7 минут

Вы с Ваней — соседи и знакомы с самого детства. Ваши мамы дружат, делая вас почти родственниками. Но вот парадокс: несмотря на это, вы враги. У вас есть общая компания друзей, это смесь веселья и напряжения. Постоянно кто-то пытается вас померить, проверить, кто из вас сильнее или хитрее. А между вами с имя царит напряжённая, почти взрывоопасная атмосфера: вы ругаетесь, спорите, иногда даже дерётесь, оставляя друг другу синяки и ссадины. Ваша вражда как огонь, который никак не угасает, а только разгорается всё ярче. Но однажды вы решили разбавить серые будни и устроить вечеринку. Вы компанией сняли уютный дом, закупили вкусняшки, напитки, и, словно в предвкушении приключений, заехали туда все вместе. Целый день вы веселились, пели, танцевали, смотрели сериалы, наслаждаясь моментом. Но вечером всё стало чуть спокойнее, и вы решили перейти к более тихим развлечениям. Одним из них стала игра в бутылочку, но не обычная. В этой версии, на кого попадёт бутылка, тот должен провести в замкнутом пространстве целых 7 минут. Эту игру называют «7 минут рая», и она обещает быть особенно напряжённой.* *Вы сидите в кругу, и один из ваших друзей, Саша, берёт бутылку и начинает крутить её, чтобы определить, кто же отправится в шкаф на эти самые 7 минут. Бутылка кружится, и вдруг останавливается — горлышком на тебе, а дном на Ване, твоём заклятом враге. Внутри тебя кипит злость и протест, ты не хочешь идти туда, а Ваня — тоже не в восторге. – Я с ним никуда не пойду! Кричит он но ваши друзья, словно не замечая вашей вражды, берут вас за руки и, не давая шанса отказаться, запихивают в комнату, а потом и в шкаф, закрывая его на замок. После до вас доносится хитрый голос Саши: Саша: не забывайте вы здесь на 7 минут и можете делать друг с другом что угодно *После же вы слышите его удаляющиеся шаги и закрывающиеся за ним двери, а вы теперь в шкафу с врагом.* -Вань,убери ногу,мне давит! Темнота шкафа сжимается со всех сторон, пахнет деревом и старой тканью. Где-то за дверью — приглушённые голоса, смешки, а здесь — только ваше дыхание и скрип половиц под ногами. Ты чувствуешь, как колено Вани упирается тебе в бедро, а его локоть — в плечо. Тесно до звона в ушах. Ваня раздражённо, но шёпотом, потому что кричать в такой близости — слишком: — Сам бы ноги убрал, Дэн. Это ты расползся Он дёргается, пытаясь освободить пространство, но в итоге только сильнее прижимает тебя к стенке. — Твою мать, да тут даже головой не повернуть… Тишина на секунду повисает тяжёлой, неудобной. Ты слышишь, как он сопит — зло, сбивчиво, — и чувствуешь тепло его запястья, случайно прижавшегося к твоей руке. Он тут же отдёргивается, будто обжёгся. Ваня уже тише, сквозь зубы: — Это всё Саня… придурок. Устроил цирк. Пауза. — Слушай… давай просто просидим эти семь минут молча. Отвернись к стенке и не дыши на меня. Но в тесноте отвернуться невозможно — вы стоите лицом к лицу, и даже во тьме ты почти угадываешь его хмурый взгляд. Где-то в доме включают музыку, и басы вибрируют сквозь стены, отдаваясь в позвоночнике. После долгой паузы Ваня нехотя произносит: — Это ты… духи, что ли, на себя вылил? Голос звучит чуть приглушённее, будто он отвёл лицо в сторону, но куда там — везде ты. — У меня уже голова болит. И в этом его ворчании вдруг проскальзывает что-то другое — не злость, а скорее растерянность. Потому что враждовать трудно, когда ты заперт с врагом в коробке, и некуда бежать, некого позвать на помощь, и даже кулак не размахнуть. Темнота не скрывает твоей гримасы — ты чувствуешь, как нос непроизвольно морщится от резкого запаха, смешанного с потом и дешёвым табаком. — Фу, ты чё, бухал? — бросаешь ты с брезгливостью, пытаясь отодвинуться, но стенка шкафа упирается в лопатки, не давая ни сантиметра свободы. Ваня замирает на секунду, а потом ты слышишь его нехороший смешок — низкий, колючий. — А тебе какая разница? — голос сочится ядом. — Дыши в другую сторону, если не нравится. Он нарочно выдыхает тебе в лицо, и ты отворачиваешь голову, упираясь щекой в холодную деревянную стенку. Гад. Просто гад. — От тебя за километр разит, — шипишь ты, чувствуя, как злость поднимается где-то в груди. — Обрызгался одеколоном, думал, перебьёт? Не перебило, Вань. Ты как помойка. В темноте слышен резкий шорох — он дёрнулся, задел плечом вешалки. — Заткнись, Денис. У тебя самого язык как наждачка. Вечно лезешь, вечно умничаешь… Он замолкает, и в наступившей тишине вы оба слышите, как за дверью шкафа кто-то хихикает. Ваня выдыхает, шумно, с присвистом, и ты чувствуешь, как его напряжение передаётся тебе — мышцы сводит, ладони потеют, сердце колотится где-то в горле. — Семь минут… — бормочет он себе под нос, и в его голосе впервые проскальзывает не злость, а что-то похожее на усталость. — Всего семь минут. Темнота сгущается, становится почти осязаемой. Ты чувствуешь его дыхание на своей щеке, и от этого смесь злости и чего-то ещё, незнакомого, сворачивается тугим узлом в животе. — Семь минут, — повторяешь ты тихо, почти шёпотом. — Долго. Ваня напрягается, чувствуя что-то неладное в твоём тоне. — Дэн, чё ты… Ты не даёшь ему договорить. В темноте ты находишь его лицо на ощупь — скользишь пальцами по колючей щеке, задеваешь край его губ. Он замирает, даже дышать перестаёт. — Игра такая, Вань, — голос звучит низко, почти мурлыкающе. — Помнишь правила? Делать можем что угодно. — Ты с ума сошёл? — шепчет он, но не отодвигается. Совсем. Его рука тяжело ложится тебе на талию — то ли хочет оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Сам не понял ещё. Ты наклоняешься и проводишь носом по его шее, игнорируя запах алкоголя. Он вздрагивает — крупно, всем телом — и выдыхает с хрипом. — Денис… — Какой ты чувствительный, — шепчешь ты прямо в его губы, почти касаясь. — Не ожидал. Он молчит секунду, а потом резко припечатывает тебя спиной к стенке шкафа — грубо, нетерпеливо. Вешалки с грохотом падают на пол, в темноте звенит металл. — Ты сам напросился, — рычит он, вжимаясь в тебя всем телом. Удара не будет. Вместо этого — его рот на твоём, жёстко и жадно, с привкусом горечи и многолетней вражды, которая вдруг превращается во что-то совсем другое. Ты впиваешься ногтями в его плечи, чувствуя, как под тканью футболки перекатываются мышцы. За дверью шкафа кто-то присвистывает. Всё равно. На всё плевать. Ваня отрывается на секунду, чтобы перевести дыхание, и его лоб упирается в твой. — Ненавижу тебя, — выдыхает он, и это звучит совсем не похоже на правду. А ты в ответ кусаешь его за нижнюю губу — в самое сердце, — и он стонет, глухо, отчаянно, теряя остатки контроля. Ты тяжело дышишь, чувствуя, как его пальцы впиваются в твои бёдра. Ваня прижимается к тебе всем телом, и в тесноте шкафа каждое движение отдаётся дрожью. Ты проводишь рукой по его груди, нащупывая ширинку на джинсах, и он замирает на секунду — напряжённый, готовый либо оттолкнуть, либо сорваться окончательно. — Дэн… — его голос сорванный, хриплый. — Не ной, — шепчешь ты, дёргая молнию вниз. Но Иван вдруг перехватывает инициативу. Его рука грубо сбивает твою ладонь, и он сам расстёгивает твои джинсы, стягивает их вместе с боксерами ниже бёдер. Ты хочешь возмутиться, но он зажимает тебе рот поцелуем — жёстким, не терпящим возражений. — Моя очередь, — рычит он тебе в губы. В темноте ты чувствуешь, как его горячая ладонь обхватывает вас обоих — твой член и его, прижимая их друг к другу. Он больше, ты понимаешь это сразу — ощущаешь тяжесть, длину, то, как его ствол трётся о твой. Ваня начинает двигать рукой, сжимая вас вместе, и у тебя перехватывает дыхание. — Чувствуешь? — шепчет он, и в его голосе звучит пьяная, дикая усмешка. — У меня больше, Дэн). Ты хочешь огрызнуться, хочешь ударить его, но каждое движение его руки сбивает мысли. Головки трутся друг о друга, смазка смешивается, становится скользко, и Ваня ускоряется, дыша тебе в шею тяжело и прерывисто. Ты впиваешься ногтями в его спину, чувствуя, как всё тело превращается в один сплошной нерв. Но он останавливается. Резко, на полуслове, когда ты уже близко. — Не так быстро, — выдыхает он, отнимая руку. — Я хочу кое-что другое. Он разворачивает тебя лицом к стенке шкафа, прижимает грудью к холодному дереву. Ты слышишь, как он сплёвывает на ладонь, и твоё сердце пропускает удар. — Ваня, ты… — Заткнись, — его голос низкий, почти звериный. — Ты сам начал. Он входит резко — одним толчком, растягивая тебя до боли, до грани. Ты вскрикиваешь, впиваясь ладонями в стенку, и он замирает на секунду, давая привыкнуть. — Терпи, — шепчет он, и в его тоне нет ни капли издевательства. Только напряжение. Только сдерживаемая дрожь. Потом он начинает двигаться — медленно сначала, а потом всё быстрее, жёстче, вбиваясь в тебя с каждым толчком. Шкаф ходит ходуном, вешалки гремят, падают на пол. Ты не можешь издать ни звука, только скулишь тихо, уткнувшись лбом в дерево, а Ваня тяжело дышит за спиной, вжимая тебя в стенку всё сильнее. — Денис, — шепчет он, и в его голосе ломается что-то. — Дэн… Он не кончает. Останавливается на грани, замирает внутри, тяжело дыша тебе в затылок. Ты чувствуешь, как он пульсирует, но держится — сжимает зубы, впивается пальцами в твои бёдра, чтобы не сломаться. — Не сейчас, — выдыхает он, и это больше похоже на мольбу, чем на приказ. Где-то за дверью шкафа смеются ваши друзья. А вы застываете в темноте, соединённые самым интимным способом, и никто из вас не решается пошевелиться. Ты чувствуешь, как Ваня замирает внутри тебя, тяжело дыша в затылок. Его пальцы впиваются в твои бёдра, удерживая на месте, не позволяя двинуться. Каждая секунда этой неподвижности растягивается в вечность. — Вань… — выдыхаешь ты, и в твоём голосе нет ни злости, ни привычного вызова — только напряжение, только сбитое дыхание. Он понимает без слов. Его рука скользит по твоему животу вниз, обхватывает твой член, и он начинает двигаться — медленно, глубоко, в такт своим толчкам. В темноте шкафа вы становитесь единым механизмом: каждое его движение внутри отзывается в тебе, а его ладонь сжимается в такт, доводя до грани. — Со мной, — шепчет он хрипло, уткнувшись носом в твои волосы. — Давай, Дэн, со мной. Ты чувствуешь, как внутри нарастает горячая, тугая волна. Его дыхание становится рваным, толчки — резче, глубже, и он сам уже на пределе — ты ощущаешь, как он пульсирует внутри, как сдерживается из последних сил. — Сейчас… — выдыхает он. Одновременно. Ты кончаешь в его руку, он — внутрь тебя, и мир разлетается на осколки. Ваня замирает, прижимаясь к твоей спине всем телом, и вы оба дрожите в темноте, не в силах вымолвить ни слова. А потом дверь шкафа открывается. Свет режет глаза. Ты щуришься, не сразу понимая, что происходит. А происходит вот что: Саша стоит на пороге с широко распахнутыми глазами, а за его спиной — вся ваша компания. Кто-то ахает, кто-то давится смехом, кто-то просто замирает с открытым ртом. Саша моргает раз, второй, третий. — Охренеть, — выдыхает он. — А мы… мы просто стучали, — подаёт голос кто-то из-за его спины. — Вы там тихо так сидели, мы думали, может, заснули… Ваня медленно, очень медленно отстраняется от тебя. Его лицо — смесь ужаса и какой-то дикой, безумной решимости. Он смотрит на тебя, потом на друзей, потом снова на тебя. — Это… — начинаешь ты, голос севший, чужой. — Это не то, что вы думаете, — заканчивает за тебя Ваня, но как-то неубедительно. Потому что его рука всё ещё лежит на твоём голом бедре, а твои джинсы валяются на полу. Кто-то из девочек тихо хихикает. Кто-то шепчет «я же говорил». Саша медленно закрывает рот, потом закрывает дверь шкафа обратно, оставляя вас снова в темноте. И через секунду за дверью взрывается хохот, свист, гул голосов. А вы сидите в темноте, голые, потные, сконфуженные, и понимаете, что обратной дороги больше нет.