Før vi deler med fortiden

К тому времени, когда за окном успели сгуститься сумерки — а для Дании в ноябре темнота, наступающая в четыре часа дня, давно уже стала привычной, — Сорен решил не зажигать верхний свет, а создать уют с помощью живого огня свечей. Три из них мягко мерцали на подоконнике, заливая стекло тёплым, колеблющимся светом, две стояли на журнальном столике, и ещё четыре освещали кухонную стойку, где в беспорядке громоздились баночки с пряностями. Дитте часто поддразнивала друга, что его «хюгге-режим» выкручен на полную мощность, но он лишь тихо усмехался в ответ: «А ты разве против?» «Разве я могу быть против?» — проносилось в голове Дитте, пока она преодолевала лестничные пролёты на пути к квартире Сорена. По правде говоря, она обожала эту атмосферу, но загвоздка крылась в другом: каждый раз, когда он расставлял зажжённые свечи и накидывал на свои и её плечи один плед на двоих, сердце девушки пускалось в сумасшедший пляс. Для их дружбы этот трепет представлял серьёзную угрозу — достаточную, чтобы бить тревогу и отчаянно гнать от себя непрошеные эмоции, запирая их на все замки. Вот только… целый год внутренней борьбы так и не принёс плодов, чувства пустили корни ещё глубже, оплетая сознание, и потому Дитте оставалось лишь старательно делать вид, что её тянет к Сорену исключительно благодаря родству душ, общим взглядам и увлечениям. И ничего сверх того. Стоило Дитте постучать, как дверь распахнулась почти мгновенно. Сорен предстал перед подругой в своём привычном, до нежности родном облике: в растянутом свитере собственной вязки, из-под которого выглядывал воротник рубашки, в простых домашних штанах, с вечно взлохмаченными волосами и в неизменных круглых очках. И, конечно же, улыбался ей — так искренне и тепло, что у Дитте внутри всё в очередной раз перевернулось, не оставляя ни малейшей надежды на то, что это наваждение когда-нибудь отступит. — Заходи скорее, — он посторонился, пропуская её внутрь и чуть наклонив голову. — А то я ужасно соскучился. — Я тоже, — улыбнулась Дитте и переступила порог, вдохнув знакомый одеколон, древесные ноты и терпкую корицу, тянущуюся со стороны кухни. — М-м-м… Ты приготовил мой любимый, без алкоголя? — А как ещё порадовать после трудового дня мою лучшую подругу? — лукаво прищурился Сорен и сразу же принялся помогать девушке снять пальто, прикасаясь к её плечам кончиками пальцев. Как всегда: мягко, приятно… и от этого невыносимо больно. Он бережно хранил в памяти всё, что приносило радость Дитте, а она трепетно запоминала каждую мелочь, которую он для неё делал. И всё же её не покидало осознание: природное гостеприимство и эмпатия Сорена распространялись на каждого вхожего в этот дом, а потому его расположение к ней, увы, никогда не было уникальным. — Присаживайся, я сейчас всё принесу, — сказал парень и снова заколдовал у плиты, мерно помешивая пряную смесь в маленькой кастрюльке. — Рассказывай, как прошла неделя. Проекты, я так понимаю, тебя с потрохами съели? — Почти, — ответила Дитте, опускаясь на диван, поджимая под себя ноги и потянув с подлокотника шерстяной плед. — Заказчик в самый последний момент решил, что белый цвет в интерьере — это, мол, слишком скучно. Теперь мы переделываем всё в терракотовый. — Терракотовый? — с удивлением обернулся парень. — Это же цвет обожжённой глины. — Именно! И мне предстоит согласовывать тонны новых материалов. — Господи, Дитте, я бы на такой работе долго не протянул… Это же какое адское терпение нужно иметь. — А я бы, знаешь, не смогла часами торчать на сцене под слепящими софитами, — улыбнулась девушка, удобнее устраиваясь среди подушек. — И уж тем более — петь так же божественно, как это делаешь ты. — Ой, ну… — Сорен неловко повёл плечами, разливая готовый дымящийся напиток по стаканам, — ты меня захваливаешь. — Да нет же, я хочу, чтобы ты избавился от этого дурацкого синдрома самозванца, — засмеялась Дитте, подаваясь вперёд и принимая кружку. На секунду их пальцы встретились: её — продрогшие на морозе, его — согретые домашним теплом. Лишь одно короткое касание, проскользнувшее по коже, а уже столько мурашек рассыпалось из-за этой случайной близости. «Остановись, — мысленно скомандовала Дитте, сжимая горячий напиток обеими руками. — Не сейчас… тебе это совершенно ни к чему. Просто оставайся его другом. Это всё, на что ты можешь рассчитывать. Всё, что он когда-либо тебе предлагал… Не чувствуй, Ди… умоляю, не чувствуй…» Но когда Сорен укрыл их обоих пледом, усевшись вплотную, и потянулся к пульту от телевизора, Дитте с тоской осознала, что вырвать эти чувства из груди попросту невозможно. Как и невозможно перечеркнуть тот факт, что он всегда будет любить мужчин — это было неизбежностью, с которой оставалось лишь смириться, как мирятся со сменой времён года. И всё же Дитте понимала, что сама обрекла себя на эту сладкую, бесконечную пытку: украдкой смотреть на него, ловить каждую смену эмоций, слушать его забавные комментарии к их любимому сериалу и замирать, когда он невзначай поглаживал её плечо сквозь ткань пледа. Боже, знал бы Сорен, как сильно она любила эти моменты мнимой близости… И как презирала себя за то, что до дрожи в них нуждалась. На экране тем временем разворачивалась очередная житейская сцена, и Дитте наконец-то удалось сосредоточиться на просмотре, погружаясь в перипетии сюжета. Однако её внимание рассеялось в тот самый миг, когда Сорен почему-то перестал улыбаться и отпускать свои привычные комментарии. Он отодвинулся, лишив её плечо своего тепла, вернулся за пультом и остановил воспроизведение. И теперь эту паузу разделяли с ними лишь аромат глинтвейна да робкое, чуть дрожащее мерцание свечей. — Ди… — Сорен повернулся к ней, явно собираясь что-то сказать, но тут же замолчал. — Что случилось? — нахмурилась Дитте, вдруг осознав, что его лицо в приглушённом свете изменилось: тени заостряли скулы, придавали глазам невиданную глубину. Но главное — теперь Сорен смотрел не в экран, а прямо на неё, изучая её черты с таким вниманием, словно видел их впервые. — Можно, я… задам тебе один вопрос? Только не смейся, хорошо? — Я никогда не смеюсь над тобой, Сорен. Ты же знаешь. — Знаю, — тихо ответил он и поставил свой стакан на журнальный столик. — Но сейчас я не уверен, как ты отреагируешь на то, что я собираюсь тебе сказать… И в ту же секунду Дитте почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ком. Неужели он всё понял, догадался, что она его… — Я хочу спросить, — произнёс он, не отрывая от неё взгляда, — чувствовала ли ты себя как-нибудь… иначе? Как… я даже не знаю, как сказать… Как если бы ты вдруг поняла, что ты не совсем гетеросексуальна… чёрт!.. — выпалил он на одном дыхании и тут же зажмурился, словно ожидая удара. — Ты хочешь сказать… «бисексуальна»? — поразилась Дитте, силясь уловить, к чему он ведёт. — Извини, — он резко мотнул головой, отстраняясь. — Это было глупо. Я просто… не знаю, зачем спросил. Забудь. Давай лучше включим сериал. — Подожди, Сорен… — Ди, правда, не надо. Я ляпнул… — Сорен! — вырвалось у неё с такой силой, что он замер на месте, так и не дотянувшись до пульта. — Ты спросил, представляла ли я себя бисексуалкой… — Она быстро поставила стакан и затем посмотрела на друга, чувствуя, как дрожат губы. — И я всё равно тебе отвечу. Да, представляла. Я пыталась разобраться, способна ли я испытывать влечение к женщинам, но так и не поняла, было это надуманным или настоящим… Честно говоря, пару лет назад я поцеловалась на вечеринке с какой-то незнакомкой, чтобы проверить эту гипотезу, и мне… — Понравилось? — с какой-то странной надеждой спросил парень. — Или… нет? — Скорее нет, — призналась Дитте, нервно скручивая шерстяную нить пледа между пальцами. — После этого случая я твёрдо поняла, что «би» я не являюсь. Меня всегда будут привлекать мужчины… Но знаешь, — она усмехнулась, — даже они для меня, похоже, недосягаемы. — Это почему? — нахмурился Сорен. Испугавшись, что может ненароком выдать себя, Дитте прокашлялась и ловко уклонилась от ответа, переведя стрелки: — А ты к чему это спросил? Тебе стало любопытно, способна ли я возбудиться от женщины? — Не совсем так, — опустил глаза Сорен. — Думаю, я пытался разобраться… могу ли я быть чем-то большим, чем просто гомосексуал. Дитте перестала дышать. Пламя свечей тревожно дрогнуло, и одна из них погасла, выпустив в воздух нить сизого дыма, пахнущую жжёным фитилём. Тени на стенах мгновенно сгустились, а разделявшее парня и девушку пространство на диване вдруг показалось невыносимо, пугающе крошечным. — Ты хочешь сказать, — осторожно начала она, чувствуя, как в горле пересохло от волнения, — что иногда… тебя могут привлекать женщины? — Я сам не понимаю, — прошептал он, уронив лицо в ладони. — Просто… меня давно посещают сомнения относительно собственной идентичности… потому что внутри меня словно что-то сдвинулось с места. И я… я даже не знаю, как это выразить словами. Боже, до чего же глупо я себя чувствую… Сорен Торпегор Лунн — человек, который блистал на сцене, не боялся препираться с продюсерами и умел с лёгкостью смеяться над собственными промахами, — сейчас сидел перед ней, словно неуверенный юноша. И от осознания этой невероятной, открытой только ей уязвимости у Дитте заныло где-то под рёбрами. — Сорен… — с трудом вымолвила она, пересилив волнение и положив ладонь на его колено. — Пожалуйста… скажи мне всё, как есть. Мы столько раз обсуждали проблемы друг друга, приходили друг к другу на помощь в трудную минуту… Ты никогда не боялся быть со мной честным. Так почему же ты думаешь, что именно сейчас я не смогу тебя понять? — В этом‑то всё и дело, — с горькой усмешкой бросил парень, медленно поднимая голову и устремляя взгляд прямо на Дитте. — Потому что моя проблема… касается напрямую тебя. И тут она осознала, что её рука, всё ещё лежащая на его колене, начинает мелко и неудержимо вздрагивать, выдавая степень её шока. Пульс бешено забился в висках, губы онемели, а по телу прокатилась волна колючего холода, тут же сменившаяся лихорадочным жаром. «Нет… — пронеслось в мыслях. — Этого просто не может быть». — Сорен… пожалуйста, не издевайся. — Я не издеваюсь, — сказал он, на удивление, уже твёрже, отчего заставил девушку окончательно застыть. — Когда я спросил про твою возможную бисексуальность… то, наверное, тайно надеялся, что ты скажешь «да». Потому что тогда мы оказались бы в одной лодке. И я чувствовал бы себя менее одиноким среди всех этих сомнений, которые начались с тех самых пор… когда начал общаться с тобой. Дитте не успела даже ничего осмыслить сквозь пелену захлестнувших её чувств, как вдруг Сорен порывисто притянул её к себе, крепко обхватив за плечи, и уткнулся лицом в её волосы. В это же мгновение она почувствовала, что его сердце колотится так же сильно, как и её собственное, отдаваясь глухими ударами через слои одежды. Безумие какое-то… Неужели всё это происходит наяву, а не в её очередной тайной фантазии? — По правде говоря… когда я был подростком, то начал изучать собственную натуру точно так же, как и ты, — нежно усмехнулся он ей в волосы. — И, поверь, как бы я ни старался, девушки меня совершенно не заводили. Но когда в моей жизни появилась ты… поначалу я разглядел в тебе замечательного друга, каких у меня давно не было. А со временем, когда мы стали встречаться всё чаще, вести честные разговоры, делиться самым сокровенным… я понял, что прикипел к тебе душой. Сильно прикипел. Но именно это окончательно сбило меня с толку… Я всегда был уверен, что меня привлекают только мужчины, я считал, что так будет всегда. Но теперь… каждый раз, когда ты оказываешься рядом, я чувствую то, чего сперва ужасался… И мне стыдно. Стыдно, что я предаю то, кем всегда себя считал. Я потерял понимание того, кто я теперь. Гей? Бисексуал? Пансексуал? Или всего лишь мужчина, который влюбился в свою лучшую подругу? А быть может, я просто принял глубокую благодарность за любовь — и теперь запутал и себя, и тебя… Но это не самое пугающее. Сильнее всего я страшусь того… что ты прямо сейчас оттолкнёшь меня. Похоже, он был абсолютно в этом уверен, ведь совершенно не представлял, куда приведёт его эта отчаянная откровенность. Возможно, это был их последний уютный вечер в его квартире, за которым последуют лишь отдаление, неловкие оправдания и ожидаемая пустота, только… от Дитте не исходило ни тени негативных эмоций. Сорен почувствовал, как её дрожащая рука коснулась оправы его очков, замерла на мгновение, и только спустя несколько долгих, томительных секунд наконец решилась их снять, открывая его лицо полностью. — Оттолкнуть тебя? — мягко переспросила Дитте, затем взяла его руку и прижала к своей груди, прямо на то место, где сердце выстукивало ускоренный ритм. — Сорен… Неужели ты не чувствуешь, что со мной творится? Ну как я могу так поступить… скажи мне, как? Если весь этот год… мне самой было страшно признаваться в том, кем ты для меня на самом деле являешься… От удивления глаза Сорена округлились, отразив пламя горящих на столе свечей, и Дитте пришлось набрать воздух в грудь, прежде чем продолжить. — Думаешь, я не боялась? Не переживала те же самые сомнения, что и ты? Да каждый раз, когда ты рассказывал мне о своих парнях, у меня внутри всё обрывалось. Помнишь, как ты встречался с Матиасом? Я тогда помогала тебе выбирать ему подарок на день рождения. Мы два часа бродили по магазинам, ты подбирал украшения и спрашивал моё мнение, а я улыбалась и думала только об одном: как бы не разреветься прямо там, при тебе. Потому что… я не хотела быть эгоисткой. Не хотела тебя потерять. — Ди… — вырвалось у него вместе с дыханием, кончики его пальцев вздрогнули, ощутив биение её сердца под тканью кофты. — Нет, дай мне договорить, — попросила она, торопливо накрывая его руку своей, чтобы он не убрал ладонь. — Я давно смирилась с тем, что ты никогда не увидишь во мне больше, чем просто подругу. Я выучила наизусть твои увлечения, твои любимые блюда, твою милую привычку надевать носки разного цвета… Я этим жила. А теперь ты говоришь, что боишься меня оттолкнуть? Сорен… ты единственный, кто держит меня рядом. Весь этот год я только и ждала того момента, когда ты позволишь мне просто быть ближе. И то, что ты сейчас сказал… боже, я сейчас с ума сойду… Она крепко зажмурилась, боясь, что сказала слишком много, и попыталась унять сбивчивое дыхание, которое никак не желало выравниваться, по-прежнему вылетало из груди резкими толчками. И теперь стало невозможно определить, чьё признание оказалось более губительным для них обоих. Кто из них нанёс их дружбе более сильный урон? Или же они одновременно, с завидной синхронностью довершили её разрушение?.. Но вот прошла секунда, другая, пятая, десятая… и устоявшийся, привычный мир Сорена разлетелся на тысячи осколков, в каждом из которых теперь отражалась она. Дитте. Талантливый дизайнер интерьеров, способная одним лишь тёплым светом и правильной текстурой тканей превратить любое помещение в атмосферное пространство. Дитте, чью привычку рассеянно закладывать карандаш за ухо и забавно прикусывать губу, с головой уходя в чертежи, он изучил до мельчайших нюансов. Дитте, которая обожала запах терпкого кофе по утрам, мягкие кашемировые вещи и долгие прогулки по антикварным лавкам в поисках идеального декора. Дитте, которая могла быть поразительно упрямой и бескомпромиссной с окружающими, но рядом с ним всегда становясь невероятно мягкой. Дитте, умевшая одной только шуткой вытащить его из самой глубокой меланхолии, но так бережно, что на неё невозможно было обидеться. Дитте, заботливо варившая ему бульон во время болезни и сидевшая рядом, поправляя одеяло, пока он не уснёт. Дитте, которая оставалась с ним в квартире всю ночь напролёт после того, как он расстался со своим бойфрендом и пережил нервный срыв. Дитте, поддерживавшая его на «Евровидении» из зрительного зала с верой настолько исступлённой, что казалось, он уже одержал победу, даже не дожидаясь итогов голосования. Дитте, которая приносила ему по выходным свои любимые сладости, неосознанно теребила манжеты во время беседы и громко, искренне смеялась над всеми его глупостями. Дитте, которая уютно засыпала на его плече под вечерние фильмы. Дитте, которая весь этот долгий, выматывающий год была его главной опорой. Дитте, которая… любит его. «Любит», — пульсирующим эхом ударило в висках, обожгло сердце и отозвалось в кончиках пальцев, всё ещё ощущавших дикий стук в её груди. И с этой самой секунды все взгляды, которые он прежде списывал на дружескую нежность; все «случайные» прикосновения, затягивавшиеся на долю секунды дольше допустимого; её тихая грусть, когда он рассказывал о ком-то из парней; её неподдельная радость, когда он звал её просто так, без повода — всё это вдруг сложилось в поражающую своей очевидностью картину. — Я тоже… — голос его осел, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот. — Я тоже сейчас с ума сойду, Ди… Он совершенно растерялся, все мыслимые и немыслимые эмоции смешались внутри него в единый, неразборчивый гул. И вот так, задыхаясь от этого навалившегося, до конца не осознанного чувства, он придвинулся к Дитте и запустил ладони в её густые, тёмные волосы, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы, отчего девушке вдруг стало казаться, что её сознание вот-вот уплывёт куда-то далеко. — Подумать только… — вымолвил Сорен, уткнувшись губами в её ухо. — До чего же мы с тобой докатились… И, знаешь… мне всё ещё страшно, Ди… — Не тебе одному… — усмехнулась она. — Такое ощущение, будто это какое-то опьянение, а завтра настанет похмелье… Скажи честно, ты ничего не подмешал в тот глинтвейн? — Вроде нет… — с лёгкой улыбкой ответил он, но тут же посерьёзнел. — И всё-таки… я даже представить не могу, как буду потом смотреть тебе в глаза… Что, если я ошибся? Если завтра проснусь и пойму, что не способен… быть с тобой? Ну, физически. Что, если я окажусь не в силах дать тебе то, чего ты заслуживаешь? Что, если… Он запнулся, осознав, что только что выговорил нечто, превышающее его силы. Язык отказывался повиноваться, обрывки слов не желали складываться в осмысленные фразы, а сам он стремительно уходил ко дну в эмоциональном водовороте, который сам же породил для них двоих… И он бы окончательно утонул в нём, если бы не Дитте, которая мягко взяла его лицо в свои ладони и заставила посмотреть прямо на неё, останавливая этот приступ паники. — Сорен… скажи мне… что ты сейчас видишь? — Т-тебя… — растерянно сорвалось с губ. — А что ты чувствуешь, когда я вот так держу тебя? — Я… чувствую тепло. И… мурашки по всему телу, — на его лице вновь проступила слабая улыбка. — Особенно там, где ты меня касаешься. Улыбнувшись в ответ, Дитте провела большими пальцами по его скулам, и он невольно прикрыл глаза, отдаваясь этому ласковому жесту. — Если тебе вдруг станет не по себе, я могу остановиться, — тихо проговорила Дитте, хотя делать это ей совсем не хотелось. — Нет, — Сорен сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. — То есть… я не знаю. Я чувствую, что ты очень близко. И… у меня сердце сейчас выпрыгнет. Он всё ещё колебался — Дитте это чувствовала, улавливая микроскопические изменения в его дыхании. Немудрено, ведь на кону стояла не только его собственная идентичность, но и их дружба, которую после такой откровенности уже вряд ли можно было назвать прежним словом. Да и она сама, честно говоря, вовсе не горела желанием так легко расставаться даже с этой, пусть и искажённой, формой их отношений. — Сорен… — прошептала девушка, когда её пальцы скользнули с его щёк на плечи, замирая у ворота свитера. — Мне правда не стоило тебя трогать. Я этим только сильнее тебя смутила, и вообще… наверное, мне лучше уй… — Не надо, — выдохнул парень и, отчаянно прижав её к себе, не позволил отстраниться. — Пожалуйста, Ди, не надо. Я не хочу, чтобы ты уходила. Я просто боюсь… что когда дело дойдёт до всего остального… моё тело меня подведёт. Что я не смогу. Или что мне станет противно… Тогда я причиню тебе боль, и ты во мне разочаруешься. Или… — его голос пресёкся. — Чёрт возьми, как же я хочу, чтобы ты осталась… Прошу тебя, Ди… Отчётливо ощущая дрожь в руках, держащих её в объятиях, Дитте вдруг подумала, что Сорен, кажется, сейчас заплачет — именно так он всегда реагировал на тяжёлые переживания. Однако он сдерживался, пусть и с огромным трудом. А вот ей… теперь ей было совсем непонятно, что же со всем этим делать. — Всё хорошо, Сорен… — тихо ответила она, обнимая друга в ответ и касаясь губами его виска. — Если ты хочешь, я никуда не уйду. Всё в порядке. Давай просто немного придём в себя, отдохнём, досмотрим сериал, выпьем ещё по глинтвейну и поделимся чем-нибудь забавным… Или, может, просто полежим в тишине и уюте, ничего не делая. Ну как, попробуем? Вместо того чтобы ответить, Сорен прижался к девушке, пока собственное дыхание постепенно восстанавливалось. — Давай… просто посидим в тишине, ничего не делая, — прошептал он после долгого молчания. — Вот и договорились, — продолжила Дитте, проводя рукой по его растрёпанным, слегка вьющимся волосам. — Я бы, кстати, не отказалась от ещё пары стаканчиков глинтвейна. Как ты на это смотришь? На что Сорен чуть улыбнулся в знак согласия, однако его руки не спешили размыкаться, дабы отпустить девушку за новой порцией напитка. И Дитте, стоило ей сделать попытку подняться, сразу это почувствовала, наткнувшись на непреодолимое сопротивление. — Сорен… Ты… что ты делаешь? — замерла она, не понимая, что происходит. Кроме одного: её сердце вырвется, пробив рёбра, если он сию же секунду не остановится. Как выяснилось, он и не собирался — напротив, его ладонь лишь сильнее вдавилась в её спину, сминая ткань, в то время как вторая скользнула в волосы, медленно, но настойчиво подтягивая девушку к себе до тех пор, пока расстояние между ними не сократилось до одного лишь дрожащего, горячего дыхания. Которое, к тому же, синхронно вырывалось из обеих грудных клеток. — Ди… — едва выговорил Сорен и робко опустил глаза, рассматривая её губы. — Скажи, а ты… часто представляла себе всё это… со мной? Короткий вдох, грудь наполняется воздухом, замирает на долю секунды и… сердце к чёрту срывается в неистовый галоп. — Честно? — выдохнула Дитте, вздрагивая всякий раз, когда его пальцы касались её кожи. — Чаще, чем хотелось бы признать… А в последнее время… мне это даже стало сниться. Сорен коротко усмехнулся, но в этой реакции издёвки не было — скорее удивление… вместе с нежностью. — Любопытно, каким я предстал в тех снах? — спросил он, не переставая перебирать длинные пряди Дитте. — Тоже, поди, дрожал как осиновый лист и мучился сомнениями? — Нет… — улыбнулась она. — Там… ты был очень искренним. Самым искренним человеком на свете. И ещё в этих снах ты… боже, как стыдно… Она остановилась, прикусила губу и отвела взгляд, тогда как Сорен ощутил, что его сердце будто бы пропустило один удар. — И… — пытаясь поймать её взгляд, парень склонил голову набок, — если бы тебе позволили остаться в этих снах… ты бы ни за что не захотела просыпаться? После этого вопроса между ними повисло молчание, в котором каждый отчётливо слышал гулкое биение сердца другого и ловил неравномерные выдохи, падающие на кожу, словно капли горячего воска. Лишь теперь в полной мере пришло осознание того, насколько мучительное притяжение, несмотря ни на что, разгорается с каждым касанием — будь то мимолётное скольжение по рукам, плечам или шее… Разгорается, чтобы и вовсе превратиться в пожар, стоило лишь на миг замереть в считанных сантиметрах от полураскрытых губ друг друга. — На самом деле… — сглотнула Дитте, всё сильнее накаляясь от напряжения, застывшего в его руках, — я и сейчас не хочу просыпаться… Что стало последними словами, после которых они навсегда перестали быть теми, кем были прежде. Глаза закрылись у обоих единомоментно, сдавленные выдохи сорвались в унисон, и больше не существовало ни комнаты, ни танцующих теней свечей, ни застывшего на экране сериала, ни даже пряного запаха глинтвейна. Всё это кануло в небытие, размылось и угасло. Остался лишь крошечный, пропитанный горячим дыханием зазор — сантиметр, который таял с каждым ударом сердца, сокращался, истончался, пока его мягкие губы не прильнули к её губам, вовлекая их обоих в первый, напрочь лишающий рассудка поцелуй. Через него наружу выплеснулась вся многомесячная тоска Дитте, всё это время жившей безответной, как ей казалось, любовью и даже не смевшей мечтать о подобном мгновении. Благодаря ему Сорен окончательно понял, что все его внутренние демоны — страх перед собственной реакцией, боязнь того, что тело воспротивится близости, — мгновенно сгинули, оставляя лишь озарение: как же долго он, оказывается, этого ждал. И, конечно же, пока длился этот поцелуй, не обещающий скорого финала, всё вокруг наконец-то обрело свой истинный смысл, долгожданное чувство свободы окутало их с головой, а в темноте закрытых глаз любые физические ощущения обострялись до предела. Её пальцы, судорожно зарывающиеся в его спутанные волосы. Его ладони, ласково скользящие по её спине, на миг замирающие в неуверенности и всё же, вопреки всему, притягивающие к себе впритык. Едва уловимая шероховатость его линии челюсти, приятно царапающая её кожу при каждой нетерпеливой смене угла поцелуя. Частые, короткие выдохи, жгучим шлейфом оседающие на коже и вызывающие дрожь от шеи до ключиц. Сладковатый запах воска от догорающих свечей, сплетённый с остаточным ароматом одеколона. Влажные, искусанные, припухшие губы, на миг отпускающие друг друга ради глотка воздуха, чтобы тут же заново слиться — ещё более пылко, неукротимо. Очередная россыпь мурашек, бегущих вдоль позвоночника от каждого нового, чуть более властного натиска его рук, стягивающих мешающую ткань одежды. Почти невесомое прикосновение её носа к его покрытому испариной виску. Твёрдость его напряжённых плеч под её ладонями, постепенно тающая, сдающаяся этой близости. Мягкость её округлой груди, прижимающейся к его торсу при каждом вздохе. Осязание языка, игриво скользящего по её нижней губе, исследующего каждый миллиметр. Смех в промежутках между поцелуями — тихий, дразнящий, искренний, заставляющий их сближаться только сильнее, сбрасывая последние остатки неловкости. Смещение центра тяжести, когда его руки обхватывают её талию. Резкое падение назад, в спасительную мягкость подушек, под напором его всё более смелых, жадных поцелуев. Оглушительный шум собственной крови в ушах, стирающий границы реальности. Приятная тяжесть его тела, которая мягко вдавливает её в диван. Инстинктивный, податливый прогиб её спины навстречу этому движению, вздымающий грудь и подставляющий линию шеи. Раскалённый воздух, что с каждой секундой становится всё горячее между ними. Сводящее с ума, влажное трение бёдер, которое диктует само желание. Её тихие, протяжные стоны, которые он мгновенно ловит и забирает себе. Его хриплые, рваные выдохи прямо в её приоткрытые губы. Ритмичное вздрагивание двух тел, одновременно потерявших контроль над происходящим. Внезапное переплетение его и её пальцев в единый, трясущийся от напряжения замок. И, наконец… абсолютное ощущение полёта, где больше не существует земного притяжения, лишь всепоглощающая вспышка на двоих. Никто из них не смог бы сказать, сколько именно они пролежали в тишине с закрытыми глазами, сплетясь в тёплых объятиях и вслушиваясь в дыхание друг друга, — казалось, прошло то ли десять коротких минут, то ли целая вечность, незаметно крадущаяся к самому рассвету. А впрочем, теперь это не имело ровным счётом никакого значения, ведь всё замершее время принадлежало только им. Сорен всем телом ощущал, как Дитте мягко жмётся к нему, найдя место на его плече и уткнувшись щекой в ключицу, пока он сам, не в силах остановиться, гладил её по волосам, осыпая поцелуями то висок, то лоб. И пока двое оставались вместе так, укрытые лишь полумраком комнаты, единственным светом, очерчивающим их обнажённые тела, оставались золотистые отблески свечей, забытых на журнальном столике. — Кажется… — прошептал Сорен, чей смех отозвался лёгкой вибрацией на её коже. — Кое-что о себе я всё-таки понял… — И что же? — улыбнулась девушка, вырисовывая пальцем на его предплечье невидимые линии, повторяющие изгибы мускулатуры. — Что ты опасная девушка, Дитте Ингрид Вестергор. От неожиданности она распахнула глаза и с удивлением взглянула на Сорена снизу вверх, упираясь подбородком в его грудь. — В чём же, если не секрет, заключается эта опасность для тебя? — В том, что всё это время… — он чуть запнулся, усмехнувшись собственным мыслям, — я ни разу не вспомнил о своих сомнениях, о том, кем себя считаю. Я просто был рядом с тобой. И мне было хорошо. Даже когда я боялся, что сделаю что-то не так, по своей неопытности… — И это ты считаешь настолько опасным? Опаснее, чем тебе казалось?.. — Безусловно, — произнёс Сорен, сохраняя нарочито серьёзный вид, хотя в уголках его губ уже пряталась улыбка. — Потому что долгие годы я привык считать себя одним человеком, а теперь вдруг выяснил, что во мне, оказывается, жила совершенно иная природа. И, что удивительно, эти две стороны способны вместе сосуществовать… За один вечер я открыл в себе столько нового… и продолжаю делать эти открытия до сих пор. Но… знаешь, что ещё? — Он чуть приподнялся на локте, нависая над девушкой, и очертил кончиками пальцев линию её скулы. — Похоже, я, сам того не замечая, ревновал тебя ко всем, кто когда-то пытался тебя завоевать. Особенно, когда сам стал свободен от отношений. Сердце Дитте подпрыгнуло от неожиданности, а в памяти одна за другой начали вспыхивать сцены, которым она прежде не придавала важности. Его упрямо сжатые челюсти, стоило кому-то попытаться флиртовать с ней на вечеринках. Внезапно леденеющий тон, едва речь заходила о её попытках найти парня в «Тиндере» — попытках, по иронии судьбы, служивших лишь отчаянным способом не думать о самом Сорене. И, конечно же, тяжёлые, испытующие взгляды, которые она ловила во время своих рассказов о прошедших свиданиях, так наивно списывая их на обыкновенную усталость друга после репетиций. — Надо же… — прошептала девушка, подавшись щекой навстречу его ладони. — И ты, значит, тайком радовался, когда они все меня отшивали? Я угадала? Сорен нежно усмехнулся. — Только не говори, что не делала того же самого, когда я расставался со своими бойфрендами. Твои реакции тоже порой казались мне… весьма странноватыми. Ну а сегодня… — Его глаза лукаво блеснули в полумраке, а пальцы, медленно спустившись от её скулы, переместились на чувствительную кожу шеи. — Сегодня я наконец-то понял, почему. От прикосновения Дитте, разомлевшая от ласки, медленно прикрыла глаза и впитала в себя каждое мгновение этой близости. До чего же сладко было ощущать рядом его. Только его, одного его. — Выходит… — прерывисто выдохнула она, нежась от того, как губы Сорена снова оседали влажными отпечатками на её плечах и шее, — завтра утром нам не придётся расплачиваться за это опьянение? Или похмелье… всё равно не избежать? — Может, и не избежать… — прошептал Сорен в коротких перерывах между поцелуями, после чего, уперевшись ладонями в диван по обе стороны от её бёдер, навис над самым лицом Дитте. — Но даже если я буду долго привыкать к этой новой части себя, учиться быть другим, даже если этот этап окажется сложным… ты согласишься разделить этот путь вместе со мной? С замирающим сердцем она посмотрела прямо в глаза Сорена, в которых отражались вся его уязвимость, честность и та глубокая влюблённость, что жила в нём так долго. И это признание просто не могло не найти отклика внутри Дитте — девушки, пережившей с ним не одну трудность и давным-давно научившейся принимать его именно таким, какой он есть, безо всяких условий. Но главное — теперь больше не боящейся быть с ним откровенной до конца. И потому её ответ, сопровождаемый прикосновением пальцев к его затылку, был столь же естественен, сколь и неизбежен: — Разве я могу быть против? Едва он прозвучал, обдав кожу горячим выдохом, Сорен почувствовал, как внутри него, вопреки холодной ноябрьской погоде за окнами, расцветает настоящая весна. В едином порыве чувств он подался вперёд, чтобы поцеловать Дитте, однако та не дала ему завершить движение. Не теряя ни секунды, она сама накрыла его губы своими, обожгла, утянула за собой в блаженство, и на этот раз они целовались намного дольше, всецело отдаваясь медленному, упоительному забытью и тем самым заново скрепляя свою обретённую близость. А в то время как они всё ещё лежали, греясь в объятиях друг друга, свечи в комнате догорели до конца, оставив после себя лишь тёплые, расплывшиеся лужицы воска в ёмкостях. Плед, соскользнувший с дивана, застыл на паркете клетчатым холмом, изрезанным мягкими складками; на подлокотниках небрежно повисла скомканная одежда; а за стеклом забрезжил робкий свет просыпающегося серого неба, с которого неторопливо сыпались на землю первые снежинки. Что ж… похоже, сегодня, когда двое наконец-то выспятся, вместе приготовят поздний завтрак и досмотрят сериал под остатки пряного глинтвейна, этот тихо падающий снег выкрутит «хюгге-режим» на максимум. И наконец унесёт с собой всё то прошлое, что так долго сковывало их прежде.