Je suis malade

Париж в ноябре 1952 года походил на заброшенный вокзал, где забыли выключить старые, шипящие мегафоны. Он давил на виски монотонным шумом непрекращающегося дождя, пах сыростью от Сены, дешёвым табаком «Житан» и чужой, ненужной свободой. Война закончилась. Мир вокруг суетился, отстраивался, смеялся на бульварах и пил молодое вино. Но для Дотти Андервуд мир замер в тот самый день, когда её лишили главного — её цели. Ее врага. Пегги. Она сидела в самом дальнем углу полуподвального кафе «У Лиса». Название было до смешного ироничным: от былой лисьей повадки Дотти осталась лишь привычка сидеть спиной к стене и держать руку в кармане серого, пахнущего чуланом пальто. Там, среди крошек и старых автобусных билетов, покоилось лезвие бритвы. Единственная вещь, которая ещё связывала её с реальностью. Она слишком привыкла, что за каждой слабостью, даже мимолетной, приходит боль. Поэтому многочисленные раны на её теле были следами прошлых слабостей. Перед ней стоял гранёный стакан с абсентом. Мутно-зелёная, полынная жидкость казалась ядовитой, но Дотти знала, что самый страшный яд в её организме вырабатывает её собственный мозг. «Я больна», — монотонно, в такт бьющим по подоконнику каплям, стучало в голове. Красная комната учила её справляться с любыми видами физической боли. Ей ломали рёбра, её морили голодом в сибирских лагерях, её травили газом. Тело Дотти было идеальной машиной, способной переварить любое насилие. Но никто не научил её, что делать, когда ломается сама система. Когда шпионский код, выжженный на подкорке, даёт сбой и начинает бесконечно воспроизводить одно и то же имя. Пегги Маргарет Картер. Это не было любовью в том понимании, в каком о ней пели в парижских радиоприёмниках. О, нет. Любовь — это было что-то из жизни обычных людей, тех, кто покупает багеты по утрам и целуется под зонтами. Любовь приятными волнами растекается по телу. Волнами, которые текут прямо из сердца. По крайней мере, бывшая шпионка так и представляла любовь. А сейчас у Дотти это была горячка. Инфекция, которую она подцепила в Нью-Йорке и унесла с собой через океан, как крыса уносит чуму. И сейчас в Париже, вдали от центра заражения, она чувствовала все признаки абстиненции. Она не видела Пегги Картер уже несколько лет. Но агент СНР всё равно была здесь. Она была в чадном дыму этого кафе. Она была в отражении мутного, засиженного мухами зеркала напротив. Дотти закрывала глаза и видела безупречную алую помаду. Отрезанный шматок чужой, недостижимой, гордой жизни. Каждая женщина, заходившая в кафе в приталенном пальто, заставляла «вдову» судорожно сжимать бритву в кармане до белых костяшек. Сердце пускалось вскачь, ломало ритм, а потом, когда незнакомка поворачивалась лицом, внутри оставалась лишь выжженная, серая пустыня. Не она. Снова не она. «Я трачу свою жизнь, когда тебя нет», — Дотти сделала глоток абсента. Полынь обожгла язык, но внутри неё, под рёбрами, продолжал гулять ледяной, сквозной ветер. Её бьёт озноб. Настоящий, лихорадочный озноб, от которого не спасали ни шерстяные носки, ни горячий суп, который ей из жалости наливал старый хозяин бистро. Организму убийцы требовался её наркотик. Ей нужен был этот взгляд, полный презрения и силы. Ей нужно было, чтобы Пегги снова прижала её к полу, чтобы её пальцы со всей шпионской яростью сжали её горло. Только в те секунды, на грани жизни и смерти, Дотти чувствовала себя по-настоящему живой. Сейчас она была мертва. Дешёвый каштановый парик, скрывающий её когда-то прекрасные волосы, очки без диоптрий в роговой оправе — она превратила себя в тень. Тень, которая сидит в углу парижского притона и медленно сходит с ума от тишины. Внутри неё больше не звучали приказы. Не было кураторов, не было планов по захвату мира. Она сбежала, у неё больше не было нечеловечных установок, не было постоянной погони. Остался только этот вирус. «Я больна тобой. Я засыпаю с твоим именем на губах и просыпаюсь от того, что мне кажется, будто в комнате пахнет твоими духами с нотами жасмина.» Дверь кафе скрипнула. В зал ворвался сырой воздух Парижа, заставив пламя свечи на стойке испуганно дрогнуть. Девушка не подняла головы. Она знала, что если Пегги когда-нибудь найдёт её — она не станет обнимать её. Она приведёт с собой СНР, закует её в кандалы или просто пустит пулю в лоб. И Дотти... Дотти улыбнётся этой пуле, потому что это будет означать, что лекарство наконец-то подействовало. Потому что эта пуля станет эвтаназией для неё, досрочным избавлением от мучений одиночества и бессонных ночей. Шпионка резко дернула плечом, сбрасывая оцепенение. Сильнее вдавив ноги в пол, она искала опору, хотя бы физическую. Хватит. Этот скулящий, заунывный тон не принадлежал Дотти Андервуд. Она злилась — на себя, на этот чертов город, на полынь в стакане, которая ни черта не грела. Пора было прекращать этот цирк и искать хоть какие-то силы. Она вытащила руку из кармана, схватила пачку дешёвых «Житан» и чиркнула спичкой. Пальцы едва заметно дрожали, и это выбешивало сильнее всего. Спичка вспыхнула, на секунду осветив её лицо — бледное, с заострившимися скулами и шалыми, слишком блестящими глазами. Андервуд глубоко затянулась, позволяя едкому, безфильтровому дыму заполнить лёгкие. Физическая боль от кашля всегда возвращала её в реальность лучше любых медитаций. Она обвела взглядом залу. Кафе «У Лиса» жило своей грязной, ленивой жизнью. Парочка в углу о чём-то яростно спорила, парень хватал девушку за обветренное запястье, а та лишь смеялась, обнажая неровные зубы. Дотти смотрела на них с брезгливым любопытством вивисектора. Они были живыми. Глупыми, шумными, но живыми. А она сидела здесь, завернувшись в кокон из воспоминаний, как труп в саван. — Эй, крошка, подсяду? — раздался над ухом сальный, прокуренный голос. Шатенка даже не вздрогнула. Рядом вырос местный завсегдатай — в грязном кожаном пиджаке, с сальными залысинами и липким, оценивающим взглядом. От него несло дешёвым вином и чесноком. Он потянулся к свободному стулу. Внутри Дотти что-то весело, опасно щёлкнуло. На секунду лихорадка отступила, уступая место чистому, дикому инстинкту хищника. Она медленно подняла голову, глядя на мужчину снизу вверх сквозь стёкла очков. Губы Дотти растянулись в безупречной, хищной улыбке, от которой у любого инструктора Красной комнаты пробежали бы мурашки по спине. — Если ты сделаешь ещё один шаг, — тихо, на чистейшем французском с лёгким, почти интимным придыханием произнесла она, — я отрежу тебе сухожилие под коленкой. Ты даже пикнуть не успеешь. Будешь ползать по этой грязи и собирать свои кишки. Хочешь проверить? Мужчина замер. Её голос не был громким, но в нём было столько ледяной, абсолютной уверенности и безумия, что завсегдатай побледнел. Он попятился, бормоча проклятия про «сумасшедших шлюх из Сорбонны», и быстро ретировался к стойке. Дотти тихо, хрипло рассмеялась, затушив сигарету прямо о край деревянного стола. Искры брызнули в стороны. — Вот видишь, Картер? — прошептала она в пустоту, обращаясь к невидимому зрителю, который всегда сидел на стуле напротив. — Я всё ещё умею кусаться. Меня рано списывать в утиль. Она снова схватила стакан. Алкоголь наконец-то ударил в голову, но вместо одурманивания он обострил чувства до предела. Дотти закрыла глаза, и её тут же швырнуло назад, в Нью-Йорк. В ту душную, пропахшую порохом ночь. Андервуд помнила, как её пальцы сжимали рукоятку пистолета, направленного на Пегги. И помнила, как Картер — раненая, тяжело дышащая, с растрёпанными тёмными кудрями — смотрела на неё. В том взгляде не было страха. Там была ярость, чистая, как огонь, и сила, которая буквально подминала Дотти под себя. Пегги тогда не просто защищалась. Она ломала Дотти. Она выковыривала из неё шпионку, заставляя чувствовать себя... человеком. И Дотти проиграла. Не потому, что Пегги была быстрее. А потому, что Дотти впервые в жизни захотела, чтобы её победили. Чтобы этот сильный, пахнущий жасмином ураган снёс её к чертям, разрушил до основания всю ту фальшивку, которую из неё лепили в Сибири. Дотти открыла глаза и резко выпрямилась. Озноб вернулся с новой силой, но теперь это была не вялая слабость, а злая, кусачая дрожь. Она допила абсент одним глотком, поморщившись от горечи. — Ты лишила меня всего, — зло прошептала она, впиваясь ногтями в ладони до полумесяцев крови. — Моих планов. Моей гордости. Я торчу в этом вонючем Париже, жру эту дрянь, смотрю на этих ничтожеств... и всё, чего я хочу — это чтобы ты вошла в эту дверь. Чтобы ты ударила меня. Чтобы ты заставила меня дышать. Она вытащила из кармана сложенную вчетверо старую, пожелтевшую газетную вырезку. На ней — смазанное фото сорок шестого года: Пегги Картер выходит из здания суда, строгая, безупречная, недосягаемая. Дотти провела пальцем по лицу на снимке. Газета истерлась на сгибах от того, сколько тысяч раз её разворачивали в темноте шпионских убежищ. Это были яркие следы сантиментов, которые позволяла себе убийца. — Я больна тобой, Пегги,— Дотти уставилась в темноту угла. — И самое страшное... я не хочу лечиться. Она резко поднялась со стула, едва не опрокинув его. Хватит сидеть. Одержимость требовала действия, движения. Если Париж не хочет давать ей Пегги, она сама заставит этот город кричать её именем. Дотти натянула шляпу ниже на глаза и быстрым, пружинистым шагом шпионки, вернувшей себе контроль, направилась к выходу в дождливую ночь. Улица встретила её наотмашь — хлёстким, ледяным зарядом крупного дождя. Дотти даже не поморщилась, когда капли потекли за воротник пальто, смешиваясь с горячим потом на шее. Озноб никуда не делся, но злость и алкоголь превратили его в гудящий, высоковольтный провод внутри позвоночника. Она шла быстро, почти бежала, чеканя шаг по скользкой мостовой «Рю де Лап», заставляя редких прохожих шарахаться в стороны. Ей нужно было устать. Измотать это чертово тело так, чтобы ночью отключиться без снов, без этого удушливого запаха жасмина. Она петляла по подворотням, ныряла в тёмные, как чернильные пятна, переулки около площади Бастилии. Вокруг высились мрачные фасады доходных домов со следами недавней войны — сколами от осколков и облупившейся штукатуркой. Париж казался Дотти огромным, старым склепом. Во воротниках чужих пальто ей мерещилась статная осанка, в отсветах фар на мокром асфальте — синий цвет её форменного костюма. — Пошла вон из моей головы, Картер, — выдохнула Дотти, сворачивая к своему дому. Её убежище находилось на шестом этаже, под самой крышей. Узкая, крутая лестница пахла кошачьей мочой и варёной капустой. Дотти взлетала по ступеням, не чувствуя усталости, ведомая чистым упрямством. Замок на хлипкой двери поддался со знакомым сухим щелчком. Комната встретила её сырой, звенящей темнотой. Дотти не стала зажигать керосинку. Зачем? Она знала каждый сантиметр этой конуры наизусть. Железная койка, хромой стол, умывальник и окно, в которое уныло бился дождь. Она сорвала с головы шляпу, безжалостно сдёрнула каштановый парик и швырнула его в угол. Родные черные волосы, отросшие и растрёпанные, упали на плечи. Дотти подошла к треснувшему зеркалу над раковиной и замерла, вглядываясь в полумрак. Из зазеркалья на неё смотрело чудовище. Измождённое, дикое, с лихорадочным румянцем на щеках и абсолютно пустыми глазами. — Посмотри на себя, — прошептала она, прикасаясь пальцами к холодному стеклу. — Идеальное оружие. Гордость генералов. Ты сидишь в Париже и скулишь по бабе, которая, скорее всего, сейчас пьёт чай в своём уютном Лондоне и даже не помнит твоего имени. Эта мысль ударила под дых, наотмашь, лишая воздуха. Не помнит. Для Пегги Картер Дотти была просто шпионкой. Очередным делом в папке СНР, которое нужно закрыть и сдать в архив. Пегги двигалась дальше, спасала мир, строила новую жизнь, а Дотти... Она не спала. Это не было спасительным беспамятством, в которое проваливаются раненые солдаты; это был вязкий, тяжёлый лимб, где законы времени перестали работать. Минута растягивалась в бесконечный, серый шпионский коридор, а час пролетал за секунду, оставляя на губах сухой привкус полыни. Лихорадка окончательно переписала реальность. Дотти швыряло из крайности в крайность с жестокостью сибирского конвоира. То её поджигал изнутри яростный, сухой жар — и тогда казалось, что дощатый пол мансарды обугливается, а цинковая крыша плавится под напором её раскалённых мыслей. То в долю секунды огонь сменялся арктическим, хрустальным льдом. Дотти сворачивалась в судорожный узел под тонким одеялом, её зубы выстукивали безумную чечётку о край подушки, а пальцы синели, словно она уже окоченела в каком-нибудь безымянном сугробе. А потом Париж исчез. Дождь за окном затих, превратившись в глухой, монотонный гул подземки. Дотти открыла глаза во сне. Она сидела на жёстком сиденье полупустого вагона нью-йоркского метро. Было раннее утро сорок шестого — то самое серое, прозрачное время, когда город ещё не проснулся, а ночные огни уже погасли. Поезд качало на стыках рельсов. Грязно-жёлтый свет ламп под потолком мигал, выхватывая из полумрака полосы пыли. Пегги сидела прямо напротив неё. Пространство между ними было коротким — всего пара футов затоптанного линолеума, но оно казалось непреодолимым, как Атлантика. Картер была безупречна. На ней был тот самый приталенный синий костюм, пахнущий жасмином и крахмалом, ни одной лишней складки, ни единой выбившейся из строгой укладки тёмной пряди. Она держала руки на коленях — спокойная, монументальная, недосягаемая. Настоящая королева шпионажа. Она смотрела на Дотти. Без ярости, без привычного презрения или жажды справедливости, которые всегда горели в её глазах во время их настоящих стычек. В её карем взгляде застыло что-то пугающе тихое. Почти вечность. Дотти попыталась вдохнуть, но грудную клетку стянуло ржавым обручем. От этой невыносимой, чистой близости её озноб в вагоне усилился. — Пегги... — позвала она, и её голос прозвучал как шелест сухой травы. Ей до безумия, до крика захотелось коснуться её. Не ради удара, не ради того, чтобы выбить оружие. Просто проверить, что она из плоти и крови. Убедиться, что её лихорадка не выжгла последнюю реальность. Дотти медленно, преодолевая сопротивление густого, как патока, воздуха, протянула руку вперед. Её дрожащие пальцы потянулись к синему рукаву Картер. Ещё дюйм. Ещё полдюйма. Но стоило её ногтям коснуться дорогой шерсти костюма, как по пальцам Дотти побежали серые трещины. Ткань плаща под её рукой осталась холодной и твёрдой, как могильный гранит. На глазах Дотти её собственная ладонь начала осыпаться. Кожа трескалась, превращаясь в мелкий, сухой лесной пепел, в невесомое крошево. Ветер от движения поезда подхватил эти серые хлопья, унося их под сиденье. Дотти в ужасе отдернула руку, прижимая изувеченную кисть к груди. Боль была не физической — она была ментальной, рвущей душу на куски. Она рассыпалась от одного прикосновения к ней. Она была недостойна даже осязать этот фантом. Пегги посмотрела на летящий по вагону пепел и мягко, едва заметно покачала загорелой головой. Её губы, покрытые идеальной алой помадой, шевельнулись. Голос Картер прозвучал прямо внутри черепной коробки Дотти — сочный, бархатный, безжалостно трезвый: — Ты выдумала меня, Дотти. Каждое слово падало на дно сознания тяжёлым свинцовым грузом. — Тебе просто нужно было за что-то держаться, когда твой мир рухнул. Тебя воспитали как функцию, как живой клинок. А когда клинок остался без руки господина, он начал ржаветь. Ты придумала эту болезнь, Андервуд. Ты придумала мою помаду, мои духи, мою ненависть к тебе. Тебе так легче. Быть одержимой мной безопаснее, чем признать, что ты совершенно, абсолютно одна в этом пустом Париже. — Нет... нет, замолчи! — Дотти зажмурилась, отчаянно мотая головй. Из-под закрытых век потекли горячие, разъедающие кожу слёзы. — Ты была там! Ты смотрела на меня! Ты оставила меня жить! — Я оставила жить человека, — тихо, с какой-то невыносимой, убивающей жалостью отозвался фантом. — А ты предпочла остаться монстром, который питается чужими тенями. У тебя больше нет сердца, Дотти. Ты сама его вырезала. Поезд резко затормозил. Скрежет железа о железо разорвал барабанные перепонки. Свет в вагоне окончательно погас, погружая всё во тьму. — Нет! — выкрикнула Дотти, срывая голос, и резко села на постели. Мансарда. Париж. Утро. Она тяжело, со свистом дышала, уставившись в серую пустоту перед собой. Сердце колотилось в рёбра так сильно, что казалось, будто оно действительно сейчас прорвёт кожу и упадет на грязный пол. Руки были целы — никакой ржавчины, никакого пепла. Но внутри, под грудиной, осталась такая глубокая, удушающая чёрная дыра, что Дотти захотелось запустить пальцы себе в плоть и вырвать это ноющее, проклятое нечто. Фантом был прав. Это было больнее всего. На секунду её извращённый, шпионский мозг подкинул ей самую страшную разгадку её болезни: Пегги Картер не разрушала её. Дотти разрушала себя сама, используя образ идеальной британки как самое изысканное, смертоносное орудие самоубийства. Она упала обратно на подушку, чувствуя, как лихорадка медленно отступает, оставляя после себя трупную, звенящую сырость. За окном снова закапало. Редкие, тяжёлые капли утреннего дождя били по стеклу, словно отсчитывая секунды её долгой, неизлечимой агонии. В комнате было светло. Дождь кончился, и сквозь грязное слуховое окно пробивался блеклый, разбавленный туманом утренний свет Парижа. Но этот свет не принёс облегчения. Голова гудела так, словно по ней ударили прикладом, во рту пересохло, а насквозь промокшее от пота пальто неприятно липло к телу. Она заставила себя сделать этот шаг. Один сдвиг уставшего тела, и босые ступни коснулись ледяного, шершавого паркета. Мир перед глазами качнулся, накренился, словно палуба тонущего судна, но Дотти упрямо, до хруста в суставах, зафиксировала позвоночник. Хватит. Довольно скулить и размазывать слёзы по засаленной подушке. Кусок сломанного оружия внутри неё, забитый, загнанный лихорадкой в самый тёмный угол сознания, наконец-то глухо зарычал, требуя вернуть контроль. Шаг. Ещё шаг. Опираясь на облупившуюся стену, она дошагала до ржавого умывальника. Повернула тугой кран — железо отозвалось надрывным, чахоточным скрежетом, и в раковину хлынула ледяная, пахнущая окалиной вода. Дотти не раздумывая набрала полные пригоршни и с силой плеснула себе в лицо. Раз. Другой. Третий. Кожу обожгло так, словно к ней приложили сухой лёд. Лихорадочный, позорный румянец мгновенно сошёл, оставив вместо себя привычную, мертвенную, матовую бледность. Дотти выпрямилась и посмотрела на свои руки. Пальцы лежали на краях раковины ровно и неподвижно, как выточенные из кости инструменты. Больше никакой дрожи. Горячечный бред выгорел, а на его пепелище вернулась злость — чистая, прозрачная и тяжёлая, как сибирский наст. — Ты не сдохнешь в этой конуре, Андервуд, — выплюнула она прямо в треснувшее зеркало, впиваясь взглядом в собственное отражение. — Слышишь? Только не из-за неё. Она этого не увидит. Методично, с пугающей механической точностью она начала соскребать с себя остатки слабости. Сбросила на пол промокшее от пота, пахнущее чуланом пальто. Из глубин сундука достала сухое, строгое чёрное платье — наглухо закрытое, простое, до безобразия безликое. Такое могла носить любая французская вдова или скромная швея. Светлые, отросшие волосы она не стала прятать под душный каштановый парик. Ей надоели чужие личины. Дотти туго, до боли у корней, сплела их в одну тяжёлую косу и послушными кругами уложила на затылке, намертво зафиксировав стальными шпильками. Это была настоящая Дотти. Настоящая Андервуд. Без глупых ужимок «Корри», без масок испуганных студенток. Хватит бегать от собственного имени. Короткий сухой щелчок — и в потайной карман платья, прямо под ладонь, привычно скользнуло холодное лезвие опасной бритвы. Её осязаемый, верный якорь. Дотти толкнула дверь и вышла на улицу. Париж просыпался неохотно, умытый ночным ливнем. Дворники с угрюмым остервенением скребли мётлами мостовые, сдвигая к стокам размокшие жёлтые листья. Из подвальных пекарен потянуло густым, сытным духом свежего хлеба, а на углах бульваров уже выросли мальчишки-газетчики, срывающимися голосами кричащие о девальвации франка, забастовках и ценах на уголь. Весь этот живой, суетливый, чужой город вызывал у Дотти лишь глухое раздражение, но сейчас этот человеческий муравейник был ей необходим. Как плотный шумовой занавес. Как декорация, способная заглушить набатный гул внутри её собственной головы. Она шла вперёд, не выбирая маршрута. Пружинистый, бесшумный шаг шпиона сам нёс её сквозь просыпающиеся кварталы. Ноги, подчиняясь старой мышечной памяти, вывели её к набережной Сены. Река после трёх дней шторма вздулась, потемнела, став похожей на жидкий свинец. Вода с шумом билась о гранитные опоры, неся в своём бурлящем потоке грязную пену, обломки веток и утонувшие листья. Дотти остановилась у каменного парапета, навалившись на него предплечьями, и уставилась в эту мутную, крутящуюся бездну. «Я больна тобой», — мысль скользнула в сознании едва заметной серой тенью. Но теперь Дотти не стала судорожно сжимать зубы или пытаться перебить её злостью. Она впустила её внутрь. Сложила оружие перед очевидным. Да, это болезнь. Да, Маргарет Картер — её личная чума, её неизлечимый, выжигающий внутренности ад. Но если это безумие — всё, что у неё осталось от прошлой жизни, она не станет от него отказываться. Она завернёт эту боль в сухую сталь, переплавит её и сделает своим новым, самым чистым топливом. Дотти подняла голову и глубоко, до боли в груди, вдохнула сырой, пропитанный речной гнилью и бензином воздух Парижа. Озноб, терзавший её столько дней, наконец-то отпустил, оставив после себя лишь гулкую, звенящую, абсолютно стерильную пустоту. Она будет жить. Наперекор Красной комнате, наперекор СНР, наперекор самой себе — она обязательно выживет. И пускай Пегги Картер сейчас находится на другом конце шпионского ада, пускай между ними лежат холодные океаны, чужие границы и глухие годы молчания. Дотти точно знала: их общая хроника не окончена. Одержимость такого порядка не погибает от банальной простуды. Она резко повернулась спиной к серой реке и пошла вверх по улице. Бледная, смертоносная блондинка с лезвием в кармане, чья фигура за секунду растворилась в утренней парижской толпе. Тень среди теней, несущая чужое, проклятое имя, выжженное на самом её сердце.

***

Время потеряло свои очертания. Прошёл год, а может быть, два — Дотти давно перестала вести счёт сожжённым календарям, научившись измерять жизнь лишь меланхоличным чередованием европейских сезонов и холодным глянцем фальшивых паспортов. Теперь её звали Элен. Элен Дюпон, незаметная, тихая закройщица в полутёмном ателье на рю де Риволи. Она научилась искусно укрощать ткань, подчиняя капризный шёлк и тяжёлый, глухой драп изгибам чужих безупречных тел. Этот монотонный, почти гипнотический труд дарил ей иллюзию покоя. Стальные иглы методично кололи подушечки пальцев, оставляя крошечные рубиновые капли на изнанке швов; стежки ложились ровно, послушно, один к одному, сшивая разорванное полотно её дней. Дотти больше не искала забвения в ядовитой полыни абсента «У Лиса», не бродила сомнамбулой по сырым подворотням Бастилии и почти не задыхалась предрассветными ночами от приступов паники. Её затяжная болезнь отступила, спряталась глубоко под кожу, закапсулировалась, словно старая, ржавая пуля, которую хирурги решили навечно оставить внутри, побоявшись растревожить сердце. Париж в этот вечер дышал сухим, резким ветром. Майские сумерки мягко затапливали небосвод, окрашивая его в глубокие, бархатные чернила, а вдоль изгиба Сены одна за другой, точно сонные светляки, загорались цепочки тусклых газовых фонарей. Дотти возвращалась домой после бесконечной смены, неся в руках хрупкий бумажный пакет с остывшим багетом и куском твёрдого сыра. Самая обычная женщина. Самая скучная, серая, безопасная жизнь. Она свернула к набережной, подставляя лицо прохладным потокам воздуха, которые мягко трепали её светлые, теперь безукоризненно уложенные в строгий валик волосы. На ней было простое серое пальто из грубой шерсти — её первый свободный, осознанный выбор, а не продиктованная шпионским протоколом необходимость. И именно в это мгновение, у моста Искусств, хрупкое стекло её обречённого мира с оглушительным треском лопнуло. Она не увидела лица. Только силуэт, чётко вырезанный сумерками на фоне бледнеющей воды. В паре десятков метров впереди, прижавшись к каменному парапету, стояла женщина. На ней был тёмно-синий, безупречно приталенный плащ. Резкий ветер хищно трепал полы её одежды и выбившиеся из-под фетровой шляпы тяжёлые, крутые кудри цвета горького шоколада. Женщина заворожённо смотрела на текущую внизу реку, придерживая шляпу изящной рукой в плотной кожаной перчатке коньячного цвета. Внутри Дотти что-то надсадно, страшно хрустнуло, словно лопнуло сломанное ребро, вонзившись острым краем прямо в лёгкое. Бумажный пакет беззвучно выскользнул из её онемевших пальцев, с глухим, сиплым стуком упав на грязную брусчатку мостовой. Жёлтый круг сыра покатился куда-то прочь, в спасительную темноту сточных канав, но Дотти не услышала этого шуршания. В её ушах мгновенно поднялся знакомый, лихорадочный, оглушительный гул — так ревёт пикирующий самолёт, несущий на своём крыле смерть. Воздух в груди превратился в колючее стекло, намертво заледенив дыхательные пути. Сердце, которое целый год послушно и монотонно отстукивало мирный, швейный ритм, сделало сумасшедший, смертельный кувырок и забилось где-то у самого основания гортани, полностью перекрывая кислород. Озноб — тот самый, злой, кусачий, тифозный озноб, от которого она так долго бежала, — огненной волной прошёл от затылка до кончиков пальцев, заставляя каждую клетку тела вспомнить свой наркотик. — Нет... — сорвалось с её сухих, мгновенно побелевших губ едва различимым сипом. — Нет, пожалуйста. Это был рецидив. Самый сильный, самый сокрушительный и прекрасный за всю её проклятую жизнь. Дотти сделала первый шаг вперёд, почти не чувствуя под собой собственных, внезапно ставших ватными ног. Острые ногти с такой силой впились в ладони, что сквозь кожу проступила влага, а опасная бритва, покоящаяся в потайном кармане пальто, показалась неподъёмно тяжёлым свинцовым слитком. Гордый фантом у парапета медленно, плавно повернул голову, словно физически почувствовав на себе этот сумасшедший, испепеляющий, дикий взгляд. Профиль. Чёткий, породистый, надменный английский профиль. Ровная линия носа, упрямый изгиб подбородка и... алая помада, которая в неверном отсвете вспыхнувших фонарей показалась Дотти свежей, ещё не успевшей запечься человеческой кровью. Женщина у моста замерла, вглядываясь в сизую дымку набережной, туда, где застыла Дотти. Их взгляды скрестились через разделявшее их бездонное пространство — расстояние в несколько лет изнурительных бегов, в сотни сожжённых мостов, разбитых надежд и одну общую, выжженную до самого основания войну. В карих, пронзительных глазах незнакомки на долю секунды мелькнуло мимолётное удивление, которое мгновенно переросло в острое, шпионское, смертоносное узнавание. Она сделала полшага навстречу. Рука в кожаной коньячной перчатке медленно, почти лениво опустилась к глубокому карману синего плаща. Дотти смотрела на неё и впервые за столько долгих, пустых лет улыбалась — дико, шало, потерянно, сквозь жгучие слёзы, закипающие в углах воспалённых глаз. Её лихорадило, её кости ломало от этой невыносимой, удушающей близости, но внутри неё, в этой долгой звенящей пустоте, наконец-то снова зазвучала музыка. Тяжёлая, агонизирующая, симфоническая, великая. «Я больна тобой, Картер. Я совершенно, безнадёжно, неизлечимо больна. И слава богу.» Дотти не стала бежать. Она расправила плечи, единым движением сбрасывая с себя жалкую маску закройщицы Элен Дюпон, и, чеканя каждый шаг своей старой, хищной, смертоносной походкой, пошла прямо навстречу своему единственному, долгожданному лекарству. Расстояние между ними таяло, послушно сокращаясь с каждым отчаянным, сорвавшимся с тормозов ударом пульса. Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять. Весь этот огромный, равнодушный Париж вокруг них в долю секунды выцвел, обветшал и осыпался прахом, точно старая театральная декорация. Пространство сузилось до размеров нуарного кадра, в котором реальными, осязаемыми оставались лишь две вещи: резкий синий силуэт у каменного парапета и жгучая, хищная полоса алой помады. Девушка шла вперёд, чувствуя, как с каждым движением с неё лоскутами спадало, крошилось и уносилось майским ветром всё то фальшивое, наносное, мирное, что она с таким трудом, стежок за стежком, выстраивала этот бесконечный год. Больше не существовало тихой, покорной закройщицы Элен Дюпон. Не было шёлка, кружев и послушных игл. Была Дотти Андервуд — безупречное, застоявшееся без дела оружие, которое наконец-то, спустя годы изнурительных скитаний, вернули в руки его законного, единственного владельца. Пегги не двинулась с места. Её пальцы так и остались скрыты в глубоком кармане плаща, наверняка сжимая холодную сталь оружия, но она не спешила обнажать ствол. Она просто ждала. Строгая, монументальная, непоколебимая, как скала, о которую Дотти с глухим стоном разбивалась штормовыми волнами уже столько раз. Воплощённый долг. Воплощённый покой. Когда между ними осталось всего три шага — жалкое, ничтожное расстояние, которое можно было покрыть одним затяжным выдохом, — Дотти остановилась. Её колотило с такой сокрушительной, первобытной силой, что это судорожное движение было отчётливо видно даже в неверном, мертвенно-жёлтом отсвете ближайшего газового фонаря. Лихорадочный, горячечный румянец ядовитыми пятнами горел на бледных, осунувшихся щеках, искусанные в кровь губы беззвучно подрагивали, а глаза блестели тем самым шалым, безумным, волчьим блеском, который Пегги слишком хорошо, до ломоты в суставах, помнила по их нью-йоркским кошмарам. — Здравствуй, Дотти, — негромко, почти буднично произнесла Пегги. Этот голос — сочный, глубокий, безупречный английский выговор — с размаху ударил по оголённым нервам Дотти, словно тяжёлый смычок по натянутым до предела железным струнам. Холодный, тифозный озноб внутри её тела мгновенно сменился удушающей, испепеляющей жарой. Фантом наконец-то обрёл плоть. Картер была реальной. Она дышала, от неё веяло майской прохладой, речной сыростью и тем самым, сводящим с ума ароматом жасмина и дорогой пудры, который Дотти столько раз безуспешно пыталась вытравить из памяти. — Ты... слишком долго шла, Картер, — хрипло, со сдавленным, сухим стоном выдохнула Дотти. Она сделала последний, слепой шаг вперед, окончательно ломая все мыслимые шпионские дистанции и правила безопасности. Она не вытащила бритву. Вместо этого её ледяные, сведённые судорогой пальцы намертво, до треска швов, вцепились в плотные лацканы синего плаща Пегги. Дотти буквально рухнула лицом в её плечо, утыкаясь носом в жёсткую, пахнущую дождём ткань. Она дышала надрывно, часто, всхлипывая на каждом вдохе, словно пыталась за одну эту секунду втянуть в себя весь её запах, заполнить им свои высохшие, проржавевшие от одиночества лёгкие. — Я ждала тебя... каждый чёртов день, — шептала Дотти в плотную ткань плаща, и её голос срывался на всхлипы, которые она так долго и гордо давила в себе все эти годы. — Год. Два. Вечность. Мне казалось, я справилась. Мне казалось, я выжгла тебя из себя. Но это не проходит. Ты у меня под кожей, Маргарет. Я больна тобой. Слышишь меня? Совершенно, неизлечимо больна... Пегги не оттолкнула её. На долю секунды она замерла, словно окаменев от этой внезапной, пугающей, обнажённой уязвимости своего самого опасного врага. А затем... Дотти почувствовала, как чужая тяжёлая рука в мягкой кожаной перчатке коньячного цвета медленно, властно опустилась ей на затылок. Пегги крепко, до хруста в рёбрах, прижала её к себе, позволяя Дотти спрятаться, раствориться в её тепле от всего этого огромного, бессмысленного, чужого мира. — Я знаю, Дотти, — тихо, почти невесомо прошептала Пегги куда-то в её светлые, растрепавшиеся волосы. В её тоне не осталось ни капли прежней шпионской жёсткости. Только бесконечная, смертельная усталость двух покалеченных войной душ, у которых отняли поле боя. — Я знаю. Я тоже так и не научилась жить в мирное время. Дотти резко подняла голову, заставляя Пегги посмотреть на неё. Карие, тёплые глаза Картер были совсем близко, и в их глубине застыла точно такая же непролитая, удушающая боль, которая годами выжигала внутренности самой Андервуд. Одержимость достигла своего абсолютного предела. Изломанная шпионская психика наконец-то замкнула контакты. Агония переросла в чистый, незамутнённый восторг. Дотти подалась вперёд и впилась в губы Пегги отчаянным, голодным, почти яростным поцелуем. В этом жесте не было ни капли романтики — это была судорожная попытка утолить многолетнюю жажду, выпить чужую силу, забрать себе хотя бы каплю этой чистой, праведной жизни. Алая помада мгновенно размазалась, пачкая подбородок и щёки, острый вкус жасмина смешался с солью слёз и металлическим, солоноватым привкусом крови из искусанных губ. И Пегги ответила — так же резко, до боли впиваясь пальцами в худые лопатки Дотти сквозь серое пальто, словно признавая: они обе сломаны. Обе заражены друг другом. Обе неизлечимы. Когда они наконец отстранились, тяжело, со свистом ловя ртом разреженный майский воздух, Дотти продолжала крепко держать Пегги за плечи, боясь отпустить хотя бы на миллиметр. Озноб исчез. Впервые за долгие, мучительные годы внутри её грудной клетки воцарился абсолютный, звенящий, блаженный покой. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь чистую, невесомую слабость. — Ну и что теперь, дорогая? — Дотти слабо, изломанно улыбнулась, глядя на размазанный алый след на губах Картер. — Наденешь на меня кандалы? Сдашь своим цепным псам из СНР? И пустишь пулю в лоб? Пегги медленно, не отрывая взгляда от глаз Дотти, провела тыльной стороной перчатки по своим губам, стирая следы их безумия. На её лице застыла странная, горькая полуулыбка. Она чуть повернула голову в сторону моста Искусств, где в сгущающихся сумерках набережной уже бесшумно вырастали тёмные, характерные силуэты агентов подкрепления, стягивающих кольцо. — У тебя есть ровно три минуты, Дотти, — тихо, но с привычной стальной чёткостью произнесла Пегги, отступая на шаг назад и снова натягивая на себя маску безупречного руководителя британской разведки. — Беги. Беги как можно дальше, Андервуд. Чтобы я снова могла тебя искать. Шатенка коротко, хрипло рассмеялась, чувствуя, как внутри неё весело и опасно расправляет крылья прежний, дикий шпионский азарт. Всё напряжение последних лет спало, уступая место чистому, звенящему адреналину. Болезнь не ушла навсегда — она просто перешла в стадию контролируемого, вечного рецидива. И эта смертельная игра была лучшим лекарством, которое этот пустой, послевоенный мир мог им предложить. — До встречи в следующем городе, Пегги, — прошептала Дотти. Она резко развернулась и в одно мгновение растворилась в наползающих на Сену сумерках Парижа — лёгкая, быстрая, смертоносная и теперь... абсолютно живая.