл.       Караван в благодарность решил устроить прощальный вечер на заднем дворе особняка. Женщины готовились с утра — развесили на веревках яркие ткани, начистили медные кувшины, натаскали из сада цветов. После полудня внутренний двор преображался. Землю покрыли ковры — плотные, узорчатые, привезенные из далеких земель. Низкие столики ломились от яств: финики в меду, солёные лепёшки с кунжутом, мясо, тушенное с пряностями, кувшины с прохладной водой, в которую бросили лимон и мяту, и рис, желтый от той самой специи – шафрана.       Я распорядился позвать всех, кто был в то утро. Все пришли в светлых рубахах, брюках и начищенных сапогах. Стражники расселись на коврах, до этого неловко переминаясь, непривычные к такой обстановке.       Почётное месте на подушке, под навесом из виноградных лоз, было уготовано мне. Рядом — Бернар, чьё обычно хмурое лицо сейчас выражало неподдельное любопытство.       Солнце только клонилось к закату, когда зазвучала музыка. Сначала робко запела струна, но потом к ней присоединились другие, и вот уже барабан задал ритм — быстрый, задорный, тот самый, что я слышал на ярмарке. Началось представление. Факиры демонстрировали различные трюки, словно были неуязвимы к огню или остриям ножей или меча. Заклинатель змей поразил и мелодией, и какой грациозной может быть опасная красота кобры. Все дружно аплодировали каждому артисту. Но вот сумерки сгущились, горящих факелов стало больше и мелодия сменилась.       На ковёр вышли танцовщицы. Их было четверо — в ярких, лёгких тканях, с монетами на поясах и длинными, звенящими подвесками в волосах. Они танцевали тот танец, что показывали на площади, — для всех. Весёлый, быстрый, со звоном монет от которого Бернар и остальные начали ещё больше улыбаться и прихлопывать в такт. Всё было празднично и шумно.       Я тоже смотрел, но взгляд всё чаще был притянут только к одной. Зафара стояла в тени, у стены, закутанная в плотную шаль, и наблюдала. Её глаза, подведенные чёрной и красной краской, блестели с какой-то хищной выжидаемостью.       И я ждал.       Оживлённый танец сменился другим — плавным, с переливами тканей и мягкими движениями бёдер. Девушки закружились, их руки взлетали, как крылья птиц, и монеты на поясах пели уже не звонко, а томно и призывно. К этому моменту солнце полностью опустилось за крыши.       Один за другим зажглись ещё огни — по периметру двора, на столбах, в железных корзинах, расставленных между ковров. Танцовщицы разошлись, уступая место, и тишина, наступившая после музыки, была тяжелой, но предвкушающей.       Зафара вышла из темноты, скинув шаль, а у меня перехватило дух.       Она была не в тех ярких одеждах, что у других. Её тело облегала ткань — нет, не ткань – дымка, сотканная из лунного света и утреннего тумана. Цвета шафрана, тёплого и золотистого, одеяние было почти прозрачным, что под ним угадывался каждый изгиб. Тонкий узор вышивки прикрывал лишь самое сокровенное, грудь и бёдра, но это "почти прикрыто" дразнило сильнее, чем полная нагота.       Живот Зафары был открыт — плоский, с украшением в пупке. На бёдрах — пояс из золотых монет, тяжелый, звенящий, от которого каждый её шаг отдавался звоном в ушах. Волосы были распущены — чёрной, тяжёлой волной падали на плечи, грудь, спину, и в них, как звёзды в ночном небе, мерцали вплетённые нити жемчуга.       Зафара вышла на середину и замерла.       Музыка, затихшая до этого, началась снова.       И вот только бёдра сначала пришли в движение – медленное, плавное вращение. Монеты запели, и этот звук был похож на перезвон колокольчиков. Бёдра Зафары двигались то по кругу, то вперед и назад в такт музыки, и каждое движение было призывом, немым вопросом.       Руки поднялись. Пальцы, ещё недавно закованные в бинты, теперь трепетали, как языки пламени, — нежно, неотвратимо. Зафара провела ладонями по своим плечам, по шее, по груди — едва касаясь, а ткань мерцала вместе со смуглой кожей, влажно блестевшей в свете факелов. Живот задвигался — волнами, мягкими и глубокими, — и я смотрел, завороженный, как её мышцы перекатываются под кожей.       Музыка набирала силу. Барабан вступил, задавая новый ритм — томный, пульсирующий, как биение сердца в предчувствии. И под этот ритм Зафара начала кружиться.       Её бедра описывали восьмерки — плавно, медленно, потом быстрее, ещё быстрее, и монеты звенели громче. Зафара откинула голову назад, и волосы хлестнули воздух, и я увидел её шею — мне захотелось прикоснуться к ней губами.       Зафара приблизилась.       Я сидел неподвижно, сжимая руками колени, чтобы не выдать своего напряжения. Бернар замер с кубком у губ, солдаты перестали жевать — все смотрели на неё, на этот танец, который был неприличен, но прекрасен.       Она танцевала передо мной, так близко, что я чувствовал жар её тела. Когда ведя плечами, Зафара наклонилась, то ткань лифа чуть ниспала, открывая больше грудь — высокую, полную, прикрытую лишь вышитой сеткой, сквозь которую угадывалась тёмная кожа ореолов. Глаза Зафары, чёрные и блестящие, смотрели в мои, и в них не было стыда. Была сила, власть, обещание. Её руки скользнули по животу вниз, к бёдрам. Плавный разворот и уже перед глазами соблазнительно влияют ягодицы.       Я не мог отвести взгляд. Видел, как Зафара замирает на миг, чтобы снова начать движение — тягучее, мучительное. Чувствовал запах её кожи — смесь сладко-горьких, пряных, медовых и землистых оттенков с лёгкими нотами кожи и металла.       — Нравится? — с акцентом прошептала она, и её губы, полные, чуть припухшие, изогнулись в улыбке.       Я не мог говорить. Только смотрел, как блестя капля пота скатывается по её шее, по ключице, в ложбинку между грудями.       Она отступила, но не ушла. Кружилась вокруг меня, всё дразня и завлекая.       Музыка стала только фоном, в ушах стучало сердце. Зафара танцевала для меня и только для меня, хоть и видели многие. Её тело изгибалось, как пламя, как змея, и каждый изгиб был вызовом для моей стойкости.       Я едва расслышал, как кто-то из солдат выдохнул матерное ругательство, а Бернар поперхнулся вином. Практически не слышал ничего, кроме звона монет и своего пульса.       Зафара подошла и склонилась надо мной. Её ладони легли на мою грудь. Она чувствовала, как бешено бьется моё сердце. Улыбнулась — торжествующе опасно.       — Ты хочешь меня, — прошептала она когда её губы коснулись моего уха.       И нет, это не вопрос. Утверждение.       — Да, — выдохнул я, и это было единственное слово, которое я смог выдавить из себя.       — Тогда иди за мной.       Она выпрямилась, взяла меня за руку — открыто, при всех — и потянула в сторону дома. Я поднялся, как во сне, не чувствуя ног. Музыка стихала. И в нарастающей тишине слышен всё так же только звон её монет и моё дыхание.       Не оглядываясь, Зафара повела меня через двор, мимо Сафии, которая улыбалась так, будто только что выиграла крупный спор.       Мы вошли в дом. В полумраке коридора она обернулась, и в её глазах горело то, что не нуждалось в словах.       — Я ждала твой признание, — тихо сказала Зафара, — красива для тебя.       Целуясь мы вошли в темноту комнаты.       Внутри горел один ночник — тусклый, тёплый свет, в котором тени ложились мягко, не резали глаз. Зафара отстранилась первая. В полумраке она была еще прекраснее — смуглая кожа, мерцающая словно шёлк, глаза, в которых отражался огонёк, и губы, чуть приоткрытые. Я смотрел на неё и не мог наглядеться.       — Ты так будешь стоять? — спросила она с той усмешкой, которую я уже узнал.       — Любуюсь, — ответил хрипло, в горле резко пересохло.       Пальцы Зафары легли на пряжку моего пояса, но я перехватил их — осторожно, но твердо.       — Погоди.       Зафара замерла, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее вопрос. Я помнил ее запястья в бинтах. Помнил, как она лежала привязанная, с пустыми глазами. Я не хотел, чтобы хоть одно моё движение напомнило ей ту ночь.       — Ты иной, — сказала она, словно прочитав мои мысли.       — Я могу сделать больно, не желая того.       Она улыбнулась — мягко, чуть грустно:       — Ты не он, Ансельм. Я не бояться тебя. Я сама желать этого.       И в этот момент на пол с глухим звоном упал монетный пояс. Потом ткань — та самая, дымчатая, шафрановая, — скользнула вниз. Зафара гордо стояла передо мной обнажённая, не прячась, не закрываясь, как наши женщины — стыдливо и с оглядкой.       Я видел её всю — каждый изгиб, каждую родинку. Тонкая талия, живот плоский, с четкой линией мышц, все ещё с легким отблеском масла после танца. Грудь высокая, полная, с темными сосками, которые уже затвердели от прохладного воздуха, а может от моего взгляда. И между бёдер — треугольник жёстких чёрных волос.       Она была другой. И дело было не только в смуглой коже, не только в чёрных, рассыпавшихся по плечам волосах. Её взгляд миндалевидных глаз. Она смотрела на меня так, будто оценивала, обдумывала, решала — и уже всё решила.       Улыбка Зафары стала шире, когда я наконец расстегнул пояс и стянул через голову рубаху. Я предстал перед ней в одних штанах, и она смотрела на меня так же пристально, как я на нее — на широкие плечи, на грудь, поросшую темными волосами, на шрамы — белые полосы от меча на ребрах, круглый след от стрелы под ключицей.       — И у нас мужчины другие, — сказала она задумчиво. — Гладкие. Волос нет, шрамов нет. Красивые, но… не то.       Она провела ладонью по моей груди — медленно, сверху вниз.       — А ты… лесной зверь. Большой мишка, — она подняла на меня глаза. — Мне нравится.       Я не выдержал. Схватил её за талию — одной рукой, легко, и притянул к себе. Зафара охнула, когда её голова запрокинулась, и я впился губами в нежную шею, туда, где бился пульс. Пахло сладко-горьким пряным шафраном, втёртым в кожу.       — Осторожно, — смеясь, промурлыкала она.       Я отстранился, взяв её лицо в ладони:       — Больно будет — скажи.       Кивнув, Зафара снова сама потянулась к моим штанам.       Она оказалась удивительно смелой. Наши женщины — те, что были у меня до нее, — в постели чаще всего замирали, закрывали глаза, терпели или делали вид, что им приятно. Они не смотрели. Не трогали сами.       Зафара же смотрела. Трогала.       Она водила пальцами по моим рукам, по животу, по бёдрам, изучая. Не стеснялась своих желаний — когда я целовал её грудь, она сама направляла мою голову, шептала: «сильнее», а когда я проводил ладонью между её ног, она вскрикивала и прикусывала губу, но не отстранялась, а наоборот — раскрывалась шире, прижималась.       Я боялся себя. Своей силы. Моё тело помнило бои, а не нежность. Когда она вцепилась мне в спину, я напрягся, ожидая, что она испугается — моей тяжести, моих гиубых рук, моего дыхания над её лицом.       Но я ошибался.       Зафара обхватила мою шею руками, притянула к себе, и я вошёл в неё — медленно, осторожно, как мог. Она была горячей. Влажной. Тесной. Она выгнулась навстречу, и я почувствовал, как её ноги обвили мои бёдра: сильно, требовательно, не отпуская.       — Да, — выдохнула она.       Дальше Зафара зашептала что-то на своём языке – гортанное, тягучее, — и я не понимал слов, но понимал смысл. Её пальцы скользили по моей спине, цеплялись за волосы на затылке, гладили щеку. Её бёдра поднимались навстречу, и каждый раз, когда я входил глубже, она вздрагивала всем телом и прикусывала мою кожу — плечо, ключицу или губу.       Я смотрел на её лицо — раскрасневшееся, с закрытыми глазами, с губами, которые шевелились без звука, — и не мог поверить, что это происходит со мной.       Зафара дошла до экстаза первой. Я почувствовал, как её тело свело судорогой, как она вскрикнула — громко, не стесняясь, — и впилась ногтями мне в ягодицы. Это было так неожиданно и так откровенно, что я сам не выдержал и излился в неё, уткнувшись лицом в её шею, выдохнув что-то бессвязное, похожее на имя.       Мы лежали в тишине. Голова Зафары — у меня на груди. Женские пальцы чертили чудные узоры на моем животе.       — У тебя их много, — сказала Зафара задумчиво.       — Волос?       — Шрамов, – с фырканьем поправила она меня.       — Было много стычек.       — И будет ещё ? — Зафара подняла голову, посмотрев на меня с прищуром.       — Будут, но не волнуйся. Меня не зря выбрали командиром.       Я притянул Зафару к себе и поцеловал в лоб. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее, и я накрыл нас одеялом, чувствуя, как её тело льнет к моему — горячее, живое, ничуть не сломленное. Я гладил её плечи, спину, ягодицы — везде, где мог дотянуться, — и думал о том, как удержать это чувство в памяти. Потому что завтра её караван уходил. А отпускать её я больше не хотел. ***       Она ушла на рассвете.       Позже я стоял у ворот своего особняка и смотрел, как караван вытягивается в длинную, извивающуюся ленту — верблюды с грузом ярких тканей, лошади с корзинами пряностей, женщины в плотных одеждах, скрывающие лица от утреннего холода. В воздухе пахло дымом и той особенной, чужой пряностью, которую приносят с собой люди Востока.       Зафара была среди них.       Она подошла ко мне перед самым отъездом — в длинном тёмном одеянии, с покрывалом, наброшенным на волосы. Из-под ткани виднелись только глаза — те самые, миндалевидные, чёрные, в которых при свете факелов плясал огонь.       Мы стояли друг напротив друга, и между нами было расстояние в один шаг. Шаг, который я не мог сделать. Не имел права.       Зафара протянула руку и разжала ладонь. На ее смуглой коже лежала маленькая коробочка — деревянная, резная, с узором из цветов и птиц. Я взял её.       — Что это?       — Открой, когда уйду, – с хитринкой улыбнулась Зафара.       Я сжал коробочку в кулаке, чувствуя, как углы впиваются в кожу. Сейчас бы обнять Зафару, расцеловать её губы...       Зафара наклонила голову и смотрела на меня всё так же изучающе. Она шагнула ко мне сама в последний раз. Поднялась на цыпочки и коснулась губами моей щеки. Один миг — её дыхание, тепло, запах, который я запомню навсегда.       Отстранившись, Зафара отвернулась и пошла к каравану, не оглядываясь.       Я смотрел, как она садится в повозку, как караван трогается с места, и ветер доносит до меня звон колокольчиков — сначала громкий, потом тише, потом едва слышный.       Она так и не обернулась...       В кабинете, за закрытой дверью, я сел к столу и осторожно снял крышку.       Внутри лежал шафран. Тонкие, оранжевые нити, хрупкие, как паутина. И запах — солнечный, горьковатый и сладкий одновременно. Запах, которым пахли её волосы этой ночью. Запах её имени.