Two Days in Seoul (Два дня в Сеуле)

      Каждое утро, возвращаясь домой, незадолго до рассвета, Джун отправляется на пробежку вдоль реки в центре своего города. Слушая музыку к своим программам, он бежит вдоль блеска журчащей воды в рассветных лучах, наблюдая за тем, как листья деревьев уже поменяли цвет, и ожидая, когда воздух станет более свежим и морозным. Осень уже давно наступила, и очень скоро придёт зима, а вместе с ней — национальный чемпионат, Азиатские игры и Чемпионат четырёх континентов. А весной — чемпионат мира. На всех этих соревнованиях ему придётся представлять свою страну и, как ожидается, завоёвывать медали. Он останавливается только тогда, когда начинает чувствовать напряжение в лодыжке. Он прижимает руку к ней, а затем отпускает, сделав короткий вдох. Он говорит себе: «Это не больно». Не больно. По крайней мере, говорить себе это никогда не было самым сложным.

∙ ∙ ∙

      — Хён, ты вернулся! — Добро пожаловать обратно, хён! Ещё больше молодых, полных энтузиазма юниоров приветствуют Джуна, выходящего на лёд, с такими яркими улыбками, что ему нетрудно найти подходящую улыбку у себя, и он с радостью отвечает ей в качестве приветствия. Улыбка заразительна и ощутима. Он полагается на её силу так же, как и на правильность ощущения лезвий на ногах. Джун редко бывает один на льду. Время тренировок на национальном катке, зарезервированное для фигуристов корейской национальной сборной, тщательно распределено и поэтому бесценно. Впервые за много лет команда состоит из многообещающих юниоров, некоторые из которых начали кататься после того, как увидели 16-летнего Джуна на домашних Олимпийских играх по телевизору, и даже спустя столько времени они всё ещё смотрят ему вслед во время тренировок с благоговением — или иногда, в последнее время, с некой явной озабоченностью, которую они все изо всех сил пытаются скрыть на своих лицах. — Джунхван-а, — на этот раз это Сихён, остановившийся у выхода с катка, его голос звучит заботливо, решительно, сохраняя в себе легкость. — Что ты там говорил? Что-то про то, чтобы немного отдохнуть? Сихён многозначительно поднимает бровь, глядя на Джуна, на то, что Джун, вероятно не делал, очевидно и объективно, ничего, что можно было бы назвать отдыхом после его возвращения из Финляндии. — Всего один быстрый прогон, хён, — так же легко говорит Джун, добавляя улыбку, и делает ещё один круг по катку. Сихён не останавливает его, как Джун и думал, что не станет — или не сможет. Сихён единственный фигурист старше его — всего на год, но это всё равно имеет значение — и единственный, кто смог остаться в национальной сборной вместе с Джуном, когда все остальные опытные фигуристы приходили и уходили. Возраст, отсутствие успехов и частые травмы в этом виде спорта, который редко бывает справедливым и редко вознаграждает за долгие и мучительные старания, заставляют уйти многих. А Джун всё ещё здесь. Единственный фигурист в своём роде, который привёз домой все эти первые в истории медали с международных соревнований. Все, кроме одной — олимпийской. Если кто и мог понять всю тяжесть этого, так это Сихён. Он был единственным фигуристом, которого Джун смог взять с собой на прошлые Олимпийские игры, заняв достаточно высокое место на чемпионате мира и впервые в истории своей страны получив две квоты. Они пообещали друг другу, что в следующий раз откатают ещё лучше, чтобы привезти домой три олимпийские путёвки, чтобы другие фигуристы тоже могли испытать это волнение — эту абсолютную, ослепительную радость, которую невозможно найти где-либо ещё. С тех пор они боролись с чередой травм, от которых никак не могли избавиться. Джун знает, что ему нужно делать. Работать изо всех сил и выкладываться на полную. Что он всегда знал и делал. В этом никогда не было сомнений. Он, как всегда, непоколебим и уверен в своих убеждениях. Боль, когда она настигает его, внезапная и обжигающая. Он останавливается, чтобы перевести дыхание, и прижимает ногу к лодыжке, пока боль не станет немного меньше. Единственное реальное лекарство от боли — прекратить кататься. Он включает музыку своей произвольной программы и позволяет музыке пронизывать его, позволяя себе улыбаться, чувствуя, как волосы касаются его лица. Это как будто необходимая одержимость, чтобы выплеснуть всё на лёд — как будто безумие действительно является необходимым условием для всего, чтобы оставаться верным себе. Потому что на мгновение всё остальное отступает. Остаётся только музыка. Он не собирается прогибаться или ломаться. Ни сейчас. Ни когда-либо. Пока он не сможет проносить через лёд всё, что хочет — всё, что ему нужно. Никаких сожалений. Джун проводит стандартную подготовку, перед выполнением четверного сальхова — каждый шаг выполняется с той точностью, которой он научился за тысячи тренировок. Сначала тройной, затем три поворота, а затем… — Джун, ты уверен в этом? Это те же самые слова, которые он слышал весь день, поэтому его ответ был автоматическим, сопровождаемый натянутой улыбкой, которая появлялась на лице, пока он смотрел только на лёд впереди: — Всё в порядке. Я в порядке. В воздухе повисла пауза, которая внезапно показалась Джуну ощутимой, и ему потребовалось до смешного долгое время, чтобы понять, что А) он переключился на английский, не задумываясь, потому что слова были сказаны ему на английском, Б) кто-то назвал его Джуном, чего здесь, в Корее, никто не делает, и В) голос, хоть и знакомый, он никогда не ассоциировался у него с жизнью здесь, потому что принадлежит… — …Илья? — спрашивает Джун, откровенно удивленный. Потому что это действительно Илья, стоящий прямо на углу катка, запыхавшийся и с покрасневшими щеками. И очень, очень широко улыбающийся. — И тебе привет. У Джуна от удивления отвисла челюсть, и он инстинктивно понимает, что закрыться ей не грозит. — Илья, как ты… — Джун изо всех сил пытается подобрать один вопрос из множества в его голове. — Почему… подожди, почему, как ты здесь оказался? Илья уже чуть не согнулся пополам от смеха. — О боже, где мой телефон? Где он? Мне нужна фотография. Выражение твоего лица… — Окей, — сказал Джун, поднимая одну руку и зажимая переносицу другой, — кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что я действительно вижу то, что вижу, потому что я знаю, что это бессмысленно. — Этот хулиган, — начинает Сихён, появляясь рядом с Ильёй, обнимая его за плечо и обращаясь к Джуну по-корейски, — кружил снаружи, словно какой-то случайный бродяжка, поэтому я завёл его внутрь. Почему-то это не отвечает ни на один из более важных вопросов, и Джун даже не понимает, какой вопрос задать Илье первым. — А посетители вообще разрешены? — спрашивает растерянно Джун у Сихёна, прекрасно понимая, что ответ — нет. Сихён криво улыбается: — О, я думаю, они бы сделали исключение для чемпиона мира, чтобы он почтил нас своим присутствием на нашем убогом катке, не так ли? Несколько юных фигуристов, ожидающих выхода на лёд, уже начинают замечать это и указывать пальцем, и Джун прижимает руку к щеке, обдумывая, что нужно сделать в первую очередь. Ладно, Илья есть Илья, но правила есть правила, и первое всегда нужно делать первым. Ему следует позвать кого-нибудь из офиса, чтобы обсудить это наверху. Может быть, попросить одного из тренеров, работающих с фигуристами, сбегать наверх, а потом позвонить и узнать, можно ли… Рука — Ильи — останавливает Джуна, когда тот начинает теребить волосы. — Эй, — Илья опускает руку Джуна и один раз сжимает её. — Я знаю, тебе сложно, но перестань на мгновение думать о том, о чём ты думаешь, и вспомни, что ты должен быть очень-очень рад тому, что именно от тебя, и только от тебя, я великодушно приму объятия, а не приветственный фургон, достойный меня. Улыбка Ильи, сияя 100% чистой шалостью, вырывает Джуна из ступора, отгоняя на второй план быстро растущий список дел, которые нужно сделать дальше. И он с лёгкостью — слишком легко, как и всегда с Ильёй, — позволяет себе рассмеяться и крепко обнять его. — Ах, ты болван, — говорит Джун, отпуская Илью только после того, как быстро взъерошивает ему волосы. — Как ты мог не сказать мне, что у тебя запланирована поездка в Сеул? — Ах, ну что ж, — отвечает Илья, его улыбка слегка меркнет, и он переминается с ноги на ногу. — Это было довольно спонтанно. Неожиданное расписание дел на другом конце света, когда жизнь каждого из них расписана до последней минуты во время соревновательного сезона. Что-то не так, и Джун никак не может понять, что именно. А потом вдруг понимает. — Подожди, разве у тебя сейчас не ледовое шоу дома? — Ээмм, — Илья, который вряд ли будет что-то скрывать, пожимает плечами и разводит руками. — Кое-что случилось. И, кстати, я хотел тебя увидеть. Вот я и здесь. Типичный Илья. Желая что-то сделать, он это делает. С радостным лицом и без тени страха. Как будто всё может быть так просто. Потому что может, если позволит себе. Внезапно давление в груди Джуна спадает, позволяя ему снова дышать. Осталось примерно тридцать минут ледового времени, и начинает собираться небольшая толпа юных фигуристов, слишком вежливых, чтобы начинать гудеть и просить взглянуть поближе, но все они явно этого хотят. Большинство из присутствующих здесь фигуристов никогда не имели возможности участвовать в международных соревнованиях и видели Илью только на экране. Илья кидает взгляд на собравшуюся толпу, а затем на Джуна, подняв бровь с выражением лица и что?. — Ну тогда, — говорит Джун, возвращая Илье его же взгляд, — у тебя ведь не случайно сейчас с собой коньки? Улыбка Ильи становится шире.

∙ ∙ ∙

      — А где твои люди? Джун ожидает увидеть обычную свиту Ильи, которая будет ждать их, когда они выйдут с катка. Он ожидал, если не родителей Ильи или его тренеров, то хотя бы его менеджера, который, возможно, строго отчитает Илью. Но в толпе снаружи не видно ни одного знакомого лица. — Подожди, — Джун замирает на месте, и Илья останавливается рядом с ним, — ты здесь один? — Да, — отвечает Илья с лёгким раздражением, — и, серьёзно, разве ты должен быть таким шокированным? Я не подросток, и я могу позволить себе два дня побыть одному. В смысле, ты же постоянно ездишь один на ледовые шоу. Два дня? удивлённо думает Джун. — Ну, конечно. Я гораздо старше тебя. — На два года, — Илья громко фыркает. — Три года, спасибо, — легкомысленно парирует Джун. И затем добавляет, тоже так же легко: — Что-то случилось? — Не, ничего особенного, — Илья умело отмахивается от опасений Джуна. — И я не пытаюсь быть обузой и испортить твой график, но у меня действительно есть два дня, если ты хочешь погулять, когда не тренируешься. Прежде чем Джун успевает ответить, Илья бросает на него быстрый взгляд, а затем, глубоко вздохнув, говорит: — Конечно, вопрос в том, стоит ли тебе вообще тренироваться в данный момент, — вот что действительно важно, учитывая, что все знают о твоём вынужденном снятии в Финляндии из-за ухудшения травмы, и, я уверен, несмотря на моё незнание корейского, твой тренер точно настоятельно советовал тебе не усугублять травму перегрузками и выгонял тебя с катка. Но что я могу знать со своим действительно очень слабым корейским, который совершенно неточен, хотя у всех тренеров одинаковая поза, когда они злятся на тебя — не то чтобы я когда-либо сталкивался с таким взглядом за то, что слишком много работал, конечно, но неодобрительные взгляды, конечно, универсальны и очень узнаваемы, хочешь ли ты с ними сталкиваться или нет, — говорит Илья на быстром английском. — Так что да, в общем, я просто рассчитываю, что смогу таскать тебя повсюду и заставлять показывать мне окрестности. Джун моргает. — Ух ты. Ты просто… — …надеялся, что я заставлю тебя делать всё, что захочу, и ты будешь слишком добр, чтобы надрать мне задницу за то, что я переступлю черту, если буду говорить очень-очень быстро? Да, надеялся. — Понятно, — Джун кивает с умным видом, едва сдерживая смех. — Принято к сведению. — И? — Илья легонько тыкает Джуна в грудь. — Сработало? Совершенно невозможно сохранять нейтральное выражение лица перед полным надежды взглядом Ильи. — Ну, я почти уверен, что мы сможем дать тебе насладиться двумя днями здесь, не спровоцировав конец света. — Ох, обещания, обещания, — нараспев произносит Илья, тут же оживляясь и заставляя Джуна с некоторым опозданием понять, что, конечно же, теперь Илья возьмётся за то, чтобы сеять хаос по всему Сеулу в качестве личного вызова. И, честно говоря, Илья не ошибался. Интенсивные тренировки на льду сейчас — не лучшая идея, как бы сильно Джун ни нуждался в них — и ни хотел — перед следующими соревнованиями. И даже при лучшем раскладе Джун почти никогда не мог контролировать ситуации, связанные с Ильёй. — Так, новые коньки, да? — говорит Илья, становясь серьезным. Это звучит больше как сочувствие, нежели чем вопрос. — Новые коньки, — признается Джун. — Насколько плохо? — Как обычно. Молча Илья прислоняется к плечу Джуна, а Джун похлопывает Илью по руке, сжимающей его руку. — Всё в поря… я в порядке. Взгляд недоверия, которым Илья одаривает его, очарователен, и Джун снова позволяет себе улыбнуться. — Я правда в порядке. Итак, два дня в Сеуле. С чего бы ты хотел начать? Илья, выглядя совсем как подросток, каким ему уже и не положено быть, поднимает указательный палец и тихонько пропевает: — Покажи мне своё любимое место в городе.

∙ ∙ ∙

      Илья на берегу реки — это олицетворение щенка, впервые выпущенного на волю. — Так вот как это выглядит на самом деле, а? — говорит Илья, наконец перестав охать и ахать, восхищаясь парком вокруг реки Хан. — Это довольно романтично, не фальшивая реклама. Увидев вопрос на лице Джуна, Илья пояснил: — Я видел это в корейских дорамах. — Ты что? — Они повсюду, знаешь ли, — отвечает Илья, немного защищаясь. — С каких это пор у тебя есть время? У меня нет времени, а я тут постоянно об этом слышу. — Эй, я о них слышал. И смотрел. По крайней мере, час в общей сложности. В тиктоке. Так что я в курсе, например, — с распирающей его уверенностью Илья затаскивает Джуна в большую рощу деревьев, — вот здесь, как мне достоверно известно, люди постоянно целуются. Так что, как насчет инсценировки? О боже, — думает Джун, разрываясь между смехом и недоверием. — Неужели ты только об этом и думаешь в последнее время? — да, у Джуна сохранились воспоминания о том, каково это — быть двадцатилетним: только движение вперёд и накопившаяся фрустрация, но всё же Илья, глядя на него вот так, Джун уверен и близко не сравнится с тем, что он чувствовал в этом возрасте. — Э-э, я бы не сказал, что совсем, — неохотно отвечает Илья, отпуская Джуна из своих объятий. — Хорошо, хорошо, я обещаю оставить тебя в покое, доволен? — Ты же знаешь, что я тебе не верю, правда? — На публике. Я оставлю тебя в покое на публике. Я готов пойти на некоторые уступки, — великодушно соглашается Илья, — учитывая, что я тебя обременяю и всё такое. Что, по сути, также означает обещание Джуну, что, если и когда ситуация изменится, Илью будет не так-то легко опрокинуть. — Так что же тебя на самом деле привело в Сеул? Это точно не из-за этого… как это зовётся на английском? Секс на одну ночь? Илья морщится. Милое, сморщенное личико. — Окей, хоть и это совсем не так… почему бы и нет? — Пересечь Тихий океан ради этого? Кажется, это совершенно излишне, когда у тебя дома наверняка куча вариантов. — Почему я не мог просто приехать к тебе? Джун не может сдержать смех, услышав этот вопрос. — О, я думаю, у меня довольно высокое мнение о себе, но не настолько высокое, — Джун в последний раз бросает взгляд на реку, всё также тихонько сверкающую на фоне городского шума, затем потягивается и отворачивается. — Ладно, пойдем поищем чем бы тебя накормить. Ты, должно быть, умираешь от голода. Когда он оборачивается, Илья смотрит на него с необъяснимым выражением лица. — Что? — Джун останавливается. Лицо Ильи на мгновение проясняется. — Ничего. Джун слегка улыбается, в очередной раз вспоминая, что он понятия не имеет, о чем думает Илья или куда он направится дальше секунду спустя, каким бы Илья не был очевидным в проявлении своих эмоций. Илья, как и все остальные, учится играть по правилам, но неудача ещё не постигла его путь вперёд, и даже сейчас Илья остается Ильёй. Всегда таким импульсивным и всегда стремящимся освободиться от всех ограничений. Во многом это успокаивает – видеть всё это во всей красе снова. — Ты реально уверен, что я не смогу тебя уговорить на кое-что быстрое прямо здесь? — весело спрашивает Илья, переменчивый в своём вечно меняющемся настроении, и лукаво подмигивает Джуну. — Я думал, здесь это практически ритуал, от которого мы никак не можем отказаться, если ты хочешь быть корейцем или типа того. — Ммм, не тот сезон, — опровергает это Джун. — Это весной, когда с деревьев опадают лепестки сакуры. Вот тогда всё это и работает. — О. Илья почти имитирует, как пинает сухие листья у своих ног, и Джун пытается сдержать смех, глядя на удручённое выражение лица Ильи. Попытка провалена. — Приезжай после чемпионата мира весной, — весело предлагает Джун. — Или приезжай после ледовых шоу летом. По крайней мере, тогда я смогу показать тебе, где можно поесть настоящей еды. Не во время соревновательного сезона, как сейчас, когда мы не можем есть ничего действительно вкусного. — Говори за себя, — снова подняв голову, Илья с помпезностью заявляет, — я собираюсь съесть всё.

∙ ∙ ∙

      Джун дважды переспрашивает, когда Илья в третий раз благодарит продавщиц уличной еды на неловком, но на удивление понятном корейском, попутно совершая невозможный подвиг — выманивая у обвороженных тётушек ещё больше бесплатной еды. — Ваау, твой корейский на самом деле стал намного лучше. Илья с удовольствием слизывает глазурь с пончика, яростно набрасываясь на него, как он набрасывается на лёд, Джун точно знает. — Я же говорил. Корейские дорамы дают все возможности для обучения, и я научился. Серьёзно, твои люди могут быть очень драматичными. — Да, это мы, полны драмы, — сухо замечает Джун, напоминая себе, что Илья слов на ветер не бросает, потому что тот действительно намерен попробовать всё, на что упадёт взгляд. Они уже на третьем рынке. Они быстро обошли все стандартные туристические места: дворцы, огромные торговые центры и маленькие захолустные улочки с киосками с едой. Последний, возможно, был ошибкой, но Джун не может себя винить, наблюдая за безудержной радостью и энтузиазмом, которые Илья сейчас дарит каждому незнакомому блюду. Когда они натыкаются на общественный каток перед фешенебельным отелем, Илья толкает его плечом. — Эй, хочешь выйти на лёд и показать им, что к чему? Эта идея, честно говоря, вызывает некоторое волнение. — Только если ты не против, что твои фотографии будут во всех социальных сетях через двадцать минут. Илья замирает с недоуменным выражением лица. — Нас так быстро узнают? — Меня на коньках на фоне катка посреди Сеула? Плюс ты? Что думаешь? — Джун натягивает кепку на голову. Честно говоря, он скорее поставит на десять минут, максимум. Илья задумчиво продолжает пытаться хорошо укусить следующее блюдо, над которым работает: рожок мороженого с разноцветной посыпкой. — Значит, ты настоящая знаменитость, да? Сихён сказал мне, что ты национальное достояние у вас дома. — Пожалуйста, сделай мне одолжение и никогда не слушай ничего из того, что он говорит. — Восьмикратный чемпион страны подряд, — удивляется Илья, видимо, решив не слушать Джуна. — В 23 года. Честно говоря, это впечатляет. — Не начинай, — просит Джун, взъерошивая прическу Ильи, превращая волосы в полный беспорядок. — Жаль, что мы не можем снова покататься вдвоём, — размышляет Илья, снова сосредоточившись на своем мороженом. — Было бы здорово. Даже простое нахождение рядом с катком, кажется, делает Илью ещё более тревожным – беспокойство начинает растекаться под его кожей. Джун натягивает капюшон на лицо Ильи, чтобы тот был поплотнее прикрыт, и бормочет себе под нос: — Серьёзно, зачем ты вообще здесь? Пропускать все тренировки и, возможно, даже выступления. Джун пытается представить, чем сейчас занимаются его тренеры и инструкторы, рассказал ли Илья им вообще, чем он занимается, и морщится от образов, которые приходят ему в голову. — Увидеть тебя, конечно же, — отвечает Илья. Он широко-широко улыбается Джуну. Джун качает головой, снова не в силах удержаться от того, чтобы ответить на улыбку Ильи своей. — Понял, не моё дело. Ладно, храни свой секрет, но… — он наклоняется и щёлкает пальцами по рожку мороженого Ильи, — я украду кусочек. — Эй! — Илья защитно склоняется над мороженым, и Джун снова заливается смехом, словно он целиком состоит из крошечных, мимолетных пузырьков, цепляющихся за чистую радость момента, остающуюся с ним даже после того, как сам момент проходит.

∙ ∙ ∙

      Джун не считает себя беззащитным перед щекоткой, но этот момент слишком уж напоминает утро, когда его кот каждое утро облизывает его лицо, чтобы разбудить: теплое дыхание у уха, мягкие волосы щекочут щеку и, к сожалению, он, несмотря на искренние попытки сдержаться, хихикает. Илья поднимает голову и бросает на него испепеляющий взгляд, выглядя настолько оскорбленным, что Джуну приходится быстро отвернуться, чтобы скрыть смех кашлем. — Прости, прости, это… Илья решает оставить цепочку поцелуев за ухом Джуна, постепенно перемещаясь на шею, чтобы дальше сделать что-нибудь с его губами, и Джун перестает смеяться — и, возможно, дышать — совсем. — Где… — Джун слегка дрожит, тяжело сглатывает и ёрзает на кровати, пытаясь восстановить голос, — окей, где именно ты этому научился? — Как думаешь, насколько это важный вопрос, который ты решил задать мне прямо сейчас? — спрашивает Илья с большей настойчивостью, чем Джун считает нужным. — Не знаю, может быть? — нерешительно отвечает Джун, но тут же закрывает глаза, когда Илья решает продолжить то-что-делал. — Ладно, ооох… ээ, неважно. Джун никак не может решить, хочет ли он, чтобы Илья продолжал это сильнее или слабее, но Илья не из тех, кто будет медлить. — Слишком поздно. Теперь тебе придется заплатить за этот вопрос. — Я отказываюсь, — слабо протестует Джун, — сдаюсь! Илья замирает над ним, внезапно погружаясь в размышления. — Я приму твой отказ только в том случае, если твой костюм для произволки найдется прямо сейчас в этой спальне. — Зачем? — спрашивает Джун, замечая подозрительный блеск в глазах Ильи, который ему совсем не нравится. — Потому что я заставлю тебя надеть его, — отвечает Илья, делая что-то своими руками, словно пытаясь убедиться, что Джуна больше никогда не сможет посетить ни одна разумная мысль, — чтобы потом медленно снять его с тебя. — Нет, и нет, — говорит Джун, чудесным образом умудряясь звучать довольно строго, несмотря на продолжающиеся нападки Ильи на все его чувства разом. — Ты знаешь, как трудно отстирать пятна с этой блузки? — Только ты найдешь способ испортить прекрасную фантазию глупой стиркой, — цедит Илья, и от взгляда Джуна его лицо слегка краснеет. — Смотри, даже ты должен согласиться, что здесь неприличное количество ленточек! Когда Джун наконец перестаёт смеяться, он слегка наклоняет голову к Илье и улыбается. — Ага, значит, я явно недостаточно хорош для тебя таким, какой я есть. Илья замирает, глядя на Джуна из-под своей невероятно длинной чёлки. На его лице появляется странная напряженность, которую можно увидеть только на льду перед невозможным четверным акселем, который он не должен — теоретически никто не должен — так легко приземлить, и Джун не совсем понимает, что с этим делать, когда Илья говорит: — Ты всегда достаточно хорош таким, какой ты есть, — и целует его. Уже сейчас Джун хорошо знаком с тем, что нравится и не нравится Илье в такие моменты, и он знает, что когда Илья наконец решает сделать перерыв в своей наступательной кампании по тому, чтобы лишить Джуна сознания и дыхания, он нелепо прижимается к нему и кладёт голову на грудь, становясь тише и замолкая. — Как твои ботинки? — спрашивает Джун, медленно пропуская волосы Ильи сквозь пальцы. — Я где-то читал, что у тебя какие-то проблемы? Незначительные проблемы, судя по тому, что читал Джун, ничто не указывает на то, что проблема так велика, как у самого Джуна, но это всё же может объяснить, почему Илья здесь, блуждая в поисках перерыва. Он помнит, как ему исполнилось двадцать, и он едва оправился от пубертата, из-за которого не мог выполнить ни одного из четверных прыжков, которые у него получались в подростковом возрасте. С тех пор Джун так и не восстановил все свои самые сложные каскады, но зато приобрел другие навыки. В душе он надеялся, что Илья избежит этой боли, что ему придется учиться терпению, переживая разочарования в себе, но Джун прекрасно понимает, что от такой боли никто не застрахован, даже Илья. — Подумай лучше только о себе хоть раз, — бросает раздраженно Илья, его интонация обостряется, и он снова звучит напряженно. — Знаешь, я на самом деле способен беспокоиться о нескольких делах одновременно? — Ох, как будто я этого не знаю. Ответ Ильи резкий, с какой-то непривычной ноткой, и Джун… Джун никогда не мог его разгадать, это всегда было так, где был замешан Илья, но теперь эти разряды напряжения от Ильи внезапно стихают, и Джун уже ничего не может понять. Всё кажется странно неустойчивым, каждый второй их разговор похож на балансирование на канате, которого он не видит. Джун продолжает перебирать пальцами волосы Ильи, ведь он знает, что это иногда успокаивает того. — Я не думаю, что всё так плохо, как нам кажется на первый взгляд. Что бы это ни было, я знаю, ты справишься. Ты просто потрясающий, и не позволяй никому — включая себя — думать иначе. — Это никогда не было проблемой, — говорит ему Илья после долгой паузы. Его голос звучит отстранённо и тихо. — Тогда что же? — осторожно спрашивает Джун. Илья всё ещё не отвечает. Что не так? Джун хочет спросить ещё раз, но ему не стоит вмешиваться, поэтому он не делает этого. Он знает, что Илья расскажет ему, что его действительно беспокоит, если и когда сам захочет, но всё равно трудно сдержать беспокойство, которое растекается по всему телу: отражается в выражении его лица, в голосе, на кончиках пальцев. — Всё будет хорошо, — говорит Джун как можно мягче, понимая, что это, такая мелочь, словно единственное, что он может сказать. — Я знаю, что будет. Илья резко хватает Джуна за руку, снова с нечитаемым выражением лица. Следующий поцелуй Ильи — сильный и страстный, он выбивает из мыслей Джуна все остатки здравомыслия, и слишком скоро Джун совсем забывает о своём вопросе.

∙ ∙ ∙

      — А вот и оно, — торжествующе говорит Джун, прежде чем щёлкнуть выключателем. Голубоватые отблески льда мгновенно появляются перед ними, вместе с окружающими прожекторами, которые отражаются излишним теплом на его коже. Каток немного меньше, чем те, к которым они привыкли: небольшой, примыкающий к закрытому на ночь парку развлечений. До завтрашнего утра лёд никому не нужен, но он пуст и открыт, а это, пожалуй, всё, что имеет значение. Илья с широко раскрытыми глазами оглядывается на каток, а после на Джуна. — Я поспрашивал и воспользовался кое-какими связями, — говорит ему Джун, улыбаясь и взмахивая рукой. — После тебя. Илья сияет ярче самого льда и распахивает калитку, прежде чем броситься на лёд. Джун следует за ним, продолжая улыбаться. Из колонок по очереди звучит его музыка, а затем музыка Ильи, и они плывут по течению музыки без всякого направления или цели. Прыжок Ильи оставляет на льду красивый росчерк — острое лезвие оставляет за собой лишь идеальную петлю. Это ощущается как спокойствие озера, которое когда-то видел Джун, нарушаемое лишь стремительно летящей птицей с сильными крыльями. Резкая нота мелодии в миноре, какофония, неожиданно сливающаяся в гармонию. Всегда поразительно, что нечто столь непримиримое может быть заложено в чем-то, что так легко могло бы растаять. Что нечто такое холодное, как лёд, тоже может быть раскалённым. И каждое движение на нём, созвучное музыке, — это радость, которую ищут и находят, Джун никогда не сомневался в этом. Даже сейчас, когда надежда и терпение хотят иссякнуть, при каждом малейшем намеке на ожидаемую боль, пронзающую его лодыжку, грозящую разорвать нервы в стопе одним неверным движением, одним неправильным поворотом. Даже сейчас. Даже до сих пор.

∙ ∙ ∙

      У Джуна уже были сомнения, когда Илья убеждал его, что приглашение на тренировку национальной сборной в последний день его пребывания в Корее — это лучшая идея в мире из всех лучших идей, и его сомнения только усилились, когда он наблюдал, как Илья прыгает очередное сальто перед юниорами. Джун видел в действии лучших фигуристов в истории, тренировался рядом с этими легендами день за днём ​​и даже был свидетелем их индивидуальной борьбы за вершину пьедестала, но иногда, наблюдая за Ильёй, который, кажется, лишь слегка скован гравитацией, чувствуешь себя так, словно наблюдаешь невероятное, ставшее осязаемым. Невозможное, искажающее всякую логику и здравый смысл. Невозможное, которое в настоящее время демонстрирует довольно опасные трюки, которые еще в прошлом году были запрещены ISU по вполне веским причинам. — Должен ли был он делать это? — тихо спрашивает Сихён, стоя рядом с Джуном в уголке катка и наблюдая, как Илья скользит дальше и быстро охватывает половину льда, выполняя очередной малиновый твист . — Определённо нет, — с чувством отвечает Джун и снова морщится при виде очередного сальто назад. — Его родители захотят убить меня спящим, а Лесная служба США закопает меня так глубоко, что вы никогда не найдете моего тела. — Напомни мне, — Сихён тоже гримасничает, — почему он вообще в Сеуле? — У него тут какие-то дела, — шепчет Джун в ответ, делая паузу, чтобы помахать с улыбкой, когда юные фигуристы оборачиваются, аплодируя движениям Ильи и радостно крича. — Вероятно? — Если бы это было связано с фигурным катанием, мы бы уже давно об этом знали, ещё до его приезда, а мы с тобой оба знаем, что у нас никогда не бывает каких-то случайных мероприятий, связанных с фигурным катанием, которые заслуживали бы его визита. — Он просто сказал, что хотел меня увидеть, — голова Сихёна поворачивается так резко в сторону Джуна, что Джун на мгновение тревожится о его шее. — Он шутит. И я не собираюсь вмешиваться, когда это не моё дело. — Джунхван-а, — Сихён колеблется, молчит, делая паузу, которая звучит агрессивно многозначно, — тебе, возможно, стоит быть осторожнее. Теперь голова Джуна резко поворачивается в сторону Сихён. — Хён? — Знаешь, это уже не тот одинокий американский юниор-фигурист, которого мы раньше развлекали на гала-шоу. Теперь это Илья бог четверных Малинин, и он делает всё, что хочет. — Ого, вау, реально? Каким-то образом это ускользнуло от моего внимания. Сихён лишь ухмыляется в ответ на бесстрастный выпад Джуна. — Но ты — ты наш Ча Джунхван, единственный и неповторимый принц, по-настоящему признанный в Республике Корея, и мы никогда не отдадим тебя кому попало, даже Илье, черт возьми, Малинину, понял? Джун искоса смотрит на Сихён. — Хён, скажи мне, насколько сильно ты ударился об лёд после последней попытки четверного риттбергера? — Спроси любого прохожего, должны ли мы, как гордая нация, просто отдать нашего драгоценного Ча Джунхвана любому, кто попросит. Все, абсолютно все, скажут тебе, что мы начнём войну с Америкой из-за тебя, если придётся. Ты знаешь, что я прав. Джун резко разворачивается. — Хорошо, это ясно, как божий день, я это понимаю. Я звоню тренеру Чхве. Сихён тут же разворачивает Джуна обратно, положив руку ему на плечо, и улыбка почти полностью исчезает с его лица. — Бог знает, никто не работает усерднее тебя. Я знаю, я знаю, что тебе совсем не нужно, чтобы я говорил это, но не поддавайся этому. Что бы это ни было. Этот сезон для тебя — ты лучше меня знаешь, что это значит. — Хён, — говорит Джун, терпеливо убеждая себя, что Сихён всегда желает добра, — пожалуйста, поверь мне на слово. Я бы не стал. Ты же знаешь, что я бы не стал. — Да, я прекрасно понимаю, что у тебя больше здравого смысла, чем нужно любому здравомыслящему человеку, но ты как та любящая бабушка, когда дело доходит до младших… У Джуна буквально отвисает челюсть от этого невероятно оскорбительного случая, когда тот в чужом глазу соринку видит, а в своём бревна не замечает. — Ты… ты сейчас серьёзно? Чья бы корова мычала. — …А что касается Ильи, так ты всегда поддаёшься его прихотям. Это не… ну, это не совсем неправда. Джун за все годы их знакомства лишь однажды сказал Илье «нет», и он почти уверен, что никогда в жизни не отказывался от чего-либо быстрее. Тем не менее, это абсолютно ничего не меняет. — Олимпиада уже не за горами, — говорит Джун, чувствуя себя нелепо, произнося вслух тот факт, который, кажется, уже почти выгравирован на их душах. — У меня нет времени ни на что другое. У него тоже нет времени. Все ждут от него золота. — А он это знает? — Сихён указывает большим пальцем на лёд. — Что ещё важнее, его это заботит? Того парня на льду прямо сейчас? Честное слово, словно неподвижный объект и непреодолимая сила, как говорят . Джун оглядывается на каток. Илья останавливается, чтобы восторженно помахать Джуну, затем поднимает на плечи крошечного юниора и кружит их обоих, заставляя малыша вскрикнуть и рассмеяться от чистого восторга; Джун автоматически машет ему в ответ. Нет, решает Джун, Сихён снова ведёт себя нелепо. Он всегда желает добра, но… — Ты знаешь, как долго он ждал у катка вчера? — спрашивает Сихён. Нет. Джун не знает. Он не думал… — А ты спрашивал? — спрашивает Сихён, и на этот раз вопрос звучит почти доброжелательно и лишь слегка колко. Нет. Нет, Джун не спрашивал. Потому что ему никогда не приходило в голову, что что-либо может по-настоящему отвлечь Илью от его цели и победы. Что Илья когда-либо позволит чему-либо, кому-либо, встать у него на пути. Что что-либо вообще может. Что угодно. Или кто угодно.

∙ ∙ ∙

      Джун проживает свои дни так же тщательно, как регулирует дыхание на льду. От следующей тренировки и следующего соревнования, от множества вещей, которые ему нужно улучшить, чтобы отточить свои движения, до множества чувств, которые он хочет испытать в тот самый момент, когда первая нота его музыки ударится об лёд рядом с его коньками. Он привязывает все созданные им моменты к каждой тренировке, к каждому соревнованию, к каждой улыбке, которую он легко дарит, словно у него нет ограниченного количества таких моментов, тщательно запечатанных собой, как будто это не частичка его самого, украденная, уменьшенная, ослабленная каждый раз, когда он пытается их открыть. Словно его не поглощает это столкновение смещающихся глыб — воли и эмоций. Здесь нет места неспешному променаду по льду, ни секунды бесцельного блуждания. Каждый миг точен, выверен и прочувствован глубоко, даже если для этого требуется готовность сломаться, расколоться, склеиться и всё повторить заново, вечно царапаясь об что-то такое твёрдое и непоколебимое. Но даже когда ему кажется, что он больше не может идти по этой ледяной дороге, где основание твёрдое и беспощадное, а воздух неподвижный и одинокий, музыка — музыка всегда подталкивает его вперёд.

∙ ∙ ∙

      Они отправляются на пробежку под вечерним солнцем. Джун слышит шорох листьев под ногами и чувствует запах жареного сладкого картофеля от уличных торговцев. Земля кажется твёрдой, а воздух такой спокойный и холодный, но дорога не так одинока, когда Илья, как всегда, бежит прямо перед ним. Хотя уже скоро он отправится обратно в Штаты ночным рейсом. Когда звонит его телефон с неизвестного международного номера, Джун останавливается, чтобы ответить, инстинктивно зная, кто может звонить. — Рафаэль, — произносит Джун, мгновенно узнав голос на другом конце провода, и не пропускает мимо ушей замершего Илью. — Хэй, Джун, — говорит тренер Ильи достаточно взволнованно, — извини, что беспокою тебя ни с того ни с сего, но он случайно не с тобой? — Илья, вы имеете в виду? — спрашивает Джун и поворачивается к Илье, который закатывает глаза. — Да, подождите. Илья злобно смотрит на телефон, который Джун протягивает ему, словно это его заклятый враг. Илья берёт его, немного слушает, а затем, обменявшись несколькими резкими словами по-русски, скидывает его обратно Джуну. Джун на мгновение прижимает телефон ко лбу. — Что он сказал? — Ничего важного, — Илья собирается вернуться к бегу, ведя себя безразлично. — Пошли. Джун знает. Он знает, чтож. Он не хочет спрашивать. Не хочет. Но его ноги сами собой останавливаются, он больше не может следовать за Ильёй. — Илья. Илья останавливается чуть впереди и поворачивается к нему; лёгкая улыбка на его лице медленно тает, когда он видит лицо Джуна. Он не хочет спрашивать. Не хочет. Джун спрашивает: — Почему ты здесь? На мгновение Илья колеблется. Затем он берёт себя в руки и идёт к Джуну, пока они не оказываются лицом к лицу. — Я хотел тебя увидеть, — говорит Илья спокойным, даже безмятежным тоном. — Чтобы узнать, всё ли у тебя в порядке. — Всё в порядке, — говорит Джун немного резко. — Я же тебе говорил. Я говорил тебе по телефону, ещё до твоего приезда. Не было никакой причины пересекать весь ми… — Да-да, ты уже говорил мне. Как будто я поверю хоть одному твоему слову, — Илья резко и яростно перебивает его. — Поэтому я никогда не спрашивал тебя, всё ли у тебя в порядке. Ни разу. Потому что я тебе не верю. Джун вынужден закрыть глаза. — Илья, серьёзно, я… — В порядке, как всегда, правда? Джун открывает глаза и видит, что Илья выглядит настолько искренне обиженным, настолько злым, что этот момент между ними становится непостижимым. Потому что Джун был так уверен, что это была ошибка, что Сихён ошибался. Так и должно было быть, иначе это означало бы, что Илья появился в Корее, бросив всё, потому что он, что… волновался? Из-за него? Илья одним шагом сокращает оставшееся расстояние между ними. Затем его рука оказывается на лице Джуна, его пальцы обхватывают край челюсти. — Ну, скажи мне сейчас, — говорит Илья хриплым, надрывным голосом. — Джун, ты в порядке? И теперь Джун не может скрыться от вопроса. И от ответа. Внезапно у него перехватывает дыхание, и Джун не может вымолвить ни слова. Но он должен сказать. Его руки словно сковало, но он должен заставить их двигаться, оттолкнуть руки Ильи. Глаза Ильи предельно откровенно полны эмоций, что Джун не может встретиться с ними взглядом, но он должен, потому что он должен сказать эти слова. — Не надо, — говорит Джун, — не делай этого. Не делай этого, потому что я не могу так поступить с тобой. Я не собираюсь быть для тебя отвлекающим фактором, который ты не сможешь… Это разрушит их отношения, он знает. Но Илья не должен… он не может привязаться ещё больше, чем уже привязался. Не сейчас, не тогда, когда у них обоих так много… — Я ничего больше не могу тебе дать. Я хочу, чтобы ты был моим другом всегда, но на всё остальное я… — Я знаю, что ты не можешь, — говорит Илья. Джун резко поднимает голову. Он был так убеждён — он был так уверен, что это будет конец. Что в тот момент, когда Джун скажет ему, что не может дать Илье то, чего тот хочет, всё закончится. Что одной лишь гордости Ильи будет недостаточно, чтобы смириться и принять произошедшее. Но Илья снова выглядит спокойным. Он засовывает руки в карманы куртки и, покачиваясь на пятках, произносит: — Я знаю. Потому что я люблю тебя. Джун делает вдох. Не издаёт ни звука. Джун знает, что услышал, он не сомневается в своих ушах, но он не может сопоставить это с реальностью того, что Илья только что произнес эти слова — и посмотрел на него так, будто ничего не произошло. — А ты нет, — говорит Илья, снова пожимая плечами. — Я тоже это знаю. Джун не понимает… он не понимает, как Илья мог с такой легкостью сказать что-то настолько сокрушительное. — Я знаю, ты, наверное, любишь меня настолько, насколько вообще можешь любить кого-либо сейчас, но фигурное катание для тебя всегда на первом месте, даже выше тебя самого. Я всегда это знал. — Почему же для тебя это не так? — вопрос вырывается из Джуна, с легким запинанием от шока. Потому что он бы закричал во весь голос, если бы у него были силы. Он бы закричал так, чтобы весь мир услышал, если бы мог, потому что… Почему для тебя это не так? Как может быть иначе для тебя? Для тебя, из всех людей. — Я хочу и то, и другое, — просто говорит Илья, как будто это всё, что нужно. — Я хочу это, и я хочу тебя. Но я не заслужил ни того, ни другого. Теперь я это тоже знаю. Илья делает паузу, переступая с ноги на ногу. — Потому что… потому что это нужно заслужить, верно? Это то, что нужно заслужить, а не просто выиграть. Ты заслужил. Ты был рядом со мной. Ты был рядом с тем дерзким парнем, которому это было нужно тогда, и ты до сих пор так стараешься быть рядом со мной, а я не знаю, был ли когда-нибудь рядом я, — Илья качает головой. — Нет, я знаю, что не был, потому что я ни разу не заставил тебя подумать, что я был рядом для тебя. Ни разу. Илья улыбается ему, словно что-то мягкое треснуло внутри. — Просто не нужно скрывать это за улыбками, хорошо? Джун… пожалуйста, просто не надо. Потому что я знаю тебя. И это сложно. Просто… сложно. Илья проводит рукой по лицу, делает глубокий вдох и выдыхает: — Хорошо, я закончил, так что можешь начинать. — Начинать, — медленно и бесстрастно повторяет Джун. Вопрос. — Начинай, давай. Скажи мне, что я скоро это переживу. Или что это не то, что я думаю. Что я, вероятно, даже не знаю, что чувствую, — на лице Ильи появляется кривая улыбка, которая ему совсем не подходит. — Или что я должен был бы знать лучше. Или что ты знаешь лучше, чем дать нам зациклиться на этом, поэтому давай забудем об этом, двинемся дальше и снова станем друзьями. Выбери что-нибудь одно. Или все вышеперечисленное. Как угодно. Джун гадает, сколько времени потребовалось бы Илье, чтобы настолько привыкнуть к этим мыслям, чтобы теперь говорить их так. Как сильно это ранило, просто держаться за такие мысли, пока не сможешь произнести их вслух с улыбкой. — Ты можешь мне всё это говорить, но позволь мне сначала сказать тебе одну вещь, хорошо? Знаешь, эта штука про то, что я должен забыть тебя за две недели? Даже с первого раза не получилось. Даже до того, как… — снова эта кривая улыбка, — по-настоящему влюбиться. Так что, может, пропустим это? Просто, знаешь, ради экономии времени. Где-то в груди Джуна начало пульсировать невыразимое чувство тяжести. Ты разобьёшь мне сердце, если я позволю тебе. Правда в том, что Джун верил каждому его слову. Тому, что он сказал Илье тогда. Он действительно верил в это. Что когда он поддался прихотям Ильи, всё, что было под угрозой, всё, чем можно было рискнуть, принадлежало исключительно ему. — Джун, — внезапно встревоженно говорит Илья. Джун чувствует, как Илья торопливо приближается. Чувствует ладони Ильи на своих руках, на лице. Отчаянные. Непредсказуемые. — Пожалуйста, — беспомощно говорит Илья. В панике. — Я… пожалуйста, не надо. Я не хотел… только не плачь. Он не чувствует, как слёзы наворачиваются на глаза, пока они не начинают размывать контуры лица Ильи, но не вытирает их. Вместо этого он протягивает руки и осторожно обнимает Илью. Он замирает до тех пор, пока не чувствует, как Илья всё ещё ворочается в его объятиях. Пока не почувствует, как Илья медленно, очень медленно, погружается в объятия. Пока не чувствует сердце Ильи, бьющееся вразрез с его собственным. — Прости, — говорит ему Джун — нежно, так нежно, потому что то, что он сейчас держит в руках, бесценно. — Прости, что я не знал. Должно быть… — ему больно даже представить это сейчас, — должно быть, было так тяжело. — Эй, — наконец, сдавленным голосом говорит Илья, — ты же мне уже говорил, что это должно быть непросто. Так и есть. Всегда тяжелее, когда любишь что-то. — Ты мне это говорил. Так что я и так это знал, с самого начала. Всё просто, что Джун тогда не знал, что значит быть любимым.

∙ ∙ ∙

      Они сидят на ложе из сухих листьев, наблюдая, как солнце садится над водой, сумерки окрашивают реку в цвета осенней листвы под ними. Гудение города, снова пробуждающегося к ночи, кажется мелодией, способной тронуть и утешить его. Еще один момент, за который не нужно цепляться с надеждой и отчаянием, потому что его радость остается с Джуном, даже когда сам момент проходит. В воздухе едва уловим снег. И скоро весна. — Вернись весной, — говорит Джун Илье. Илья, дерзкий и уверенный в себе, ни разу не поколебавшись, отвечает: — Вернусь. И он вернется, Джун знает. Он, как всегда, непоколебим и уверен в своих убеждениях. Илья проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Джуна, прижатой к его лодыжке. — Больно? — спрашивает Илья. Нежно. С такой заботой. И теперь, теперь он может это сказать. — Да, — говорит Джун и снова позволяет себе вздохнуть. — Да, это больно. _______________________________________________ КОНЕЦ