Light of destiny

Воздух в зале был спертым и густым, несмотря на работающие кондиционеры. Он пах канифолью, разогретой под софитами, пылью тяжелых кулис и едва уловимым металлом — запахом крови, который чудится только тем, кто танцует на пределе. Ли Минхо стоял в третьей левой кулисе, прикрыв глаза и мерно дыша носом. Сердце стучало где-то в горле, но не от страха, а от голода. Он хотел эту сцену. Хотел это выступление. Мышцы бедер были разогреты до состояния тугих жгутов, голеностоп затянут тейпом так крепко, что казался чужим. До выхода оставалось двенадцать секунд. — Минхо-о, — почти пропел в гарнитуре ассистент. — Давай. Он выдохнул и шагнул в свет. Зал исчез. Остался только квадрат сцены размером двенадцать на двенадцать, черная бездна вместо партера и звук. Он не слышал музыки ушами, она текла через позвоночник, диктовала темп крови. Первые два тура прошли безупречно. Тело работало как идеально отлаженный механизм. На третьем туре он позволил себе крошечную вольность — не дожал хореографию. Зал ахнул. Минхо усмехнулся уголком губ, уходя в диагональ. Оставался финальный элемент, ради которого половина балетоманов и купила билеты. Он должен был при поддержке своих партнеров встать в стойку над землей и после выполнить прыжок. Все проходило безупречно, даже самые строгие судьи, если были бы здесь, оценили их на высший балл. Ли уже начал выполнять финальное действие, а именно прыжок. Сцену резко залилась ослепительной, болезненно-белой вспышкой прямо в момент толчка. Минхо не ожидал удара по глазам. Свет был не просто ярким — это был физический удар, горячая игла, прошившая зрачки и взорвавшаяся в затылке. Он ослеп. Абсолютно и мгновенно. Перед глазами повисло белое марево, в котором растворились и сцена, и ориентиры, и само понятие верха и низа. Но тело уже было в воздухе. Есть негласное правило, что ты завершаешь элемент даже с переломанной ногой, ведь мышцы помнят. Хо сделал оборот, но, потеряв точку фокусировки, его вестибулярный аппарат послал мозгу сигнал паники. Группировка сломалась на треть оборота. Он начал раскрываться слишком рано, вес тела ушел не в ту ось, и вместо того чтобы встретить пол упругой стопой, он встретил его коленом. Раздался звук. Он не был громким, а сухим. Мерзкий хруст, похожий на сломанную ветку, утонувший в финальной ноте, Минхо услышал его изнутри. Этот звук пришел не через уши, а через кости черепа, через каждое нервное окончание. Собственный крик он услышал будто со стороны — сдавленный, животный, больше похожий на вой. Передняя крестообразная связка лопнула, как перетянутая рояльная струна. Мениск раздробило между бедренной и большеберцовой костью. Колено вывернулось под неестественным углом, и Минхо рухнул на планшет сцены, проехавшись разогретой кожей по жесткому линолеуму. Свет погас. Вернее, это его сознание погасило свет. Он лежал, распластанный, чувствуя, как по ноге растекается что-то горячее, кровь или просто обман рецепторов? В зале повисла тишина. Та самая, звенящая тишина ужаса, когда две тысячи зрителей одновременно перестают дышать. Занавес начали опускать слишком медленно. Казалось, прошла вечность, прежде чем тяжелая бархатная ткань отрезала его от глаз публики. Он попытался поднять голову, найти глазами будку осветителя, ту самую, где за стеклом должно было скрываться лицо убийцы его карьеры, но судорога боли прошла через всё тело, и он закричал снова — уже беззвучно, раздирая горло.

***

Первые две недели прошли в тумане обезболивающих. Минхо лежал в отдельной палате элитной клиники и смотрел в потолок. Белый, идеально ровный, без единой трещины. Такой же потолок был в репетиционном зале. Только там он смотрел в него после изнурительной репетиции, раскинув руки и чувствуя, как гудят мышцы от правильно прожитой усталости. Здесь усталость была другой — вязкой, тошнотворной, химической. Она не приносила удовлетворения, только пустоту. После операции хирург, немолодой мужчина с уставшими глазами, сел напротив и сложил руки на коленях. Он говорил долго, использовал термины, которые Ли не хотел понимать. — Разрыв передней крестообразной связки, трещина медиального мениска, сильный ушиб суставного хряща. Слова сыпались, как сухая штукатурка. Минхо смотрел на забинтованное колено — оно было чужим, раздутым, фиолетовым, перечеркнутым полосками пластыря и швами. — Вы сможете ходить, — договорил хирург, снимая очки. — Но что-то большее.. Боюсь, об этом придется забыть. Минхо ничего не ответил. Он просто отвернулся к окну и начал считать капли дождя на стекле. Двадцать три. Тридцать семь. Сорок восемь. Когда он дошел до ста, врач ушел. Через три дня он выписался вопреки рекомендациям. Сказал, что будет восстанавливаться сам. Врач качал головой, медсестры перешептывались, менеджер умолял остаться, но Минхо уже научился отключать внешние звуки. Он натянул спортивные штаны поверх ортеза, взял костыли и, ни на кого не глядя, вышел в серый январь. Так начался его крестовый поход. Первым был реабилитолог с Мендона. Он нашел его по рекомендации бывшей напарницы, которая якобы восстановилась после перелома позвоночника. Кабинет находился в полуподвальном помещении и пах камфорой. Реабилитолог, энергичный мужчина лет пятидесяти, осмотрел снимки, поцокал языком и заявил, что за три месяца поставит Минхо на ноги. — Я смогу выполнять свои элементы? Мужчина замялся, отвел взгляд. Этого оказалось достаточно. Хо встал и вышел, не попрощавшись. Костыли гулко стучали по бетонным ступеням. Вторым был центр восточной медицины в Каннаме. Там пахло полынью и жженым деревом. Иглоукалывание, прижигание, какие-то тягучие настойки, от которых кружилась голова. Старый доктор с узловатыми пальцами мял колено Минхо, что-то шептал по-китайски, качал головой. Он ходил к нему десять дней подряд. После каждого сеанса боль ненадолго отступала, но колено оставалось чужим. Оно не гнулось до конца и предательски подрагивало при малейшей нагрузке. — Энергия заблокирована, — говорил доктор. — Нужно время. Много времени. Времени у Ли не было. Он чувствовал, как с каждым днем мышцы на больной ноге истончаются, становятся мягкими, как у ребенка. Он часами сидел перед зеркалом, разглядывая асимметрию своих бедер, и ненависть закипала в груди. Ненависть к хирургу, к старому китайцу, к себе, но больше всего — к тому, кто сидел в будке осветителя. Третьей была клиника спортивной медицины в Инчхоне. Ее возглавлял профессор Кан, работавший с олимпийской сборной по фигурному катанию. Минхо добился приема, отсидев три часа в очереди среди молодых спортсменов с переломами и вывихами. Профессор Кан был резок и деловит. Он посмотрел снимки, заставил сделать несколько упражнений, а потом сказал то, чего Минхо боялся больше всего. — Связка срослась неправильно. Надо было делать повторную операцию сразу, а не тянуть. Теперь только реконструкция из трансплантата и полгода неподвижности. Вы потеряете последние мышцы, которые остались. О активностях не идёт и речи. Он вышел из клиники и его вырвало прямо на парковке — желчью, потому что он не ел со вчерашнего дня. Какая-то женщина с ребенком шарахнулась в сторону. Ли вытер рот рукавом дорогой толстовки и сел прямо на бордюр, не обращая внимания на холод, просачивающийся сквозь ткань. Была еще клиника в Пусане. И еще одна в Тэгу. И знахарь, к которому его силком потащила мать. Там пахло керосином и старой бумагой, и женщина с мутными глазами водила над его коленом руками, не прикасаясь, пока Минхо стискивал зубы и считал трещины на потолке. К концу второго месяца он исхудал и почернел лицом. Под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, взгляд стал тяжелым и неприятным. Он перестал отвечать на звонки. Уволил менеджера. Выбросил кроссовки — все пять пар, включая те, в которых танцевал и которые раньше хранил на отдельной полке как талисман. Они полетели в мусорный пакет вместе с эластичными бинтами и засохшей канифолью. Боль не проходила. Она менялась, мутировала, принимала разные формы, но не уходила. Иногда она была тупой и ноющей, как старая зубная боль. Иногда острой и внезапной, как удар током, если он неловко поворачивался во сне. Но чаще всего это была боль под коленной чашечкой, глубинная, свербящая, которая не давала забыть о себе ни на секунду. Он перестал мечтать о сцене. Он вообще перестал мечтать. Вместо снов приходили кошмары — один и тот же повторяющийся кошмар, в котором он падал, падал, падал в ослепительно-белую пустоту, и кто-то за стеклом смотрел на это и ничего не делал. На двадцать третий день третьего месяца он сидел на полу своей квартиры, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на свое отражение в темном экране телевизора. Колено пульсировало, напоминая о дождливой погоде за окном. На журнальном столике валялась пачка визиток — реабилитологи, клиники, центры восстановления. Он собрал их в горсть, сжал в кулаке, а потом швырнул в стену. Картонные прямоугольнички разлетелись по комнате, как конфетти. Телефон завибрировал. Сообщение от матери:       Мама: Минхо, есть еще один центр. Частный, за городом. Говорят, там творят чудеса. Пожалуйста, попробуй. Я уже оплатила первый месяц. Он хотел удалить сообщение. Хотел написать хватит, но вместо этого посмотрел на больную ногу и впервые за два месяца почувствовал не боль, а страх. Не перед операциями, не перед инвалидностью, а перед тем, что он забыл, каково это — быть живым. Он взял телефон и набрал номер центра. — Реабилитационный центр, — ответил спокойный женский голос. — Чем я могу вам помочь? — Я хочу записаться, — сказал Минхо хриплым, непривычным к использованию голосом. — На ближайшую дату. — Ваше имя? — Ли Минхо. — Характер травмы? — Вся жизнь, — Он усмехнулся, горько, криво, невесело. Через три дня он стоял у ворот частного центра с одним чемоданом, ортезом на колене и ледяной пустотой в груди. Он не знал, что человек, которого он ненавидит больше всех на свете, уже находится внутри этого центра.