7 минут в раю (new)

Следующий вечер. «Хрустальный». 20:50. Женя стояла перед дверью кабинета Этери Георгиевны уже десять минут. Сердце колотилось где-то в горле. Два раза она поднимала руку, чтобы постучать, и два раза опускала. Подумай хорошо. Она думала. Всю ночь. Всё утро на льду, когда Этери смотрела на неё с обычным холодным спокойствием, словно ничего не произошло. Словно вчера её губы не были на шее Жени. Словно её рука не сжимала бедро в темноте кладовки. Женя не знала, чего она хочет. Часть её — та, что привыкла подчиняться Этери во всём, — готова была упасть к её ногам. Другая часть — маленькая, испуганная — кричала, что это конец. Концом карьеры. Репутации. Всего. Она всё ещё носила под толстовкой тот самый след. Но теперь он был тщательно замазан тональным кремом. Женя проверила три раза перед зеркалом в раздевалке. Никто не должен был увидеть. Никто не должен узнать. Никогда. Она постучала. — Войдите. Женя толкнула дверь и замерла на пороге. В кабинете горел только настольный светильник. Этери сидела за столом в своём обычном чёрном свитере — строгая, собранная, неуязвимая. Волосы затянуты в тугой пучок. На губах — ни тени вчерашней улыбки. — Закрой дверь, — сказала Этери, не поднимая головы от бумаг. Женя закрыла. Щёлкнула задвижка. — Подойди. Она сделала несколько шагов. Остановилась у края стола, не решаясь сесть. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы толстовки. — Садись, — Этери кивнула на стул напротив, и только тогда подняла глаза. — Не дрожи. Я не кусаюсь. Женя села. Сжала колени. Молчала. Этери смотрела на неё несколько секунд — изучающе, тяжело. Потом откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди. — Покажи. — Что? — Не притворяйся. Женя замерла. Потом, медленно, сжала край ворота. Сделала глубокий вдох и потянула ткань вниз. След на шее за ночь стал тёмно-фиолетовым. Но поверх него была неестественно телесная полоса тонального крема. Видно было даже при тусклом свете. Этери прищурилась. — Ты замазала. — Да, — голос Жени дрогнул. — Я просила подумать. А не прятать. — Я подумала, — Женя опустила глаза. — Я не хочу, чтобы кто-то узнал. Тишина. Такая густая, что можно было резать. Женя не смотрела на Этери, но чувствовала её взгляд — тяжёлый, недовольный. — Подними голову, — приказала Этери. Женя подчинилась. — Повтори. — Я… — она сглотнула. — Я не хочу, чтобы узнали. Никто. Ни сейчас. Никогда. Этери медленно наклонила голову набок. Губы сжались в тонкую линию. — Боишься? — Да. — Чего? Женя закусила губу. Внутри всё кипело — страх, стыд, желание, которое она не могла объяснить. — Всего, — выдохнула она. — Что скажут. Что подумают. Про меня. Про вас. Про то, что… что это неправильно. Что меня уберут из сборной. Что вас уволят. Что… — Хватит, — оборвала Этери. Женя замолчала. По щеке скатилась слеза — она даже не заметила, когда начала плакать. Этери встала. Обогнула стол, тяжело ступая. Остановилась рядом с Женей — не вплотную, но достаточно близко, чтобы Женя чувствовала её запах. Дорогие духи. Кофе. Что-то острое и металлическое — как запах льда. — Ты думаешь, я не понимаю? — спросила Этери тихо. — Я тренер. Ты моя ученица. Если узнают — ты права. Меня уволят. Тебя отцепят. Будут интервью. Скандалы. Всё, что мы построили, рухнет. Она замолчала. Женя подняла на неё заплаканные глаза. — Тогда… зачем вы это сделали? — прошептала она. — Зачем вы… там, в кладовке? Этери усмехнулась — безжалостно, по-своему. — Потому что я хотела. — Но… — Никаких «но», — Этери наклонилась, оперлась одной рукой на подлокотник Жениного кресла, другой взяла её за подбородок — жёстко, не нежно. — Я беру то, что хочу. Всегда. Ты это знаешь. Женя смотрела в её глаза, и в них не было любви. Не было нежности. Там был голод. Привычка владеть. И что-то ещё — тёмное, запретное, от чего у Жени слабели колени. — А если я не хочу? — выдохнула она. Этери на секунду замерла. Потом её пальцы на подбородке Жени сжались чуть сильнее. — Хочешь, — сказала она спокойно, без сомнений. — Иначе не пришла бы. Женя всхлипнула — от бессилия, оттого что Этери снова оказалась права. Она хотела. Чёрт возьми, она хотела так сильно, что ненавидела себя за это. — Я не знаю, что будет дальше, — Женя почти выкрикнула это, отводя взгляд. — Не знаю, куда это ведёт. Мне страшно, Этери Георгиевна. Мне не просто страшно — мне… мне плохо. — Знаю, — тихо сказала Этери. И это «знаю» прозвучало странно — почти как признание. — Мне тоже. Женя резко подняла глаза. Этери — неуязвимая, железная Этери — смотрела куда-то в сторону, в темноту кабинета. В её лице не было слабости. Но была… пауза. Крошечная трещина в броне. — Я не умею этого, — сказала Этери, не глядя на Женю. — Не умею планировать такие вещи. Я умею ставить задачи и добиваться результата. А здесь… я не знаю, что будет завтра. Через месяц. Через год. Она отпустила подбородок Жени, выпрямилась, прошлась по кабинету. Руки за спиной — как на тренировке. Только сейчас это была не тренировка. — И я не обещаю тебе ничего, — добавила она, обернувшись. — Ни «навсегда». Ни «всё будет хорошо». Будущее — это не моё. Моё — это сейчас. Женя сидела, сжимая край толстовки. Слёзы высохли. Осталась только тяжесть в груди. — Что вы хотите от меня? — спросила она почти шёпотом. Этери подошла снова. Остановилась прямо перед ней. Взяла её лицо в ладони — требовательно, жёстко. Заставила смотреть в глаза. — Чтобы ты перестала бояться чужих слов. Боишься за карьеру — молчишь. Боишься за меня — молчишь. Но когда мы одни… ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов. — А если я не смогу? — выдохнула Женя. Этери наклонилась к её уху. Голос стал низким, почти угрожающим. — Сможешь, медвежонок. Ты всегда умела меня слушаться. Она поцеловала Женю в шею — как раз туда, где под тональным кремом прятался след. Медленно, впивающе. Женя замерла, боясь дышать. Этери провела языком по коже, смывая косметику. — Теперь замажешь снова, — прошептала она. — И будешь прятать. Но когда мы здесь — ты моя. Поняла? Женя дрожала. Внутри боролись страх и желание, и желание побеждало — ненавистно, сладко, невыносимо. — Поняла, — прошептала она. Этери отстранилась, посмотрела ей в глаза. На её губах снова появилась та опасная улыбка — властная, уверенная. — Умница, — сказала она. — А теперь иди. Завтра тренировка в восемь. Опоздаешь — побежишь лишние круги. Женя встала на ватных ногах. Направилась к двери, но на пороге обернулась. — Этери Георгиевна… — Мм? — А если… если кто-то узнает? Этери уже сидела за столом, перебирая бумаги. Даже не подняла головы. — Сами разберёмся, — сказала она ровно. — Иди. Женя вышла в коридор. Прислонилась спиной к холодной стене. Поднесла дрожащую руку к шее — там горело, пульсировало. Запах духов Этери остался на коже. Она не знала, что будет завтра. Через неделю. Через год. Этери не дала обещаний. Не сказала ни одного тёплого слова. Но Женя почему-то чувствовала, что всё только начинается. И это было страшнее всего. Потому что она уже знала — она вернётся. Снова. И снова. И снова.