Волосы хранят воспоминания.

***

– Внученька, а ты знаешь, что волосы хранят воспоминания? — спросила бабушка и тихонько улыбнулась, показывая на её красивые и длинные волосы. – Нет, не знала. Разве это возможно? — спросила маленькая девочка и улыбнулась старушке в ответ. Сон оборвался, и девушка проснулась. Работа так её утомила, что она перестала следить за своим внешним видом, поэтому на сегодняшний день Рен решила привести себя в порядок. У неё были настолько длинные и шикарные волосы, что они быстро путались и не хотели слушаться хозяйку. Она села на кровать, потёрла глаза и посмотрела в окно. За стеклом серое утро, дождь, и уже не вспомнить, какой сегодня день. Рен встала, потянулась и пошла в ванную. В зеркале на неё смотрела уставшая девушка с огромной копной рыжих волос. Они лезли в глаза, путались на плечах, свисали ниже пояса. Красиво, но тяжело. Она взяла расчёску и попыталась распутать узел на затылке. Расчёска застряла. Рен дёрнула — больно. Выругалась тихонько. Потом ещё раз дёрнула. Бесполезно. На душе было тоскливо. Последние дни тянулись как резина. Работа, дом, сон, работа. Она даже не помнила, когда в последний раз смеялась по-настоящему. Наконец, решившись, девушка открыла ящик, достала ножницы. Посмотрела на своё отражение, потом на волосы, потом опять в зеркало. И отрезала первую прядь. Волосы упали на пол. Рен вдруг стало легче. Как будто с плеч свалился камень. Она отрезала ещё. И ещё. Рыжие локоны падали вниз, оставались на плечах, на руках. Она не думала о том, что делает. Просто хотела покончить с этим утром. Когда всё закончилось, она посмотрела в зеркало. Коротко. Удобно. Чужое лицо. Рен улыбнулась. И тут же забыла, чему улыбалась. Вышла из ванной, перешагнула через кучу волос на полу. Взяла телефон. Посмотрела на экран. Там было сообщение от мамы. – Кто это? — спросила она вслух. Рен пожала плечами, надела куртку и вышла на улицу. Дождь ещё шёл. Она подставила лицо каплям, будто смывая с себя грязь. Воздух пах мокрым асфальтом. Где-то вдалеке сигналила машина, но звук был приглушенным, будто ватным. Серое небо сливалось с серыми домами, и только редкие жёлтые окна горели тусклым, больным светом. Рен постояла секунду на крыльце, запрокинув голову. Капли стекали по щекам, по шее, за воротник куртки. Холодно, но терпимо. Даже приятно. Как будто дождь забирал что-то лишнее. Волосы — короткие, мокрые — прилипли ко лбу. Она провела рукой, откинула их. Непривычно легко. Голова будто стала меньше. И мысли — тоже. Ни одной мысли. Она сунула руки в карманы и пошла вперёд, сама не зная куда. Ноги несли её по знакомой дороге, но Рен не помнила, почему эта дорога знакома. Просто шла. Где-то в груди было пусто. Не больно, не тоскливо — просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Она остановилась у светофора. Красный. Капли падали на асфальт, разбивались в мелкие брызги. Рядом стоял мужчина с зонтом, смотрел в телефон. Не поднял голову. Не заметил её. Загорелся зелёный. Она перешла дорогу, не глядя по сторонам. Куда-то. Дальше. Всё равно никто не ждёт. И сама она себя тоже не ждала. Дождь не кончался. Может, ему тоже было всё равно?

***

Прошло три недели. Вскоре девушка выкинула свой телефон: она совершенно не понимала, кто ей постоянно пишет, что это за люди и кем она им приходится. Рен бесцельно бродила по улицам, когда дорогу ей преградила плачущая женщина. Она обняла её и назвала дочкой, но для Рен этот надрывный голос оставался чужим и незнакомым. Ей было искренне жаль женщину, но внутри царила абсолютная пустота — она ничего не чувствовала. И всё же через пару дней Рен решилась навестить её. Она сидела на чужой кухне, пила чай и просто слушала. В какой-то момент, пока женщина рассказывала истории из детства, в сознании Рен начали вспыхивать яркие вспышки: тепло старого одеяла, обрывки детского смеха. К ней вернулись первые настоящие воспоминания. С того дня прошло полгода. Рен, ведомая подсказками матери и старыми фотографиями, медленно, по крупицам собирала свою жизнь заново. Но вместе с радостью вернулась и тяжесть. Рен вспомнила, почему тогда, в то серое утро, ей было так невыносимо. Она вспомнила долгие ночи одиночества и старые обиды, которые мёртвым грузом лежали на сердце. Волосы снова копили в себе боль. В один из вечеров, не выдержав нахлынувшей тоски, Рен словно в трансе подошла к зеркалу. В руке привычно блеснули ножницы. *«Я просто хочу, чтобы это прекратилось»*, — подумала она и сделала первый срез. На следующее утро Рен проснулась с короткой стрижкой и абсолютно чистой головой. Она снова не узнала маму в дверях, снова испугалась незнакомых вещей в квартире. Цикл повторился. Это случилось ещё трижды. Каждый раз Рен отращивала волосы, набиралась жизненного опыта, заново влюблялась в этот мир, вспоминала прошлое... и каждый раз ломалась под весом старых и новых душевных травм, совершая одну и ту же ошибку. Она срезала локоны, стирая себя как личность. После четвёртого «обнуления» Рен сидела за столом в своей комнате. Она не помнила, кто она, но в груди скреблось странное, навязчивое чувство дежавю. Ей казалось, что всё это уже было: этот дождь за окном, этот незнакомый проспект, эта гнетущая пустота. Взгляд её упал на зеркало. Короткие рыжие пряди. Она провела по ним рукой. Девушка открыла ящик стола, достала чистую тетрадь в твёрдом переплёте и чёрную ручку. На первой странице Рен твёрдой рукой вывела: > *«Меня зовут Рен. Если ты читаешь это и не понимаешь, кто я, — не пугайся. Это ты сама. Твои волосы хранят твои воспоминания. Каждый раз, когда ты стрижёшь их, ты всё забываешь. Дочитай до конца и пообещай мне, что ты вспомнишь всё.»* Рен глубоко вздохнула. Теперь, даже если тьма снова заберёт её прошлое, у неё останется нить, которая выведет её к свету.

***

Так начались самые странные годы в её жизни. Дневник стал её единственным, неизменным другом и постоянным спутником. Каждый раз, когда она снова просыпалась с короткой стрижкой и пустой головой, девушка сначала с ужасом, а потом с нарастающей обречённостью находила свой дневник. Медленно, страница за страницей, она "читала" свою жизнь, словно чужой роман, написанный о ней самой. В нём были записи о том, как она заново узнавала свою маму, смеялась над её шутками и плакала от её заботы. О том, как Рен вновь знакомилась со своей лучшей подругой, каждый раз удивляясь, насколько глубока их связь. О первых свиданиях и обжигающих поцелуях, которые спустя месяцы, а иногда и годы, превращались в расставания, снова и снова ломающие её сердце. О работах, которые она бросала, о хобби, которые начинала и забывала. О том, как она пыталась найти смысл, и о том, как снова и снова поддавалась порыву взять ножницы, когда боль становилась невыносимой, когда вес воспоминаний, возвращённых длинными волосами, казался неподъёмным. Годы шли. Дневник становился толще, корешок стирался, страницы желтели. К шестой, седьмой, восьмой "новой" Рен, когда ей было уже около двадцати, а потом и ближе к двадцати пяти, пришло не только знание о своей странной участи, но и глубокая, въевшаяся в кости усталость. Она проживала одни и те же уроки, одни и те же радости и печали снова и снова. Каждая новая "Я" начинала с надеждой, старалась быть сильнее, но этот цикл неизменно завершался обнулением её личности. Но в один из дней она поняла, что действительно обречена. Дневник, её единственное зеркало, её проклятие, был почти заполнен. Каждый разворот кричал о пережитых «жизнях», о бесконечных потерях, о той гнетущей пустоте. Она хранила в этих строках не просто воспоминания, а сам вес своего нескончаемого существования, груз каждой ненайденной надежды, каждого разбитого обещания. Слезы, жгучие и холодные одновременно, покатились по её щекам, когда в памяти всплыли слова бабушки. Нечёткие, почти забытые, но вдруг обретшие пронзительный смысл: «Иногда самый глубокий покой приходит только тогда, когда ты отпускаешь всё». Отпустить всё. Отпустить эту петлю, этот кошмар. Она взяла ручку и начала заполнять последние чистые страницы. Это было её последнее свидетельство, её прощание с самой собой, с каждой «Рен», которая ещё могла появиться. Она писала не о событиях, а о чувствах: о бесконечной усталости, о тщетности борьбы, о неизбежности круга, который она так и не смогла разорвать. «Я искала счастье, но находила лишь его маленькие частички, которые исчезали с каждым разом. Прости меня, будущая Я, но здесь нет пути. Я выбираю покой». Затем она вновь и вновь перечитала всё, что было записано, от первой робкой записи до этих последних, отчаянных строк. Проживая заново свои детские радости, первые влюбленности, разочарования, она понимала, что какой бы ни была её новая жизнь, она вновь обретала лишь потерю, не смогла обрести того глубокого, настоящего счастья, которого так жаждала её душа. Всё было лишь временной передышкой перед неизбежным падением. Сумерки сгущались, окрашивая комнату в серые тона. С какой-то странной, пугающей ясностью в мыслях, Рен взяла дневник. Он был тяжёлым, словно набитым камнями. Ближе к ночи, когда город уснул, она вышла из дома. Под холодным, безразличным взглядом луны, она нашла старую, искривлённую яблоню в глубине сада. Земля под ней была влажной и податливой. Глубоко-глубоко, с каждым взмахом лопаты отсекая от себя последние нити, связывающие её с этим мучительным циклом, Рен закопала его. Свой единственный якорь, своё единственное доказательство существования. Вернулась домой. Тишина квартиры была оглушающей, в ней не осталось даже эха её прошлых жизней. И в этой полной тишине, окончательно отпустив всё, она покончила с собой.

***

Последующие дни проходили незаметно, словно мир поглотил её историю так же легко, как она сама попыталась стереть её. Девушку нашли мёртвой, а затем похоронили. Никто так и не понял, что с ней происходило, какая непостижимая трагедия разворачивалась в её короткой, но бесконечно повторяющейся жизни. Но, наверное, это и к лучшему. Возможно, только теперь её душа обрела настоящий покой.