Acedia

Шедоу Милк давно перестал чувствовать себя живым. Какое там "живой" – даже зомби, кажется, способны на большее, чем просто бездумно топтаться на месте. Его существование превратилось в заевшую пластинку, бесконечно крутящую одну и ту же унылую мелодию, которая рано или поздно до смерти надоест ему. От него осталась лишь блеклая тень — выцветший, бесформенный силуэт, не способный выдавить из себя даже самую малую часть эмоций. А в глазах застыла пустота, бездонная и темная, как глубокое тёмное море. ​Сколько времени прошло? День, месяц, год? Он давно бросил считать. Время словно бесконечный круг сансары. Но с того самого собрания древних героев что-то в лице Пьюр Ваниллы едва заметно изменилось. И этот неуловимый сдвиг не укрылся от блеклого взгляда Шедоу Милка. Чужой взор преследовал его повсюду. Стоило зверю остаться без присмотра, как по коже пробегало слабое, зудящее покалывание — будто под нее забрались крошечные насекомые. ​С того дня Пьюр Ванилла не снимал улыбки. Вообще. С кем бы этот праведник ни говорил, как бы его ни раздражал собеседник, мягкая улыбка въелась в его лицо, словно клеймо. Месяц спустя Шедоу Милка начало по-настоящему накрывать от страха. От этой приторной, застывшей мимики по спине бежали противные мурашки. Его мутило. Тошнило от одного факта, что Пьюр Ванилла существует. Выворачивало наизнанку от его сахарного, до омерзения доброго голоса. ​Если бы Шедоу Милку вернули хотя бы жалкие крохи прежней силы, он сбежал бы в ту же секунду. Спрятался бы от этих липких глаз и теплых рук, которых вокруг него со временем стало слишком много. Пьюр Ванилла наглел. Его ладони томительно долго, по-хозяйски скользили по его плечам, спускались к талии и задерживались там с какой-то мучительной, тягучей, абсолютно невыносимой нежностью. ​В редкие, самые теплые вечера Пьюр Ванилла позволял себе усаживать зверя на любимый диван. Он устраивался рядом, собственническим жестом обнимал его за талию и опускал голову к нему на колени, пытаясь завязать разговор. ​— Я рядом - повторял он одни и те же слова, как заезженная пластинка. ​Очерчивал пальцем причудливые узоры на чужой ладони, а затем украдкой прижимал ее к губам, невесомо целуя.

***

​А потом наступил вечер, который до полусмерти напугал все Ванильное королевство. Шедоу Милк метался по комнате. Его нервные, рваные движения так напугали приставленную к нему служанку, что та в панике выскочила в коридор, громко зовя короля. В это время Шедоу Милк, мелко дрожа, сжимал в руках ножницы. Он отчаянно, клоками состригал собственные волосы, сознательно пытаясь лишить себя зрения, закрыться от мира. Он успел срезать почти половину, но закончить ему не дали. ​Крепкие, горячие ладони перехватили запястья, намертво сковав пальцы и пресекая это безумие. ​В ту секунду, когда чужие пальцы замкнулись вокруг его рук словно наручники, внутри Шедоу Милка будто что-то с корнем выдрали. Вспыхнула глухая, оглушительная паника. Ножницы с издевательским звоном вывалились из обмякших пальцев на пол, а вслед за ними рухнуло и его сознание. Из-за неровных обрубков волос мир вокруг превратился в уродливое, двоящееся пятно. С одной стороны — привычная серая мгла, с другой — нависший, пугающе размытый силуэт Пьюр Ваниллы. Шедоу Милк забился в этих тисках, как пойманная в силки птица. ​Грудь сдавило судорогой. Воздуха критически не хватало, дыхание сорвалось на сиплый, рваный хрип. Его колотило в лихорадке. Хотелось кричать, содрать с себя эти удушающие, невыносимо теплые ладони, которые держали слишком крепко, ломая любое сопротивление. ​Вся эта душная нежность Пьюр Ваниллы сейчас ощущалась как бетонная плита, придавившая к полу. Накатило дикое, животное отчаяние: он не успел. Ему не дали довести дело до конца. Отвратительно слабый, никчемный зверь, способный только подчиняться. Сама эта мысль вызывала такую глухую тошноту, что хотелось вывернуться наизнанку прямо здесь, перед этим святошей. Шедоу Милк ничего не видел перед собой и был этому только рад. Рад не видеть этих слащавых печенек, которые вечно улыбались. Рад не видеть Пьюр Ваниллу, который с таким остервенением пытался разговорить его, ласково касался, поджимал губы и прятал взгляд. ​— Прости, прости, прости... Это моя вина - голос Пьюр Ваниллы надломился. Было слышно, что он сам едва удерживает слезы. ​Его пальцы с трепетом оглаживали чужой лоб и щеки. Пьюр Ванилла крепко, отчаянно обнял Шедоу Милка за плечи, утыкаясь носом в изгиб шеи, и его горячие слезы обожгли чужую кожу. ​— Что мне сделать?.. – почти беззвучно выдохнул он в растрепанную макушку. Шедоу Милк не шевелился. Он сидел в этих теплых, дрожащих объятиях, слушал тихие всхлипы над ухом и вдруг понял: Пьюр Ванилла сейчас точно такой же, каким когда-то был он сам. Когда-то давно Шедоу Милк был светочем — истоком знаний и абсолютной истины, не терпящим лжи. А Пьюр Ванилла… он точно так же сломался под неподъемным грузом обязанностей Древнего. ​Маска праведника, эта въевшаяся в лицо нежная, но пугающая улыбка — все это было лишь жалкой попыткой Пьюр Ваниллы удержать крошащиеся куски собственного мира. И заодно спасти такой же разрушенный мир Шедоу Милка. Пьюр Ванилла хоть и был добрым до умопомрачения, но решимости ему всегда хватало. Чего не скажешь о других Древних: друзья ванильного короля милосердием не отличались и творили с остальными Зверями черт знает что. Шедоу Милк часто вспоминал Этернал Шугар хозяйку того самого чарующего сада. Теперь этот сад увядал в полном одиночестве, пока сама она навсегда застряла в чужом королевстве с медленно разрушающимся разумом. Шедоу Милк и сам чувствовал себя как в клетке. Точно так же, как Мистик Флор, которая заживо похоронила себя в коконе, лишь бы спрятаться от всех вокруг и этого паршивого внешнего мира. А сам он... Ну а что он. Хоть Пьюр Ванилла и бесил Шедоу Милка до тошноты, тот почему-то обращался с ним ласково. Даже выделил ему личный угол для чтения — с красивым витражным окном и диванчиком, мягким, как облако. Только вот Шедоу Милк этим не пользовался. Зачем всё это безмолвному живому трупу? Или всё-таки кукле? ​Былая ненависть и тошнота внутри вдруг сменились ледяным, душераздирающим пониманием. Шедоу Милк так и не обнял ванильного короля в ответ. Но и попытки вырваться окончательно сошли на нет. Собственное сознание сыграло с ним злую шутку. Ноги мелко подрагивали и подкашивались, так и норовив утянуть своего хозяина вниз, к земле. Шедоу Милк просто прикрыл глаза, безвольно отдаваясь на растерзание собственным мыслям.