sucked out his frontal lobe

когда наступает пятая попытка уложить беспорядочно лапающие руки фаенона на барную стойку, мидей шипит ему на ухо, что в следующий раз прибьет его ладонь к поверхности ножом для колки льда. нет, всё не так уж плохо. в плане, фаенон не лезет ему в ширинку и не наминает ему лобок на людях, не растёгивает пуговки рубашки, чтоб выкрутить соски, притереть их между шершавых подушечек до розовизны и припухлости. он просто пытается обозначить, что они пришли вместе, и вместе должны уйти. он не хочет смотреть щенячьим взглядом из-за плеча мидея на тех, кто подсаживается рядом с ним, и немо умолять «не заводите беседу!». он не хочет. мидей, он такой раздражённый, что сжимает зубы на стеклянном краю стакана. он говорит «ты ведёшь себя, как животное», словно не понимая, что… допустим, так и есть.  но домашнее животное лучше и безопаснее диких, верно? – я не буду ни с кем языками цепляться. господи прости, ты и так буквально сидишь под боком. зачем ты меня подгребаешь ближе, как ребёнка в автобусе?  – они могут не понять… – кто они?  огоньки приглушённого красного неона скачут по пористым волосам, когда мидей слишком резко разворачивается лицом в его сторону и пялится таким взглядом, будто фаенон говорит о каких-то галлюцинациях, о призраках, зомби или пришельцах. но они прямо здесь, прямо здесь, шумные и физические, и мидей ведёт себя так, будто ничего не понимает. будто не понимает, что начнётся, если руки свои распускать будет не фаенон, а незнакомые пьяные существа.  мидей шипит в стакан, что вдвоём они больше никуда не пойдут. он стучит по кнопкам телефона, наверняка язвя в личку керидры, которая опрокинула его с идеей сходить в бар парами, и в последний момент предпочла компанию исключительно гисиленсы. в историях у неё какой-то мраморно-позолоченный ресторан с приглушённым светом и обрезком виолончелиста на краю вытянутой фотографии. фаенон трётся носом об его кожаную куртку как собака и вцепляется ногтями в рукав – мидей только и успевает локтем ткнуть под бок, в надежде на личное пространство.  – не висни на мне.  не висни. справедливости ради, на них очень по-разному действует алкоголь. фаенон становится липким и приставучим, растекается как одноклеточный паразит, надеющийся заползти в каждую пору кожи хозяина, высосать соки, становится параиноидальным, как многие другие становятся разве что при накурке. мидей не может переносить что-то тяжелее двенадцатиградусного вина, в полной мере сохраняя человеческое достоинство. он становится злее и раздражительнее – да, им определённо нельзя пить вместе, по крайней мере, без отвлекающего балласта в виде какой-то компании. керидра будто нарочно хотела устроить им весёленькую жизнь – хотя ей бы в голову не пришло планировать козни за просто так.  такое вот глупое совпадение. такой невыносимый фаенон, который льнет, и льнет, и тыкается носом то в изгиб шеи, то в подмышку, то вовсе в бок – что приходится ловить его, практически свалившегося со стула – только для того, чтобы он поднял лицо и завёл шарманку «нет, ты не понимаешь…» нет. ошибка за ошибкой – мидей заказывает себе ещё одну текилу санрайз, будто планируя обмануть собственный организм и убедить его, что /уж на этот раз/ бурлящее в желудке алкогольное джакузи смоет напряжение, а не усилит его стократно.  фаенон пялится на его дёргающийся при крупных глотках кадык, и его взгляд липче пятен на барной стойке.  – я просто хочу, чтобы было понятно, – пауза на слизывание с губ сиропа кюрасао. рот синий из-за него, будто у фаенона скоро случится сердечный приступ, будто ему не хватает воздуха, а мидей баллон кислорода. дай. – было понятно, чей ты. и может, не надо было. мидей слизывает с ладони красную специю после шота – раз пошли шоты, что-то грядет. нет, правда, можно было поаккуратнее, но алкоголь в его животе – лава в адском котле, наследственная горячая кровь гудит в висках.  – хочешь, чтобы я доказал, чей /ты/? фаенон задерживает дыхание, в его глазах что-то дребежжит, мелко волнуется солнечными бликами на морской поверхности. он прикусывает липкие синие губы, зажимает обе ладони между коленей. – естественно, я хочу. как иначе. мидей улыбается впервые, наверное, за вечер, берёт с блюдечка дольку лайма, и своими пальцами суёт фаенону в рот, пока обратная сторона кожуры не прижмётся к зубам. фаенон послушно сглатывает кислую от сока слюну и его грудь вздымается выше, чем до этого – словно действительно дали вдохнуть из кислородного баллона. такое маленькое ничтожество, ещё и пытается незаметно лизнуть мидею крашенные ногти. мидей откладывает выжатый в рот фаенона лайм, и вытирает чужой перепачканный рот обратной стороной ладони – фаенон хватает его запястье достаточно крепко, чтоб оставить синяки, и глупо целует вены, костяшки, пальцы, всё, что захватит липкими, кисло-сладкими губам.  – о мой бог. – мидей заливает в топку последний шот, и единственной свободной рукой припечатывает к столу несколько купюр, за свою с фаеноном выпивку, и на чай. – ты себя позоришь.  – я готов себя опозорить перед тобой на зависть тем, кто никогда не возымеет такой возможности. мидей замирает. фаенон бы и дальше лобызал его руки как очень навязчивая собака, но его обрывают, и выдергивают ладонь из цепкой хватки – и тогда фаенон смотрит с такой бесконечной тоской потери, будто ему самому оторвали руку. первые секунд десять – пока мидей не встаёт наконец и не идёт на выход – тогда фаенон подтягивается за ним, торжествуя над ублюдками, которым мидей не достанется никогда, и которым мидей никогда в жизни не будет доказывать, что они принадлежат ему.  *** они даже от бара толком не успевают отойти, завернув в сырую подворотню ровно через два дома. в узкой щели света от освещенной улицы постоянно мелькают тени прохожих даже в настолько позднее время, но фаенон не открывает рот, чтобы что-то возразить или даже просто спросить. он лишь беспрекословно следует команде «сядь», когда мидей приказывает ему.  фаенон сползает по стенке, оставаясь сидеть на корточках – только ступни удерживают его от падения копчиком в бог пойми какую грязь. он смотрит снизу вверх. он готов к абсолютно всему.  мидей обещал показать, чей он. этой информации достаточно.  – миди, – на полувздохе радости, когда мидей берёт его торчащие во все стороны волосы в охапку и тянет, тянет так, что волосы электризуются от его, мидея, напряжения. – миди, ты злишься, что нам пришлось так рано уйти? это ведь из-за меня, да? а… а если бы меня не было с тобой, то ты бы остался на подольше и… нашел бы себе компанию на вечер?  фаенон прикусывает губу, чтобы не заплакать. конечно, конечно всё может быть так – он испортил мидею веселье, забрав его от других людей. в его сердце сожаление и возмущение сливаются, как слизняки в брачном танце – прости, но как ты посмел… – да что ты, ради христа, несёшь, – мидей взрывается, щурит свои прекрасные глаза цвета виски под приглушенным светом. того виски, который они не успели выпить. – почему я даю тебе повод для ревности своим присутствием на людях? что с тобой происходит? из тебя будто бесы выходят от одной мысли, что со мной могут заговорить.  – но они… не должны с тобой говорить.  – я им так и скажу.  – нет!   фаенон, сам не зная зачем, подрывается, чтобы встать, несмотря на то, что мидей не отпускал его волосы ни не миг – но мидей использует другой трюк, и одним нажатием на плечи опускает его обратно – на этот раз, заставляя болезненно упасть на задницу.  мидей цыкает. – тише, тише. ты ведь ещё хочешь, чтобы тебе доказали, чей ты? – звук тяжелой бляшки его старого, видимо доставшегося ещё от отца ремня, действует на фаенона, как свисток для тренируемой собаки. – будешь устраивать такие представления, и станешь ничьим.  одно предупреждение об этом пугает фаенона до ледяных слёз. он не обращает никакого внимания на боль из-за натянутых волос, и тянется уткнуться мидею лицом в джинсы, мямлить «нет, нет, нет», чувствуя себя так, будто воля давно покинула его тело. он чувствует себя бесплотным духом, навсегда привязанным к мидею, будто мидея прокляли – не мыслящим своё существование без него этернальным существом.  – н-нет, пожалуйста…  – значит, веди себя хорошо. – он наконец-то гладит фаенона по голове. наконец-то даёт прижаться носом к паху, когда приспускает джинсы, даёт глубоко вдохнуть запах своей кожи. прикрывает глаза, но не может оставить некоторые вещи незамеченными. – у тебя психоз. даже не знаю, должен ли так поступать с тобой, учитывая, что творится в твоей голове. – обязательно должен… миди. мидей чувствует это. он выпускает пару коротких вздохов и говорит себе крепче стоять на ногах, и взять фаенона за шиворот, когда горячий язык накрывает его, чувствительного, так чувственно – и возбуждение, ранее смешанное в грозовое облако с раздражением, всё-таки берёт верх – разрядом молнии, пульсацией тока в клитор. фаенон хватает его за бёдра и вжимается лицом сильнее, переступая грань приятного – делая дискомфортным. он ублюдок, жадный ублюдок, который никогда никому не отдаст ничего, что считает своим, который умрёт и убьет, лишь бы доказать право собственности. иногда мидей боится его – но в любом случае берёт верх над ним, потому что нельзя иначе. и тогда фаенон такой шелковый – покладистей не найти.  так сложно держать его в ежовых рукавицах – и сложнее представить, как жить без этого.  фаенон размашисто лижет, не глядя, спускает джинсы мидея практически до колен, залезает языком ему на ноги, между ног, на лобок, на подвздошные кости – мидей повсюду мокрый и обслюнявленный, и тычет фаенона лицом туда, куда надо из раза в раз, а тот только шепчет имя и послушно присасывается губами, как слепой щенок к соске.   – убить тебя мало, – говорит мидей, и гладит по затылку, пока его любовник судорожными пальцами расстёгивает пуговицу на своих джинсах и вбивается в кулак членом. – ты этого весь вечер добивался.  – прости, – шепчет фаенон между хаотичными лизаниями и скулежами от того, как собственный большой палец потирает головку. – прости, что вывел из себя, миди, я заглажу свою вину. ты не должен быть больше ни с кем.  мидей готов зарычать от отчаяния, оскалиться – но только опирается одной рукой об стену, нависая над нелепо копошащимся у него между ног фаеноном – таким жалким, таким потерянным, таким дико возбужденным, почти плачущим от того, как ему хочется быть привязанным к мидею сильнее, сильнее, ещё сильнее и ближе – блять.  – да как же ты заебал, – выдыхает мидей. – мне тебя пометить, или что?  и в этот момент – в этот момент становится окончательно ясно, что фаенон не в себе – хотя чего уж там. что фаенон более в собственном характере, чем когда-либо был до этого. он сверкает сапфировыми глазами в ночной пьяной полутьме и спрашивает ртом, в которым каждая клетка слизистой испачкана мидеем. – а ты можешь?  непонимание. три секунды – отрицание. нет, смирение – чёрт, это же фаенон. конечно он не мог иметь ввиду ничего другого. конечно он хочет быть пропитан чужой мочой, как бисквитные коржи пропитывают сахарным сиропом. между ними и так что-то между собачьей свадьбой и поножовщиной – все эти взаимоотношения.  у мидея очевидно отмирает мозг, когда они вместе.  потому что ни при каких других обстоятельствах он бы не прижимал никого вплотную к паху, не скользил бы расбухшим, гудящим клитором от кончика носа к тёплому, потному лбу и не делал бы то грязное, о чём просят с идолопоклонной мольбой в глазах.  тепло, как смола и янтарь. что-то щиплет его уретру лёгким сопротивлением – нет, нельзя – а затем он отпускает себя, и влага резвым потоком вырывается из тесного канала – чтобы стечь у фаенона по лицу, очертить его профиль золотом.  каким золотом ещё золотом? это отвратительно! грязь, аммиак, страх быть пойманными, абсолютная, вопиющая непристойность происходящего – мидей знает, что они отвратительны, и пытается сфокусироваться на этом – потому что забвение фаенона заразно, потому что нельзя мыслить восприятием подобного конченого ублюдка. но…  – ты мой, – говорит мидей, и обводит пальцами чужую выпирающую скулу, прекрасную, точёную скулу, липкую, и скользкую, и тёплую. – у меня никогда не будет никого, подобного тебе. это правда – фаенон такой один на восемь миллиардов, самородок в какой-то степени – тот ещё выродок. он пьёт мочу у мидея из уретры, как из питьевого фонтана, жадно глотает, давится, и всё это течёт у него по шее, груди, стекает на оставленный без внимания член, бешено пульсирующий, дёргающийся как в судороге.  он глотает с жаждой – весь этот коктейль из переработанного вина, и текилы, и бог помнит, что мидей ещё успел выпить в баре. им надо реже выпивать вдвоём – это точно. фаенон теперь пытается не ронять лишних капель, даже не орошать ими свой изнемогающий в поисках ласки член, жаждущую, полную крови плоть, которую он всю готов отдать мидею, служить так, как тот скажет и прикажет – быть его, быть его навсегда – как это хорошо.  никто никогда не сможет понять, как ему хорошо.  мидей чешет его за ухом – за прелым, красным, почти горящим – и фаенон тает от удовольствия, пока его язык тонет в горько-солёной жидкости – по вкусу как самое мягкое пиво, и он бы непременно сообщил мидею об этом, и получил бы за это затрещину по заслугам, не будь его рот занят прямо сейчас.   – теперь ты доволен? – спрашивает мидей, и его расслабленный голос не таит злобы. – я отдал тебе всё, что было. ни с кем другим я подобного не сделаю, ни за что. так что даже не думай о /них/, кем бы они ни были. извращенец.  фаенон отлипает губами от закрывающейся уретры, оставляет мокрый поцелуй – много-много мокрых поцелуев – на обратной стороне бедра. в голове шумит, но он спешит спрятать возбужденный член в штаны обратно. он хочет терпеть до дома. то, что он собирается сделать с мидеем сегодня – не должно ограничиться жалким быстрым перепихом в подворотне, нет. его член будет раздраженным и красным, когда они будут дома – он убьет мидея в постели, точно, он вытрахает каждую каплю его души, и выпьет их, как пил из мидея сейчас.  – да, да, – фаенон заплетается в своём размякшем от горечи языке, и карабкается по мидею вверх, цепляясь за бёдра, за локти, за плечи, чтоб подняться на ноги, и осыпает всё его тело, снизу-вверх, аммиачными поцелуями. – забери меня домой, миди, только меня одного.  он берёт за слабое место, плотно и тесно сжимает грудные мышцы мидея вместе, и они, такие большие, выглядят ещё более непристойно в подобном положении – и мидей коротко, но заметно /стонет/, и, наверное, материт его на своём диалекте, потому что его грудь такая чувствительная, его пекторальные мышцы, его маленькие соски, совсем тёмные на полотне загорелой бронзовой кожи, когда мидей возбуждён.  – я трахну тебя сегодня сюда, и туда, и везде, – шепчет фаенон ему на ухо, и очень, очень требовательно трётся уже одетым членом об ногу мидея, пока мидей его не отталкивает, заставляя удариться спиной о стену. – ты воняешь, – говорит мидей в сторону, пока пытается натянуть обратно собственные джинсы.  чёрт, как обычно, нет никаких салфеток, но фаенон даёт ему те, что натаскал себе в карманы ещё в баре – чудом оставшиеся сухими.  – ну, и? успокоился? фаенон размеренно кивает, улыбается, как болванчик, как паинька, стеснительно сложив руки так, чтоб они прикрывали пах – хочется засунуть фаенона под гидравлический пресс, когда он такой, такой…  – неважно, – мидей закатывает глаза, кидает салфетки в рядом стоящий мусорный бак, и наконец натягивает джинсы.  им надо будет обсудить некоторые вещи завтра, потому что сейчас фаенону явно не до этого.  да и мидею тоже – он даже не собирается отрицать.