Genesis: Terminate

Ночной ветер трепал лохматые волосы, одновременно с этим заботливо убирая мешающиеся локоны с лица, чтобы не лезли в глаза. Часы давно уже показывали за полночь. 01:21. Пальцы быстро стучали по экрану, отбивая какой-то свой особенный ритм. ??? «Ли Минхо. 28 лет. Певец.» ??? «Медийная личность. Это обойдется вам в пятьсот тысяч вон. Оплата вперед.» ??? «Я заплачу больше. Но мне нужны гарантии.» ??? «Вы знали, куда обращались.» Перевод от неизвестного. +1.000.000 Ваш баланс: 1.001.247₩. Улыбка коротко тронула чужие губы. Парень поднялся на ноги, делая последнюю глубокую затяжку, и бросая сигарету с крыши вниз. *** За кулисами пахло лаком для волос, разогретой пластмассой и адреналином. Этот запах был знаком Минхо до последней ноты — он вдыхал его каждый вечер вот уже восемь лет. Сначала в крошечных клубах, где гримёрки были размером с чулан и воняли пивом. Потом в залах побольше. А теперь — здесь, в «Olympus Hall», в одном из самых престижных концертных залов страны. Минхо стоял, прижимаясь спиной к холодной бетонной стене, и ждал своего выхода. Сердце колотилось где-то у горла — не от страха, от предвкушения. Даже спустя восемь лет на сцене, даже после сотен концертов, этот момент — последние секунды перед тем, как шагнуть под софиты, — всё ещё заставлял кровь бежать быстрее. Он любил это. Любил дрожь в кончиках пальцев, любил гул толпы за тяжёлым занавесом, любил запах разогретого софитами воздуха, смешанный с химическим привкусом дыма из генераторов. Это был его мир. Его стихия. Место, где он чувствовал себя по-настоящему живым. — Минхо-я, — ассистентка, миниатюрная девушка с гарнитурой в ухе, возникла рядом, — две минуты. Ты готов? Он кивнул, поправил чокер — тонкую чёрную полоску на шее, которую фанаты обожали, — и провёл ладонью по волосам. Пепельный блонд, влажный после быстрой репетиции. Гримёрша будет недовольна, но ему было плевать. Главное — звук. Главное — голос. Всё остальное — детали. — Готов, — ответил он и улыбнулся. Не дежурной улыбкой для камер, а искренней, почти детской. — Давно готов. Занавес дрогнул. Свет в зале погас. Толпа взревела — пять тысяч голосов, сливающихся в одно гигантское, пульсирующее существо. Минхо закрыл глаза на секунду, вдохнул поглубже и шагнул вперёд. --- «Olympus Hall» был полон под завязку. Билеты на этот концерт раскупили за четыре минуты — рекорд, о котором ему сообщили с утра. Четыре минуты. Иногда ему самому не верилось, что всё это происходит с ним. Что мальчик, который в тринадцать лет пел на улицах перед равнодушными прохожими, теперь собирает стадионы. Что его лицо висит на билбордах по всему Сеулу. Что его песни поют караоке-бары от Пусана до Инчхона. Он шёл к этому долго. Очень долго. В отличие от многих коллег, чья карьера взлетела благодаря нужным знакомствам и постельным сценам, он пробивался сам. Год за годом. Отказ за отказом. Сначала — уличные выступления, где публика кидала мелочь в перевёрнутую шляпу. Потом — крошечные клубы, где пахло пивом и сигаретами, где его никто не слушал. Потом — бесконечные прослушивания, на которых ему говорили «нет» разными способами. Он сбился со счёта, сколько раз ему отказывали. Но каждый раз он поднимался и шёл дальше. И в девятнадцать — прорыв. Один-единственный трек, записанный в полуподвальной студии за последние деньги, взлетел в чартах. Дальше — больше. Альбомы, гастроли, награды. Он всего добился сам. И сейчас, стоя на сцене под лучами световых пушек, он чувствовал: это его место. Его победа. Его жизнь. — Привет, Сеул! — крикнул он в микрофон, и зал взорвался ответным криком. --- Концерт длился уже два часа. Минхо выложился полностью — танцевал, пел, общался с залом. Красная шёлковая рубашка, намокшая от пота, прилипла к спине. Браслеты на запястьях позвякивали при каждом движении. Он шутил между песнями, ловил букеты, которые летели на сцену, кланялся и улыбался — широко, искренне, счастливо. Он не замечал усталости. На сцене он вообще редко что-то замечал, кроме музыки и зрителей. — А сейчас, — объявил он, переводя дыхание, — последняя песня. Точнее, вы так думаете. А потом — бис! Зал засмеялся, зааплодировал, засвистел. Минхо подмигнул в камеру, которая транслировала его лицо на огромный экран за спиной, и запел. Это была его любимая песня. Медленная, тягучая, с долгим фортепианным вступлением. Он писал её три года назад — в ту ночь, когда впервые почувствовал, что по-настоящему счастлив. Она была о том, как важно ценить моменты. О том, что счастье — оно не где-то там, в будущем. Оно здесь и сейчас. Ирония заключалась в том, что именно в этот момент — момент абсолютного, полного, всепоглощающего счастья — кто-то нажал на спусковой крючок. --- Он не услышал выстрела. Не услышал свиста пули. Он вообще ничего не услышал — музыка гремела слишком громко, зал пел слишком громко, кровь стучала в висках слишком громко. Но он почувствовал. Что-то дёрнуло его назад — инстинкт, рефлекс, какое-то древнее, животное чувство опасности, которое не атрофировалось в комфорте сцены. Он отступил на шаг. Всего на шаг. И пуля просвистела в миллиметре от его лица. Она задела щёку — рассекла кожу, оставив длинную, тонкую, мгновенно набухшую кровью царапину. Минхо замер. Ладонь сама дёрнулась к лицу, прижалась к ране. Боль пришла не сразу — сначала был шок, непонимание, полная, абсолютная пустота в голове. Кто? Откуда? Почему? Он оглядел зал — лица, лица, лица, все поют, все улыбаются, никто ничего не заметил. Свет резал глаза. Музыка гремела. А потом пришёл страх. Он рванул за кулисы. Не думая, не анализируя, не строя планов. Просто бежал — спотыкаясь, хватаясь за декорации, слыша за спиной тревожные крики персонала, который ещё ничего не понял. Чёрный ход. Дверь. Свежий воздух.