honey

— Ха-ха, Олли, смотри! Кими поворачивает экран телефона к парню и едва ли не сваливается со стула, заливисто смеясь и пытаясь обратить внимание парня на себя. Оливер действительно оборачивается, одновременно пытаясь перевернуть блинчик. На мгновение замирает, любуясь очаровательной улыбкой и озорным блеском в оленьих глазах. У Кими невероятно обворожительные черты лица и привлекательная фигура. Небольшого роста, подтянутый, с идеальным рельефом мышц он выглядел словно изваяние давнегреческого бога. Оливер позорно увлечён, он постоянно проигрывает своему желанию изучить каждый сантиметр этого прекрасного тела. И его рефлексы кричат о том, что этот парень – его единственный смысл, начало и конец, спасение и искушение. Кими смотрит на него бесхитростно и открыто, и видеоролик, который так ему понравился, очевидно остается без внимания. У Андреа всё ещё влажные после душа волосы, непослушные кудряшки размётаны в разные стороны, пушистые, словно шерсть ягнёнка. Кими лучится свежестью и бодростью, весь сияет изнутри и выглядит таким великолепным. Олли засматривается и тихо шипит, когда капля кипящего масла попадает ему на руку. — Ох, прости, ты в порядке? – неловко реагирует итальянец, его брови взволнованно взлетают вверх. – Может, я всё же могу чем-то помочь? — Не нужно. Сейчас всё будет, – Олли со скрытым унынием возвращается к сковороде и подрумянившимся блинам (а хотелось бы вечность любоваться его великолепным парнем), несколько мгновений ощущая на себе вкрадчивый взгляд. — Ладно, тогда на мне посуда и уборка в квартире, – хихикает Кими и снова утыкается в экран телефона. Кими и Олли вместе на кухне – точно к беде. Маленькой катастрофе и большому хаосу, если быть точнее. Оливер совершенно не умеет готовить, а у Андреа всегда всё валится с рук. Берман считает, что вероятность сожженого омлета менее плачевна, чем битая посуда и мелкий бытовой травматизм, поэтому берёт ответственность за готовку на себя. Учит рецепты, смотрит множество видео, пробует, лажает, но не сдаётся. Вроде порой даже выходит. Как минимум омлет больше не превращается в душераздирающее недоразумение, да и кастрюли не сгорают. Маленькие достижения ведь тоже прогресс. Они оба правда стараются ужиться с кухонными приборами и, по возможности, остаться с целыми пальцами и живой плитой. Получается, конечно, с переменным успехом, неловким смехом, пластырями и доставкой еды. Сегодняшний день тоже решает не слишком-то баловать Оливера гордостью за свои кулинарные достижения. Через несколько минут утренней идиллии раздаётся тихое чертыхание. Разочарованный звон посуды эхом отбивается от кафеля вслед за запахом горелого. — Да что ж ты будешь делать?! Берман открывает окно, выбрасывает своё неудачное творение в мусорное ведро и колотит тесто, упрямо надеясь довести начатое к более успешному результату. Кими закашливается, кладёт телефон на стол и подходит к Олли, ободряюще обвивая руками талию и прижавшись щекой к спине. — Оставь это. Давай лучше закажем пиццу. Не расстраивайся, ладно? Андреа тянется к плите, чтобы выключить газ и развернуть Оливера к себе. Берман послушно отступает от своей первоначальной идеи, сталкиваясь с мягким теплом красивых глаз. Олли виновато вздыхает, всё ещё держит в руках ложку с мёдом и неосознанно тянет её ко рту, бесцельно облизывая. Взгляд Кими неотрывно следует за этими движениями, зрачки расширяются, и у Бермана в голове вспыхивает игривая искра. — Хочешь? Антонелли с любопытством кивает, наблюдая за тем, как парень снова погружает ложечку в банку, и, вместо того, чтобы предложить Кими, снова тянет к себе. Глаза Олли ярко загораются шаловливыми чертятами, когда он наклоняется к итальянцу, сталкиваясь с его губами своими и беспрепятственно проникая в его рот. Кими задыхается от неожиданности, цепляется пальцами в плечи Олли, но следует за манящими движениями, поддаётся искушению. Тягучая сладость смешивается с жаром и влагой сплетённых языков, мгновенно пробуждая волну мурашек по всему телу. Ощущение странное, но завораживающе. Хочется окунуться в него с головой, впитать до малейшей крошки, прочувствовать на каком-то ином уровне блаженства. Олли, бесстыдник такой, целуется слишком хорошо, жарко и приятно. Его губы и язык двигаются неспешно, дразняще, обостряя чувствительность в разы. Кими невольно скулит, жмётся ближе, углубляя поцелуй. Кто он такой, чтобы противостоять чарам своего парня, который вытворяет с ним сейчас такие безумные вещи? Оливер наконец отстраняется, выпрямляясь, и в одночасье становится свидетелем испепеляющего рассудок зрелища: покрасневшие щёки Андреа очаровательно подчёркивают жадный блеск потемневшего от удовольствия взгляда, раскрытые лепестки губ пропускают несдержанный вздох. Кими в полной власти демонов, которыми великодушно делится с ним Олли. Берман выжидает, испытывая терпение Антонелли, и выигрывает эту войну с ошеломительным успехом: Кими снова тянется к Оливеру, покрывает его лицо бесконечным звездопадом нежных прикосновений, за которыми таится томящий огонь нескрываемого желания. — Ммм, сними это. Итальянец отвлекается всего на мгновение и нетерпеливо дёргает подол белой домашней футболки, и Берман послушно поднимает руки, позволяя себя раздеть. Выглядит эта картина немного комично: Кими приходится повозиться, чтобы управиться с длинными конечностями Оливера. Когда ненужный элемент одежды оказывается одиноко выброшенным прямо на пол, Кими смотрит на обнажённый торс как на картину в Лувре, в полном восхищении и ликовании. Пальцы касаются груди, рисуют бессмысленный узор, пока Олли, уперевшийся в столешницу, смотрит сверху и медленно теряет самоконтроль. Кими восхищается им как чёртовым шедевром. В этом взгляде столько любви и страсти, живой, осознанной и ценной, что у британца скручивает внутренности от волнения. Андреа бегло смотрит на банку с мёдом, и на его лице расцветает необъяснимая эмоция. Она ощущается на высшем уровне чувств, интуитивно и явно предвещает лишь одно: Оливер пропал, окончательно и бесповоротно. Кими обмакивает палец в лакомство, облизывается и встречается взглядом с заинтересованным Берманом. Андреа облизывает фалангу, специально немного пачкая губы, и прикасается ими к плечу Олли, аккуратно, невесомо, играясь. Британец этой нежности не верит, чувствует, как тяжелеет в желудке, сжимает край столешницы позади себя в поисках малейшего самоконтроля. Чёрт подери, их затея явно сулит закончиться сумасшествием! Кими мажет языком по ключице, слегка кусая. Его острые клыки так идеально царапают кожу, и Оливера ведёт от каждого выдоха у своей шеи. Андреа несомненно прекрасно владеет знаниями о каждой его слабости на каком-то магическом, запретном уровне. Берман наклоняет голову в бок, жаждет большего, практически каждым жестом умоляя получить желаемого любыми способами. Кими оставляет влажные следы на теле словно клятву, обозначающую священную связь душ, которая достигает совершенно иного предела. Оливер тает в чужих руках, смело скользящих по спине, впиваясь короткими ногтями в загорелую кожу. — Какой же ты... мой, – шепчет Кими, и это одно слово важнее и громче всех комплиментов и похвал в мире. Андреа разворачивает Оливера, меняясь с ним местами, и осторожно подталкивает к столу. Берман сталкивается с деревянной поверхностью своими бёдрами, послушно отклоняется назад, позволяя Кими на мгновение нависнуть над ним. Итальянец подхватывает Олли за талию, и сажает на край. Довольно хмыкает, когда замечает во взгляде напротив безусловную покорность и нетерпеливость одновременно. — Ты такой сладкий. Так и хочется тебя съесть, – тихо шепчет Кими, наклоняясь к самому уху и опаливая дыханием чувствительную кожу. Антонелли игриво проводит пальцем по алеющей щеке, легко толкает в обнажённую грудь, и Оливер сходит с ума от того, как неумолимо захлёстывают эмоции. Андреа дразнится. Он не спешит касаться, не пытается довести до мгновенного сокрушения, и это разжигает истому и голод, разгоняет жар по венам, крича лишь об одном. Прикоснись. Сделай уже что-нибудь, я больше не могу вытерпеть этого ожидания. Возбуждённное опьянение берёт верх, спина Оливера касается холодного дерева, и парень слегка вздрагивает, прикрывая глаза в попытке заземлиться, утихомирить шторм внутри себя, пока это не стало чем-то слишком опасным. Но его неожиданно окатывает новой волной, рот приоткрывается в немом стоне, и Берман теряет жалкие остатки самоконтроля окончательно. Кап. Кап. Кап. Липкие струйки лениво расстекаются по шее, грудной клетке, животу. Оливер обескураженно замирает, когда мягкие губы обжигающе нежно касаются тела. Вязкую сладость слизывает юркий язык, то едва касается, то широко мажет по коже. Лёгкие, но столь чувственные укусы сводят с ума, нервы гудят от нарастающего влечения. Олли ощущает так много, так ярко, так остро. Он не сдерживается, обхватывает бёдрами талию Кими в неистовом желании быть ещё ближе. Андреа тихо смеётся, и в этом снисходительном смешке нет ни издевки, ни превосходства. Кими действительно любит видеть Оливера таким нуждающимся и милым в своих руках. Берман очаровательно красив, словно ангел, добрый, чуткий, заботливый. Лучший. Антонелли любит его сосредоточенный взгляд, когда он чем-то занят, его улыбку и сдержанный смех, когда он счастлив, сонное лицо по утрам, искренность и открытость каждой эмоции. Кими любит его всего, в радости и слезах, в панике и умиротворении, в усталости и бодрости. Сейчас же Оливер выглядит словно чёртово безумие, как сладострастный яд, который хочется испить до дна, даже ценой своего рассудка. Пылающее лицо, влажные разметавшиеся волосы, алые следы по всему торсу, сбитое дыхание, дрожащие ресницы... зрелище, которое просто необходимо запечатлеть в памяти навечно. И повторять как можно чаще. — Олли, милый, посмотри на меня, – ласково просит Кими, и Берман несмело открывает глаза, встречаясь своим влажным затуманенным взглядом с бесконечной любовью в зрачках Андреа. Итальянец с трепетом наклоняется над Оливером, не разрывая зрительного контакта. Пальцы сжимают талию, губы приближаются к рёбрам, скользят выше к груди, обхватывают ареолу, задевая зубами чувствительную кожу. Олли, больше не в силах сдерживать свою уязвимость, выгибает спину и запрокидывает голову, тяжело дыша. Каждое прикосновение Кими посылает по телу лёгкую дрожь, дразнящую и разжигающую нетерпеливость. Оливер извивается под теплом мягких ладоней, почти хнычет и нутром ощущает довольную улыбку Андреа. Демон. Как же чертовски хорошо он умеет читать Бермана, словно мантру, изученную до мельчайших деталей. Новые капли мёда контрастируют с разгорячённой кожей ещё заметнее. Это было весьма увлекательной игрой: прохлада и липкость сладости, влага и жар языка и губ сменяют друг друга в поразительной гармонии. Тело реагирует чуткой покорностью, но разум подобен скалам, которые яростно окатывают волны страсти. Оливер на грани помешательства, он всей своей сущностью хочет чувствовать Кими больше, ближе, сильнее. Итальянец, поглощён своей задачей свести с ума и проверить на прочность пределы всех возможных границ, ощущается как божество, от которого зависит вся жизнь. Кими замирает, в его глазах проскальзывает странный огонёк. На несколько мгновений задумывается, его заинтересованный взгляд задерживается на стройных бёдрах, небрежно открытых задранными штанинами домашних шорт. То, как меняется выражения лица Андреа от внезапно родившейся мысли, заставляет кадык Оливера нервно дёрнутся. Секунды застывают между ними, нависая выжидающей истомой. Пальцы без задержки поддевают резинку вместе с боксерами, и лёгкая ткань щекотливой змейкой спускается по коже. Берман слегка стряхивает ногами, чтобы одежда с тихим шорохом спала вниз. Кими выпрямляется, подхватывает Олли за голени и пристраивает их на своих плечах. Оливер остается полностью обнажённым, в несомненной власти Андреа. Так красив, так изящен, так желан. У Олли гладкая и мягкая кожа, словно бархат. Его красивые длинные ноги всегда были любимой одержимостью Кими. Приятная тяжесть на плечах заставляет облизаться и хищно прищуриться. Андреа чувствует, как чужие щиколотки скрещиваются за его спиной, и этот жест оповещает об абсолютном доверии и согласии. Антонелли расцеловывает внутреннюю часть бедра, невыносимо близко к тазу и паху, от чего только сильнее скручивает внизу живота. Прикосновения Кими невесомые, ласковые, завораживающие. Берман отмечает в своей голове, что такое зрелище выглядит обворожительно и горячо. Это становится пыткой. Оливер закусывает нижнюю губу и жмурится от саднящего по всему телу возбуждения. Кими притягивает британца ближе, заставляя слегка поднять туловище, и аккуратно прикусывает ягодицу. Берман вздрагивает и громко стонет, запрокинув голову и тяжело дыша. Антонелли поглаживает талию, успокаивающе и мягко, словно отвлекая внимание. Внезапная вспышка пронзает тело неудовлетворённым наслаждением, бьёт иступляющей дрожью, когда язык Кими с нажимом касается сфинктера. Нервные окончания гудят от напряжения из-за того, насколько жарко ощущаются такие прикосновения в столь интимном месте. Андреа вылизывает Оливера с совершенно дьявольским мастерством, заставляя горло саднить от громких и высоких вскриков. Олли теряет голову окончательно, извивается под Кими, красивые, блестящие от желания глаза наполняются слезами искреннего удовольствия. — Чёрт, Кими! – сорванным голосом хрипит Берман, царапая короткими ногтями стол. – Кими, пожалуйста, я хочу поцеловать тебя. Итальянец отстраняется, чтобы незамедлительно потянуться к пылающему лицу. Рванный вздох разрезает воздух, Олли задыхается от резкого сплетения разочарования и облегчения. Инстинкты требуют новых ласк, похотливых, ошеломляющих, подводящих к пику. Но самому Оливеру хочется растянуть момент, насладится каждым мигом, прочувствовать Кими каждой клеточкой тела и фиброй души. Пусть всё идет своим чередом, естественно, трепетно и осознанно. Кими нежно убирает влажные прядки со лба, зарывается пальцами в каштановые волосы, и Оливер почти мурлычит от контраста ощущений. Близость их тел ощущается поразительно умиротворяюще. Олли выдыхает в губы Кими мягче и свободнее, чувствуя, как расслабляется тело, а острая необходимость экстаза сменяется томящимся желанием просто быть. Берман стонет, когда трение между ними становится ощутимее, его обнажённое тело покрыто испариной, которая стремительно остывала, пронизывая лёгкой дрожью. Руки Андреа тёплые и родные, они дарят столь нужное чувство безопасности и заботы. Даже в столь жаркие моменты Кими всегда остаётся бережным и участливым, стараясь довести до края наслаждения со всей страстью, нежностью и искренностью, на которые только способно его юное влюбленное сердце. Кими припадает к манящему рту долгим влажным поцелуем. Оливер отвечает незамедлительно, отчаянно цепляясь за его крепкие плечи. Итальянец кусается, легко, игриво. Его губы ощущаются так хорошо и правильно, Олли хочется раствориться в этих прикосновениях. Кими – его вселенная. Берман осознает себя её центром, и его душа наполняется безграничной благодарностью и преданностью. Приятно испытывать такую тесную связь с человеком, который так дорог и ценен (и это безусловно взаимно); словно идеальный пазл, они дополняют друг друга с безупречной гармонией. — Ты замёрз? – спрашивает Кими, поглаживая большим пальцем пылающую щеку. — Согреешь? Оливер облизывает губы, и, кажется, видит врата в рай, потому что эмоций слишком много, они затягивают в окололихорадочную истому, от которой перехватывает дыхание и слепит глаза. Его голос, сипкий и охрипший, дрожит и разбивается об волны собственной нужды, зудящей и подначивающая при необходимости даже на колени стать, только бы получить желаемое. Только бы принадлежать Андреа целиком и полностью, во всех смыслах и на всех возможных уровнях. Его обострившаяся чувствительность разрушает все границы, требует действий, кричит, рвётся изнутри. — Я хочу тебя. Пожалуйста, Кими. Я так сильно в тебе нуждаюсь прямо сейчас. Антонелли успокаивающе целует в щеку, отстраняется, чтобы Оливер мог опустить ноги и сесть. Подхватывает на руки, придерживая под коленями и за спиной. Берман смущается, потому что соотношение между их фигурами не слишком располагает к тому, чтобы он был ношей, но Кими справляется на удивление легко. Несёт в спальню, осторожно кладёт на кровать, закрывает дверь. — Чёрт, мёд... – чертыхается Олли, ощущая липкость повсюду и отчего-то краснея. Кими нависает над Берманом и скалит зубки в лёгком подначивании: — Забей, постельное все равно стирать придётся. А вот своей сладостью я хочу насладиться сполна. Завтрак остается забыт в порыве чувственности и желания. Но нельзя ли назвать любовь самым лучшим десертом?