wanted & warm

Осознание того, что ты мертв, что «ты» — всего лишь эхо давно ушедшего человека, — весьма странное чувство. Это не боль. Не ошибка. Здесь даже нет ни капли сожаления: знать, что ты одновременно и жив, и мертв; что ты — это ты, но в то же время этим «ты» и не являешься. Жив во всех возможных смыслах, равноценно тому как и мертв. В мире достаточно причин, приносящих боль. Смерть — не одна из них. Но одиночество — да. Восемьдесят лет, сто лет, двести, триста, четыреста… Годы перестают иметь смысл, когда вся жизнь увядает в одиночестве. Вероятно, это и делает бессмертие таким… горьким. Он всегда мечтал о семье. То, что он искал в других и чего никогда не имел. Мечтал о любящих родителях, дающих напутствие; которые обнимали бы и любили. О матери и отце, которые целовали бы перед сном, которые лечили бы раны и ушибы. О сестрах и братьях, у которых можно многому научиться и вместе состариться. О семье, которая будет готова пойти ради него на все, а он — ради нее. Семья — это о жертве. Семья — это сплоченность и непоколебимость, любовь и преданность. Семья не должна отворачиваться в темные времена. «Семья» — то, что он, как ему казалось, смог обрести. Но как же он ошибался. Колумбина не стала ему сестрой. И к чему он пришел? Остался без сестры, без семьи. Один, один, один сквозь века, сквозь все то время, где о нем помнили лишь тогда, когда возвращали к жизни, когда собирали по кусочкам: дыхание за дыханием, воспоминание за воспоминанием. Один. Один, один, один. В те ночи, когда он был по-настоящему жив, когда искуственное сердце тревожно ускоряло ритм, он невольно задумывался: есть ли объяснение его одиночеству? Может, это было заслуженно, ведь даже Колумбина отстранилась от него. Одинокая, как он сам, Колумбина не выносила его присутствия… Нет. Он не мог ошибаться. Семья шла на жертвы. Они всегда помогали друг другу. Он точно знал об этом. Читал об этом. В любом источнике, любой книге говорится— Откинувшись на спинку кресла, он следит за мерцающим тусклым светом над головой, старательно игнорируя нагнетающий тревожный жар, разливающийся по телу, и жгучую боль в груди. Он тихо ждет, пока тремор покинет руки, а дыхание перестанет обжигать глотку. Он правда остался один, последний среди Сегментов. Остальные были уничтожены, стерты с лица Тейвата. В одиночку он хранил в себе гниющую память столетней давности, полную запретных знаний и амбиций, но с мизерной долей любви и счастья. У него нет ни сестер, с которыми он мог бы поделиться тяжелым бременем, ни братьев, ни матерей, ни отцов, ни детей. У него нет обручального кольца. Может это и к лучшему, но в ночи, подобные этой, когда кровь закипает в жилах, он не может не смотреть на оголенную кожу и не желать.

*

Воздух наполнен дымом. Он давно смирился с его едким, приторным запахом и с тем, как сизая пелена причудливо клубится под потолком. Пересадка легких — операция дорогостоящая, но, как предполагает Дотторе, когда ты являешься одним из самых богатых людей в мире — не имеет значения, сколько пачек сигарет ты выкуриваешь в день. Он знаком с Дельцом достаточно давно, чтобы по тяжести дыма в воздухе, по хрупкости помещения понять, что сегодня плохой день. В конце концов, когда человек слепо бросается навстречу смерти — уже само по себе является признаком. Признаком, который Дотторе не может игнорировать. Особенно, когда он тянется фантомными руками к его горлу и душит прямо на месте. — Неужели у тебя совсем нет желания позаботиться о легких, которые я так тщательно для тебя подбирал? — невербально приветствуя, спрашивает Дотторе и опускается в кресло напротив Панталоне. В ответ на свой вопрос он получает сигарету, молчаливо протянутую между двух оголенных и окольцованных пальцев. Чужая рука испещрена шрамами — свежими и старыми. Дотторе невольно думает, предоставится ли ему возможность пересадить Девятому кожу. Он колеблется лишь долю секунды, прежде чем принять сигарету. Это его последнее тело. Больше никаких Сегментов, никаких возрождений. Второй раз в жизни он остается один — сам по себе, стареющий и завершающий то, что, казалось, было древним, вечным и практически бессмертным опытом. Как бы он ни навредил — на нем останутся шрамы. — Едва ли можно заболеть раком от одной сигареты, Доктор, — приглушенно выдыхает Панталоне вместе с дымом. — Слова истинного курильщика, — говорит Дотторе, прокручивая тлеющую сигарету между пальцев. — Тебе правда плевать на свою жизнь? — А тебе? — отвечает вопросом Панталоне. Дотторе не находит весомого и стоящего ответа, который мог бы дать своему единственному партнеру четырехсот лет. Панталоне не всегда хотел умереть. Так и зародилось их партнерство — на обещании бессмертия и на основе их мучительного желания жить, жить, жить. Но череда незначительных, кровавых событий заставила Дотторе осознать масштабы нарастающей апатии у Панталоне. Мужчина, ранее цепляющийся за жизнь, всегда стремившийся выйти за пределы серых стен лаборатории на собственных ногах, нежели оказаться в черном мешке, теперь беззаботно курит в неимоверных количествах. Он носит на себе шрамы, несопоставимые с профессией банкира, а новые болезни требуют разворота полномасштабных хирургических операций. Рацион питания с каждым разом становился все сомнительнее, а сон — беспокойнее. Непредсказуемое влияние бессмертия на смертную психику: бесконечная жизнь, оказывается, не так уж прекрасна. Смертные мозг и разум не предназначены для того, чтобы терпеть-терпеть-терпеть. Некоторым вещам суждено заканчиваться, как бы сильно человек ни желал обратного. Всем хочется иметь больше времени, пока пятьсотый год не наступит на пятки. Панталоне наблюдает за движением сигареты между чужих пальцев. Он знал, что Дотторе не станет курить. Этот сегмент никогда не курил и никогда не стал бы этого делать. Несмотря на то, что он знал об этом наверняка — все равно предложил. Панталоне давит подобие улыбки: хрупкий отголосок прошлого. Он уже не улыбается так, как прежде. Пустое, но, тем не менее, важное замечание. Кто будет заботиться о нем, когда Дотторе умрет? Неприятная, но нечуждая мысль. Она упорно преследует остатки его застарелой, брошенной на задворках лимбической системы совести. Когда же произошел тот переломный момент, где Дотторе стал ценить существование обычного банкира? — Мы оба спешим навстречу собственной гибели, — рассуждает Панталоне. — Даже в этом мы схожи… — мгновение спустя, с его губ срывается горький смешок. — Возможно, матушка была в чем-то права, когда задавала мне вопрос: «Если бы твой друг спрыгнул с моста, ты бы прыгнул за ним?» — Мне любопытно, — Дотторе замирает, уставившись на обгоревший сигаретный фильтр, лежащий на ладони. — Почему? У тебя есть все, о чем можно мечтать: деньги, власть, дом— Но у него точно не было кое-чего действительно важного, не так ли? У Панталоне нет семьи. Нет корней, домашних животных. Нет ничего. В горле предательски дерет, без весомой на то причины. Во всем, вероятно, виновато пассивное курение. Панталоне делает глубокую затяжку. Дотторе наблюдает за тем, как выдыхаемый дым медленно и витиевато растворяется в пространстве. — «Все, о чем можно мечтать», говоришь? — Панталоне задумчиво хмыкает. — Никто не может иметь все, о чем он мечтает. Полагаю, такова человеческая природа, и никакое зелье не сможет ее изменить. Нам всегда нужно больше. Больше денег, больше земли, больше сна, больше связей, — мужчина закрывает глаза и запрокидывает голову, утопая в вилюровом кресле. Кончик сигареты тревожно мерцает и загорается во мраке. — Больше, и больше, и больше… Несмотря на нашу долгую-долгую жизнь, мы, как и все люди, умрем с сожалениями. Это вполне естественно. — У тебя есть время, Делец. Если бы ты только умел им распоряжаться… Моя смерть не означает твой конец. У меня припасены несколько партий эликсира, специально для тебя. — Ты слышишь меня, но не слушаешь, — вполголоса усмехается Панталоне. — Я никогда не буду удовлетворен, друг мой. Такова моя натура. То, чего я желаю — мне недоступно. Теперь оно уж точно за пределами моих возможностей. — Невозможное редко оказывается действительно невозможным, — отвечает Дотторе. — Чего ты желаешь? — по крайней мере, он мог бы предложить это в обмен на чужую верность. Дотторе казалось, что он мастерски владел искусством равноценного обмена, но ситуация с Колумбиной словно говорила об обратном. По крайней мере, Панталоне остался с ним до конца. Разве искренняя благодарность не заслуживает вознаграждения? — Это и тебе не по силам. Слова Панталоне заставляют Дотторе стиснуть зубы до скрежета. Он звучал так уверенно, так бессердечно, будто наверняка знал, что то, чего он хочет, действительно было в недоступности для Дотторе. Что было в корне невозможно. — Не мучай себя, — говорит Панталоне, отмахиваясь; кольца поблескивают и переливаются в ночи. — Это личное. То, чего я хочу — не объект, который можно купить или подарить, — он добавляет с усмешкой: — И это точно не то, что можно произвести в лаборатории. — Уверен в своих словах? — Дотторе фыркает. — Я могу создать все, что пожелаешь из правильных ресурсов, Делец. — Ох… уверен, — выдыхает Панталоне. — Еще как уверен. — И ты даже не поделишься со мной? — настойчиво выпытывает Дотторе спустя мгновение. — Как ты можешь быть уверен, если никогда не попробуешь и не спросишь? Ведь я не откажу тебе в просьбе, не после того, что мы сделали друг для друга, что мы пережили. Ты знаешь. Застрявший ком поперек горла сдавливает глотку. Панталоне поднимает голову и смотрит усталым, сонным взглядом. — Я хотел жениться, — он улыбается мягко, с долей досады. Старая-добрая таинственная улыбка. — Я хотел, чтобы у меня были дети. Полагаю, мне хотелось подобия примитивной жизни, учитывая все обстоятельства. Ах, жена. По всей видимости, любящая. Дотторе быстро сложил два и два. Панталоне обаятелен, когда находится в хорошем расположении духа. Он более чем привлекателен и обладает нежным, успокаивающим голосом. Высокий, с ухоженными, блестящими волосами. С плохим зрением, но никто не идеален. За оставшееся время он сможет влюбиться и жениться на какой-нибудь счастливой даме. Учитывая большое денежное состояние, он может не ограничиваться Снежной. Возраст может оказаться проблемой, но деньги похоронят любой секрет. Для всех Панталоне выглядит на тридцать лет. Но дети… Панталоне умрет, прежде чем успеет их вырастить. Возможно, если бы он стал лучше следить за здоровьем, бросил курить и пить алкоголь, то, вероятно, смог бы пережить их подростковый возраст. Все зависело от того, как быстро он женится. Но, несмотря на это… — Ты все еще можешь жениться, — говорит Дотторе, осторожно опуская сигаретный фильтр на столик между ними. — Или, по крайней мере, найти возлюбленную. Панталоне отрицательно качает головой. — И почему же? — возмущается Дотторе. — Твоя мечта — жениться, ты противоречишь сам себе! — Та, которую я люблю, не выйдет за меня замуж. Дотторе ошеломленно смотрит. — Она отвергла тебя? — но почему? Неужели Панталоне сказал, что умрет через пару лет? Это была единственная отрицательная черта отношений с таким привлекательным и статным мужчиной. Мысль словила его на полпути раздумий: Панталоне положил на кого-то глаз? Но на кого? И почему Дотторе об этом не знал? — Она… — задумчиво тянет Панталоне, уставившись на мерцающий огонек сигареты. — Не отвергла меня. По крайней мере, на словах. — Значит, она не заинтересована в тебе, — хмуро заключает Дотторе. Ну и глупое же создание. — Вас объединяют дружеские чувства? Или, может… что-то вроде сестринско-братских? — Мы друзья, — быстро и коротко отвечает Панталоне. — Я так думаю. Дотторе кивает, голова идет кругом. Он стоически игнорирует бурлящую ревность, отравляющую кости и сворачивающую кровь в сгустки. За всю жизнь Панталоне ни разу не упомянул столь близкого друга. — Тебе стоит попробовать привлечь ее внимание, — говорит Дотторе, отмахиваясь от чувств. Приближается конец эксперимента: в скором времени ничто не будет иметь значения. Ни, тем более, то, о скольких еще «близких друзьях» Панталоне решил умолчать. Скоро Дотторе умрет. Но никто не будет лучше него. — Какая она? — Немного замкнутая, — недолго помолчав, отвечает Панталоне. — Она, безусловно, имеет склонность к драматизму. Всегда хочет, чтобы последнее слово оставалось за ней и пойдет на все ради того, чтобы доказать свою правоту. — Уверен, что хочешь жениться на ней? — Дотторе презрительно усмехается. — Это же не человек, а кошмар во плоти. Я бы не назвал эти черты привлекательными. — О, да, — Панталоне легонько стукает указательным пальцем по сигарете, сбрасывая пепел. — Никогда не был увереннее. — Как так случилось, что мы никогда не встречались? — внезапно спрашивает Дотторе. — Почему ты никогда не говорил о ней? Возможно, Панталоне стыдился называться его другом. Возможно, он боялся, что такая встреча спугнет ее — девушку, которую его дорогой друг так рвался взять в жены. — Она застенчива, — сухо отмечает Панталоне. — Не любит… знакомства. Да и вообще — не любит людей. Ей больше по нраву работать в своей мастерской. — Она уродина? — с любопытством задается вопросом Дотторе. Инженер?.. как странно. — Нет! — восклицает Панталоне, едва не выронив очередную сигарету из рук. — Нет, она красива. Самый прекрасный человек, которого я знаю. — Странно, что ты никогда не рассказывал о ней. Никому, — по крайней мере, до него дошел бы слух, если бы эта дама сблизилась с Дельцом. — Как я и сказал, — вздыхает Панталоне, — она застенчива. Дотторе выпрямляется и задмучиво складывает руки на груди. Застенчивая, замкнутая девушка, любящая мастерить. Чем можно ее впечатлить? Признание в чувствах стоит вне вопроса, как и все примитивные подарки в виде цветов и конфет. Лучшим выходом из положения будет рассмотрение ситуации с ее стороны. Как бы ему ни хотелось представлять себя стеснительной, отстраненной от общества дамой, преверженной к драматизму, Дотторе лениво задумывается: что бы привлекло его внимание? Ни одна из мыслей, пришедших на ум, не была подходящей. Учитывая тот факт, что эта девушка совершенно не интересовалась таким знатным мужчиной, сидящим напротив. — У нее есть друзья помимо тебя? — спрашивает Дотторе, растерянно потирая шею. Он старается найти решение ради Панталоне. Разве он ему не должен? — Может… поклонники? — Нет, о таких не знаю, — Панталоне поправляет очки. — Как я уже говорил: она не заинтересована в замужестве. — И совсем нет друзей? — напористо повторяет Дотторе. Каким образом Панталоне познакомился с ней? Он, что, посещал других докторов? — Нет, только я, — с улыбкой отвечает Панталоне, словно читая чужие блуждающие мысли. — Даже не представляю, почему, — усмешка срывается с чужих губ. Что он в ней нашел? Дотторе совсем не может вообразить себе эту пару, но, наверное, его другу нужен кто-то тихий и скрытный, с кем можно спокойно дожить сочтенные дни. Кто-то, кто составит Панталоне компанию, когда наступит конец. Кто-то, кто не был Дотторе. — Если ты единственный друг, единственная пассия, — начал Дотторе, перекатывая горькие слова на языке, — тебе, по крайней мере, стоит показать, насколько она для тебя значима. Брак не всегда строится на романтике и страсти. Она наверняка питает к тебе чувства, и не важно, носят они сексуальный или романтический характер. Почему бы не попробовать начать с этого? — Да, ты прав: существует понятие фиктивного брака, но… было бы славно, если бы ее любовь была взаимна… но это, по правде говоря, совсем не имеет значения, Доктор. Она покидает меня, направляясь туда, куда я не могу последовать. — За границу? — с кресла напротив звучит скептический вопрос. — Ты не бедный человек. Уверен, можешь позволить себе отпуск подольше. — Но ведь финальный эксперимент дышит нам в спину, разве нет? — Панталоне хмурит брови, выдавливая слабую улыбку. — Ничего не поделаешь… — он снова поправляет очки, съехавшие с переносицы. — И все же мне интересно: как бы ты мог привлечь ее внимание? Дотторе почти отрезает: «меня совершенно не интересуют твои любовные дела!» Но так ли это? Ему задали вопрос. Что это, если не долг — ответить на него честно, как ученый, как старый друг? За всю свою долгую жизнь он ни разу не пытался, по-настоящему не пытался найти спутника или спутницу по жизни. Это никогда не казалось первостепенным и важным, пока не настал момент, когда стало слишком поздно. Все свидания по молодости были лишь инструментом достижения цели. Опыт без страсти и любви. Почти по расчету. Все, что Дотторе знал о любви и страсти — сухие выжимки с книжных страниц. Он недопонимал их концепцию, мог лишь притвориться понимающим — на этом все. Остальное — детская игра с воображением. Но для Панталоне, его дорогого друга четырехсот лет, он найдет правильный ответ, несмотря на закипающую кровь и ком липких мыслей, формирующихся в шипение и нагнетающее дыхание на задворках сознания: тебя заменят, бросят, забудут. Что являлось неправдой. Кто сможет его заменить? Дотторе единственный, не учитывая Сегментов. Он незаменимый и незабываемый. И Панталоне об этом знает. Затяжная тишина бьет по ушам. Дотторе прочищает горло, стараясь выдумать приемлемый ответ: — Она не любит людей, верно? Пригласи ее в поместье. Она падка на эмоции? Зажги свечи и приведи себя в порядок. Насчет свечей: никаких тяжелых ароматов. Ты же не хочешь ее спугнуть? Поэтому остановись на ванильных или цветочных — решение за тобой. И брось курить. От тебя стоит невыносимый смрад. — Хорошо, — кивает Панталоне. — Что-то еще? — Это твоя дама, — язвительно выпаливает Дотторе. — Ты, что, не знаешь, что может быть еще? — Иногда ее трудно понять, — ровно отвечает Панталоне, туша едва начатую сигарету. Пепельница усеяна окурками: кладбище престарелого табака и бессмысленной скорби. Дотторе не помнит, когда в последний раз видел ее пустой. Он усмехается и отворачивается к окну. — Что-то не так? — Панталоне игриво ухмыляется, хитро сощурив глаза. — Не говори мне, что завидуешь, Доктор. — Если думаешь, что это — зависть, то ты глупец. — Правда? — Правда. — Как скажешь. — Скажу! — выпаливает Дотторе. — Еще как скажу. Я не завидую. Панталоне, задумавшись, качает головой. — Как скажешь. Дотторе вскакивает на ноги, игнорируя внезапный звонкий смех, который быстро перерастает во влажный, надсадный кашель. По крайней мере, он смеется, неохотно думает Дотторе. Даже несмотря на то, что этот смех вызывает головную боль. — Успехов, Панталоне, — сдержанно утверждает мужчина. — Держи в курсе, как пройдет ваша встреча. Если пройдет. Он едва успел шагнуть за порог. — Дотторе? — окликает Панталоне и заставляет того остановится, обернуться. — Что мне приготовить для нее? Его точно держат за идиота. Панталоне серьезно думает, что он чертов романтик? Он человек науки, медицинский исследователь, а не любовный доктор! — Решай сам, — злобно бросает Дотторе и захлопывает дверь.

*

Спустя неопределенное количество минувших дней Дотторе бездумно ступает по заученному пути к дому Панталоне, размеренно шелестя гравием под ногами. Снаружи поместье кажется мрачным и пустующим, но внутри коридоры залиты теплым светом, который подчеркивает богатство обоев насыщенно-багрового оттенка. Мужчина беспрепятственно добирается до кабинета напарника. Слуги будто бы… растворились в пространстве. Гнетущая тишина лишь заставляла думать о том, что за ближайшим поворотом лежит окровавленное тело банкира. Такое было впервые. Но в этом нет ничего особенного. Панталоне явился перед ним в полном здравии: он чинно сидел за столом, сложив руки перед собой. Его пепельница, отметил для себя Дотторе, была пуста, но воздух все так же пропитан дымом и запахом старины. Дотторе рухнул в кресло напротив с характерным кряхтением. Тело было не возрастное, однако по некоторым симптомам он уже мог диагностировать у себя артроз. Панталоне хорошо выглядит: аккуратно уложенные, гладкие, шелковистые волосы; сумеречные волнистые локоны перекинуты через плечо и хорошо сочетаются с черным пиджаком. Панталоне всегда искусно одет, его образы тщательно продуманы: каждый наряд, каждое кольцо и украшение подобраны с умом. Его редко можно увидеть таким… бодрым, если можно так выразиться. Чужой взгляд был внимателен и проницателен; глаза за стеклами очков сверкали, как драгоценные камни. Улыбка располагала к себе, а на губах — ни единой язвочки и трещинки, ни единого признака обветренности. В этот раз он, казалось, был в весьма приподнятом настроении. — Встреча с дамой сердца прошла успешно? — спрашивает Дотторе, затаив холодную, пронзительную зависть. — Ты в хорошем расположении духа. Что же она такого сделала, чтобы заслужить внимание и любовь Дельца? Панталоне замер. — …С «дамой сердца»? Дотторе вскинул бровь под маской. Потеря памяти — новое и очень плохое явление. Это может быть побочным эффектом от любой процедуры, любого препарата. И это нехорошо. — С той девушкой, с любовью всей твоей жизни, — он старался не плеваться словами. — С ней. — Ах, с ней!.. — восклицает Панталоне, задумчиво откинувшись на спинку кресла. Пальцы барабанят дробь по столу. — В общем… да. Точнее… нет. Не переживай. С ней все в порядке. — Все в порядке, — подозрительно повторяет Дотторе. — Да, — соглашается Панталоне. Он хмурится, медленно кивает, затем поддается вперед и опирается подбородком на кулак, притворно смаргивая слезы с глаз: воплощение скорби и абсолютного сожаления. — Она ушла не попрощавшись где-то неделю назад. Мне не выпал шанс поговорить с ней, прежде чем ее след простыл. Дотторе слегка приподнял плечо и слабо повел головой. Это было весьма… странно, но дареному коню в зубы не смотрят. — Очень жаль! — заключает Дотторе, разводя руки в стороны, надеясь, что в этих словах прозвучала хотя бы толика искренности. Панталоне согласно мычит, одним плавным движением поднимаясь на ноги. — Ужин? — улыбнувшись, он протягивает руку, облаченную в перчатку. Кем надо быть, чтобы отказаться? Втайне Дотторе считал, что такие новости заслуживают маленького праздника. Теперь никто не стоял у него на пути. Были лишь он и Панталоне. И никто больше. Едва ли ему удавалось сдержать от этого улыбку. Дотторе последовал за Дельцом не в столовую, а в одни из личных покоев Панталоне. Он знает это место: здесь они время от времени грелись у камина и распивали спиртные напитки, привезенные из командировок, часто обходясь без стаканов. Тогда Дотторе подмечал, как горловина бутылки нагревается от чужих губ. В камине размеренно мерцал и искрился слабый огонек, а солнце за высокими окнами медленно опускалось за горизонт, окутывая комнату в фиолетовые, багровые и золотистые оттенки. К небольшому столу были придвинуты стулья, а в воздухе не стоял сигаретный перегар и запах отчаяния. Дотторе показалось, что он уловил аромат ванили. Виновницу обнаружил спустя мгновение: это была массивная свечка, заключенная в витражную, красноватую чашу. Он с усмешкой присел на стул, любезно отодвинутый Панталоне. — Получаешь отдачу от денег? Ты не из тех, кто позволил бы сюрпризам не исполниться. — Ты хорошо меня знаешь, — с чрезмерной вежливостью отвечает Панталоне, занимая стул напротив. Он поднял бутылку отменного мондштадтского вина. — Выпьем? Дотторе легко махнул рукой. Пока Панталоне наполнял бокал, он успел осмотреться: в покое не было чрезмерной экстравагантности — просто, элегантно и уютно. Согревающий камин, мерцающие свечи в тени угасающего заката, вино… Его спутница была глупа. Они ужинали в комфортной тишине. Дотторе трапезничал с едва скрываемым удовольствием, что не могло остаться без внимания Панталоне. Расставание не повлекло за собой никаких эмоциональных перепадов. Это радует. Дотторе с большой неохотой думал об этом, но теперь все будет хорошо. Панталоне резко вычеркнул ее из своих мыслей. Теперь они по-настоящему были вдоем, и никакая призрачная дама не стоит между— Он давится едой. Кашляет. Панталоне вскидывает брови. — Нельзя глотать еду целиком. Разве доктор не должен знать, что на пережевывание пищи отводится минимум двадцать секунд? Дотторе сердито хмурится, а затем смотрит. Пристально смотрит. Ужин при свечах. Их любимое вино. Знакомый личный покой — без надоедливых и назойливых проходимцев, которые могли бы увести внимание Панталоне. Отсутствие беспокойства и печали над предполагаемой утратой любви всей жизни. — Никакой девушки не было, — заключает Дотторе. Панталоне утвердительно кивает. Но зачем лгать? Да еще так плохо. Он так сильно доверяет ему, что даже ни на секунду не усомнился в его словах. — Зачем лгать? — повторяет Дотторе вслух, игнорируя любопытство и боль, засевшую глубоко под кожей. Он переводит взгляд на пламя в камине, пытаясь найти ответы в сожженой древесине. Он перебрал в уме все зацепки и мотивы, но так ничего и не нашел. Зачем лгать? — Не все было ложью, — отвечает Панталоне, задумчиво вращая запястьем. Вино в бокале закружилось и забурлило, едва не проливаясь на стол. Дотторе проследил за движением. — Только то, о чем ты верно подметил: в истории никогда не было женщины. Неприятно признавать, но… — Я не понимаю. Не осмелился понять. — И это бич наших проблем, не так ли, друг мой? — тихо спросил Панталоне. Он опустил бокал на стол с характерным стеклянным звоном. — Не важно. Ты умный человек. Теперь я могу следовать за тобой с мыслью о том, что я пытался. После этого между нами не будет сожалений. Только «что было бы, если бы», на худой конец… — Может, — резко перебивает Дотторе, — скажешь прямо? Я умен, но не читаю мысли, — не может быть. Это, вероятно, шутка, сыгранная за все его деяния. Он был зацепкой. Ха-ха, как смешно: ужинать с гротескным подобием человека. Дотторе никогда бы не подумал, что Панталоне способен на такую жестокость. В горле застревает ком от осознания того, чего он не желал осознавать. — Я не стану рушить то, что есть между нами, — говорит Панталоне, — в угоду диким, эгоистичным желаниям. — Кажется, ты немного опоздал, — остро подмечает Дотторе. — Я еще не утратил понимание тонкостей. Панталоне не смотрит на его. Ему стыдно смотреть Дотторе в глаза? Зачем он так поступает с ним, зная о нем, о его прошлом, о каждой пережитой боли и каждом задуманном желании? Почему ему кажется это смешным? Почему он предает Дотторе? Мысли сменялись одна за другой. Панталоне медленно встает из-за стола. Одна за другой, пока он шагал в его сторону. Одна за другой, пока Панталоне доставал вилюровый коробок из кармана брюк. Одна за другой — мысли так же быстро улетучились, как и появились, когда Панталоне опустился на одно колено и взял чужую руку в свою. Дотторе устремил взгляд в пол. Непреклонно уставился в паркетные доски, считая каждую выразительную линию, одну за другой. Там будет мусор, подумал он с пустотой в душе. Что-то грязное, мерзкое. Может, окурок или какая-нибудь другая жестокая пакость. Потому что это и есть… шутка, верно? Кому он нужен? Даже собственная мать не могла долго на него смотреть. — Зандик, — с напряжением в голосе сказал Феофан. — Пожалуйста. Четыреста лет. Это были долгие годы, и все это бесконечное время он провел с Феофаном. Он должен быть благодарен, ведь всему хорошему приходит конец. И он это знал. Встретиться взглядом с Феофаном было тяжелее, чем создать искуственную жизнь. Тяжелее, чем победить смерть, чем создать эликсир бессмертия, чем достать с неба луну. Тяжелее, чем что угодно. Но он находит в себе силы посмотреть, безмерно радуясь маске, скрывающей его лицо. Длинные, густые ресницы. Сонный, мягкий взгляд глаз, напоминающих темное, штормовое небо. Красивые губы, искаженные замешательством. Он был похож на ночное существо, сияющее в глухом свете, и становился еще красивее от окутывающего сумеречного мрака, проникающего через окна. Панталоне издевался над Дотторе, раздавливая остатки человеческого сердца в своих руках, пока Дотторе восхищался самым прекрасным человеком, которого он когда-либо встречал. — Если не хочешь быть со мной, — говорит Феофан, — хотя бы скажи мне об этом в лицо. Дотторе ничего не говорит. Попросту не мог сказать. Коробок маячил перед ним, зажатый в чужой ладони. — Зандик, — самое ужасное, что Дотторе мог услышать в своей жизни — это имя, произнесенное столь тихо и нежно, словно молитва. — Ты выйдешь за меня? Феофан открывает коробок. Это был не мусор. Внутри, на черной подушечке, покоилось кольцо из белого золота с маленьким аметистом. Просто. Практично. Камень такого же цвета, как и его красивые глаза. Челюсть окаменела, а слова во рту казались чужими. — Почему? — хрипло спрашивает Зандик. — Потому что я люблю тебя. Потому что ты мой дорогой друг. Потому что я буду скучать. Потому что ты подарил мне время, — тихо отвечает Феофан. Он достает кольцо и сильнее сжимает чужую ладонь. — И потому что у нас его больше не осталось. Зандик молча покачал головой. — Ты не хочешь этого, Феофан. Не настолько. Люди принимают поспешные решения перед лицом смерти. Они пускают корни. Пытаются жениться. Пытаются завести детей. Исследования показывают— — Я хочу. Я хотел быть с тобой на протяжении многих лет. Наша неминуемая смерть ничего не изменила в моем желании. Это лишь дало мне понять, что если я хочу предложить тебе руку и сердце, то должен сделать это сейчас. — Но— — Хотя бы раз в жизни, Зандик, — с мольбой в голосе шепчет Феофан. — Прекрати себя накручивать. Мысли вдруг опустели. Дотторе неторопливо протянул руку к чужой груди, к сердцу, к которому ему не следовало прикасаться, которое еще билось, билось, билось. Феофан надевает кольцо на правый безымянный палец Зандика. Приятный холодок бежит по коже. Камень сверкал и искрился в ярком свете камина. Зандик внимательно изучал его, ворочая рукой из стороны в сторону. Кольцо. Что-то детское в нем хотело взобраться на стол и прокричать: «подарки — не отдарки!» — Ты согласен? — все, что получилось выдавить из себя. — Да, — отвечает Феофан. — А ты? Он молча кивает. Феофан с улыбкой закрывает глаза и заключает чужие руки в свои. — Я рад, — бормочет он. — Я очень, очень рад. — В скором времени ты овдовеешь, — тихо напоминает Зандик. — Сможешь с этим жить? — Ох, Зандик, — беззлобно усмехается Феофан. — Мне не придется долго с этим жить. — Да, — нехотя соглашается он. — Ты прав. Феофан поднимается на ноги. Украшения на пиджаке издают тихий мелодичный металлический звон, разбивая устоявшуюся тишину. Зандик не мог ни шевелиться, ни дышать, ни моргать. Женаты. Они будут женаты. Это взаправду? — Мы даже никогда не целовались, — вдруг говорит он. Может, Феофан и не хотел этого. Может, это был фиктивный брак, простое одолжение. Может, это было очередным желанием из послужного списка Панталоне. Может— — Может, нам стоит это исправить? — выдыхает Феофан. И его целуют. Он знал о тонкостях поцелуя: соприкосновение плоти и кожи. Знал об укусах, о шепоте, о вздохах, но издалека, навсегда оставаясь наблюдателем. Но он никогда не мог себе представить, что за чувства можно испытать в процессе. Каково это, быть придавленным к стулу, когда деревянная спинка больно впивается в позвоночник, а чужие пальцы безобразно блуждают в волосах. Он медленно скользит ладонями по талии Феофана — тот, в ответ, придвигается ближе, устанавливая колено на оставшееся место на седушке стула. Ножки предательски скрипят, но стоически выдерживают натиск их веса. Зандик выдыхает навстречу мягким губам. Он вздыхает, когда его кусают первый раз, второй, третий — и снова, и снова. Помечен, присвоен, избран. Это был далеко не нежный поцелуй. Это был сдерживаемый веками ненасытный голод. Потребность. Чувство желанности, когда он ни разу таковым не был. Приятно быть желанным, думает Зандик, когда жар полыхнул в крови, словно разразившеесе пламя. Приятно быть поцелованным. Они отстранились друг от друга на шумном выдохе. Феофан скользнул кончиками пальцев по острому краю маски Дотторе. Снял ее после слабого одобрительного кивка Зандика. — Вот и ты, — промурчал он, целуя в лоб, в шрамированную кожу, в закрытые веки. — Прекрасный, — шепчет, — и мой. Зандик прижимается в ответ, утыкаясь лбом в мягкий изгиб шеи, утопая в тонком аромате парфюма. — Спасибо, — доносится скромное слово до ушей. — Не нужно благодарностей, — Феофан снова целует чужие губы. — Не за это. Не между нами. Сказано с уверенностью, без исключения. Простой факт, в который трудно поверить. Знание, которое Зандик пронесет с собой до конца своих дней, пока не рассеется пеплом по ветру: эта любовь не нуждается в благодарности, особенно, когда она дарована безвозмездно и нежно прошептана в темноте у мерцающего камина. Знание, не требующее расплаты. — Я люблю тебя, — неумело, с запинкой говорит Зандик. Он никогда не любил никого так сильно. Никогда, в общем-то, и не хотел любить. До встречи с ним. Феофан прижимается к нему лбом. — И я люблю тебя, мой дорогой Доктор. Больше, чем ты можешь себе представить. И впервые за долгие, долгие годы Зандик понял, каково это: быть любимым и значимым.