разве это так сложно?

. . . Фума рад, что поленился переодеваться, вернувшись домой, потому что сейчас он может просто схватить с тумбочки ключи и тут же выбежать к Кею. Улица встречает его неприятной влажностью в воздухе и мигающими фонарями — солнце уже практически скрылось за горизонтом, и ему на замену приходит искусственное вечернее освещение. Но единственный свет, который волнует Мурату — из окон дома напротив. Кажется, Кей так и не включил ни одну лампу, и это настораживает — обычно свет у него не гаснет вплоть до момента, как он идет спать, либо вообще не выключается всю ночь напролет (не то чтобы старший следил, конечно). Слух Мураты улавливает сирены пожарных машин, но они слишком далеко и, кажется, стихают — наверно, что-то приключилось в соседнем районе. Фума даже не успевает поднести руку к звонку домофона, как дверь перед ним распахивается и все, о чем он теперь может думать — покрасневшие глаза Юдая. Кей соврет, если скажет, что не следил через окно за домом напротив с того самого момента, как получил сообщение «Я иду.» от Фумы. Сначала, конечно, хотелось запереться на все замки, выключить телефон и уйти на второй этаж спать, но что-то заставило Юдая отправить ответное «Я тебе открою» — возможно, внутренний голос, который настоял, что нельзя вечно убегать, и хотя бы перед Фумой он обязан найти в себе смелость остаться. Завидев открывающуюся дверь и силуэт, выбежавший на улицу, Кога успел только наспех ополоснуть лицо холодной водой и переместиться в прихожую, где тут же включенная камера домофона подсказала, что можно открывать дверь. Со стороны кажется, что оба превратились в статуи, ведь пару минут они просто неподвижно стоят, не говоря ни слова и не шевелясь — только легкий ветер изредка треплет волосы Фумы и развевает края его синей льняной рубашки. Но если приглядеться к их глазам, можно прочитать немой диалог: «Ты в порядке?» — «Нет, но теперь ты тут и мне легче.» — «Почему ты не сказал сразу?» — «Боялся?..» — «Почему?» — «Не знаю…». Фума шумно выдыхает, прикрывая глаза и качая головой, и переступает порог одним широким шагом. Юдай на это отходит чуть назад, молча опуская глаза в пол — говорить вслух сейчас кажется невозможным. Он закрывает за другом дверь, ждет, пока тот снимет уличную обувь, и кивком головы показывает на гостиную. В воздухе просторной комнаты витает обволакивающий чуть горький запах жженной бумаги с тонкой нотой сладковатого меда от восковой свечи. На журнальном столике в плоском блюдце Фума замечает догорающие остатки того самого письма, что Кей хотел сжечь (видимо, удачно), и это единственный источник света на всю гостиную, поэтому Мурата тянется к выключателю — однако оказывается остановлен мягким движением ледяной руки. Приглядевшись, старший замечает, что освещения от уличных фонарей может быть достаточно, к тому же, глаза начали привыкать, поэтому он послушно отходит от стены, перехватывая тонкую кисть Юдая, которую тот уже начал спешно убирать. — У тебя всегда холодные руки, но это уже перебор, — мягко цокает Фума и тянется ко второй руке Кея. — Давай сюда, я согрею. Младший без колебаний отдает обе ладони Мурате и наслаждается теплом — сколько он себя помнит, Фума всегда ассоциировался у него с уютом не только из-за мягкого характера, но и благодаря такой физиологической особенности в виде высокой температуры тела, и нельзя сказать, что Кога иногда этим не пользовался. Мурата, все еще не выпуская руки Кея, ведет его к дивану и аккуратно садится рядом — достаточно близко, чтобы расслышать шепот, но слишком далеко, чтобы положить его голову себе на плечо, как хотел изначально. — Не думал, что это для тебя окажется настолько эмоционально тяжелым моментом, Кей, — начинает Фума. — Мне казалось, ты уже прожил все и отпустил… — Я тоже был уверен, — соглашается Юдай. — Но дело не в этом. Точнее, не совсем в этом. — Объяснишь? — уточняет Мурата, меняя положение рук. Теперь, когда конечностям младшего не грозит обморожение, он аккуратно их расцепляет и берет в свои по одной, начиная бессвязно поглаживать костяшки подушечками больших пальцев. — Попробую? — у Кея на лице так и написана неуверенность, но он все равно продолжает, смотря Фуме прямо в глаза. — Это не из-за самого письма. Я туда написал все, что вспомнил, и мне за свои слова не стыдно и не жаль. — Это уже отлично, — кивает старший, — я тобой горжусь, ты молодец. — Спасибо, — смущается Юдай, разрывая зрительный контакт и опуская взгляд к своим скрещенным на диване ногам (вероятно, стоило все же сбегать переодеться, а то так и остался в спортивных штанах после тренировки, неловко). — Это все результат очень долгой рефлексии… Она же, собственно, меня привела к другой мысли, и вот от нее стало невероятно грустно. Фума пересаживается ближе и, отпуская одну руку Кея, тянется к нему, но младший только отрицательно машет головой и отсаживается на то же расстояние. — Кажется, сначала я должен спросить, что означало твое «нельзя привязываться еще сильнее», — приподнимает одну бровь Мурата. — Мы ведь, вроде, прошли тот неловкий момент про тактильность, я просто хотел тебя чуть приобнять… — Я… Ты поймешь, если я объясню ту мысль, — Юдай забирает обратно свои руки и скрещивает в замок, опуская на поджатую под собой ногу. — После письма я задумался… Нет, надо начать с другого. Фума даже садится ровнее, только слегка наклонившись к Кею, чтобы всем видом дать ему понять — он готов внимательно слушать и не перебивать. — Я расписал на бумаге, за что его ненавижу, прям по пунктам, и я не буду тебе это все повторять, потому что выжал из себя и забыл, собственно, как и планировалось, но! Во-первых, там была тема одиночества и я, сам того не заметив, написал что-то про абстрактного другого человека, которого мог бы любить. И потом меня прошибло осознанием, что дело даже не в том, что я мог бы к кому-то испытывать такие чувства, вообще нет. Я хочу, чтобы меня любили. Понимаешь? Я хочу, чтобы мной дорожили, меня ценили, чтобы у кого-то при виде меня зажигался огонь в глазах. Мне нужны «я тебя люблю», нежность во взглядах и чтобы я слышал, как быстро бьется чужое сердце из-за меня. Я хочу быть причиной чьего-то хорошего настроения, чтобы от моих сообщений глупо смеялись и ждали их в любое время дня и ночи. Чтобы меня ждали. Я просто хочу, чтобы меня любили, разве это так сложно?.. Фума с трудом проглатывает «вообще не сложно, Кей», которое так и рвется в ответ на его монолог, и, пытаясь подобрать более правильные слова, хочет взять дрожащие от эмоций руки Юдая в свои, но не успевает — тот вскакивает с дивана и продолжает говорить, нервно проходя вперед-назад перед диваном. — И, во-вторых, после этого я как раз задумался! Потому что я, конечно, хочу, чтобы меня любили, уважали, ценили, ну и всякое такое невинное и важное, но еще хочу, чтобы хотели, блять… И без мата тут никак, прости, Фума, но у меня такая обида на эту несправедливость, меня до слез довело как раз понимание, что единственное, в чем был он хорош, так это в создании постоянного ощущения, что меня просто физически хотят. Но — даже когда я был против, даже когда был далеко и это преследовало меня в переписке. И меня от этого ломает, я хочу без вот этих всех плохих «но». И я так давно ни с кем даже не целовался, кажется, вообще забыл, как это делается! Мне жутко не хватает такого в жизни, понимаешь?.. — под конец Кей затихает, возвращается к месту, с которого совсем недавно вскочил, и плавно опускается на мягкий ковер перед диваном, поднимая взгляд на старшего. Мурата уже ничего не понимает. Ему кажется, что его сбили, пока он перебегал дорогу, и поэтому сейчас он бредит. Ему снится Юдай с его отчаянным «я просто хочу, чтобы меня любили» и «хочу, чтобы хотели», точно снится, иного объяснения быть не может. — Фума?.. — до него доходит растерянный оклик младшего. — Я сказал что-то не то? — Нет-нет, ты чего, — отнекивается Мурата. — Это же твои чувства, как они могут быть «чем-то не тем»? Я только… удивлен. И… спасибо за доверие. — Удивлен? Разве такие мысли обычно не приходят ко всем? У тебя такого не было? — заинтересованно спрашивает Юдай, двигаясь ближе к Фуме. Он все еще сидит на полу, но теперь подтягивает к себе колени, скрещивая ноги в лодыжках, и опирается локтем о диван, совсем рядом с согнутым коленом старшего. — Было, конечно, — нервно сглатывая, отвечает Мурата. — Но я скорее удивлен тому, как давно не видел тебя таким… Живым? Ярким, эмоциональным, я бы даже сказал чувствующим. Я надеялся, что это снова к тебе вернется, Кей, но не ожидал увидеть вот так и именно сейчас. — Снова быть собой ощущается очень классно, — ностальгическая улыбка заставляет его отвести взгляд и опустить голову. — Но все вот эти мысли теперь покоя не дают. — Я знаю, ты разберешься и с ними, — уверяет старший и аккуратно треплет Юдая по голове — не сдержался, он будто специально подставил свою макушку для Мураты, как тут не… Кей, чувствуя чужую теплую ладонь, мягко перебирающую его волосы, делает резкий вдох и замирает — будто не дышит. Выйти из этого состояния помогает рука Фумы, переместившаяся с его головы под опущенный подбородок, чтобы мягко потянуть наверх, пока его глаза снова не найдут на себе взгляд чужих. — Ты сказал, что я пойму, если ты объяснишь мысль. Прости, но что я должен был понять? — Мурата хмурит брови, в его голове картина не складывается. — Почему ты опять боишься моих прикосновений?.. Юдай вместо ответа пытается отвернуться, но пальцы Фумы на подбородке чуть настойчивее возвращают его на место, пока вторая рука останавливает локоть, уже начавший попытку побега с дивана. — Кей, только честно. Это вернулась неприязнь тактильности или дело во мне? Я, вроде, не заметил, чтобы был откат. Но если это из-за меня, почему «нельзя привязываться»? Я же тебе ничего плохого не сделаю, ты знаешь… — Дело во мне, Фума… Ты ничего и не сделал, это все я, — сипло признается младший. — Мне нельзя к тебе привязываться еще сильнее, потому что иначе я начну всерьез думать, что хочу все то, что перечислил, от тебя. Даже не так, я уже иногда задумываюсь, что хочу такое от тебя. Но мы же лучшие друзья столько лет, я не могу… Я не должен так думать, и тем более не должен был сейчас об этом говорить. Нам нельзя… У Мураты сердце бьется с удвоенной силой — он сейчас правильно услышал? В попытках сосредоточиться на том, что реальность, а что вымысел, он вглядывается в такие родные глаза, еле различимые в темной комнате — в них плещется отчаяние, но тусклый свет уличных ламп, пробирающийся сквозь тюль на окнах, подсвечивает огоньки надежды — и за них Фума пытается ухватиться. — Кей, ты сейчас говоришь правду? Ты действительно хочешь, чтобы… — но ему не дают договорить. — Фума, пожалуйста, не бери в голову, я просто паникую! — Юдай резким движением все же освобождает свой локоть и подбородок и явно пытается отползти, как замечает, что Мурата уже сидит рядом (непонятно, когда успел слезть с дивана) и крепко держится двумя руками за предплечья младшего, наклоняясь к его сбегающей фигуре и едва удерживая баланс. — Кей, пожалуйста, посмотри мне в глаза и повтори, — размеренно просит Фума, возвращая обоих в стабильное сидячее положение. Между ними остаются какие-то жалкие двадцать сантиметров и запахи чужих парфюмов наконец различимы лучше, чем остывающий бумажный пепел и теплый воск. Юдай не может оторваться от такого пронзительного, но при этом невероятно доброго взгляда, и, словно загипнотизированный ароматом соленой карамели, по которой так скучал, тихо отвечает: — Та синяя роза, которая сейчас стоит в вазе, напоминает мне, что ты всегда рядом. Но что, если я иногда думаю, что хочу, чтобы ты был еще ближе, чем обычно?.. — Кей… — Но я помню, что нам нельзя, и гоню эти мысли, честно! — Кей. — Пожалуйста, Фума, не отворачивайся от меня из-за этого, я обещаю, что найду способ не думать так… Младший перестает тараторить, только когда чувствует ослабевшую хватку на своих предплечьях и одну теплую ладонь на щеке, а еще запоздало понимает — лицо Мураты совсем близко к его собственному. Фуме кажется, что судьба прямо сейчас дает ему долгожданный шанс. Из всех вариантов, как бы он хотел это сделать, конечно, такой никогда не всплывал в его фантазии, но ничего — будет действовать экспромтом. Только жаль, что Юдай не дал включить свет – старший сейчас все бы отдал, чтобы видеть каждый оттенок эмоций на чужом лице. Хотя, конечно, есть особая романтика и атмосфера в ночном освещении с улицы… — Кей, я не прошу тебя выгонять из головы эти мысли, — мягко начинает Фума. — Но… что это значит? Мне же… А как… Нельзя ведь… — запинается Кога, пока глаза пытаются бегать по интерьеру вокруг — лишь бы не смотреть в чужие. — Ты мне веришь? — внезапно спрашивает Мурата, опуская ладонь с предплечья младшего, чтобы взять его за руку. — Конечно верю, Фума, что за вопросы… — искренне отвечает Кей, от неожиданности вопроса вернув зрительный контакт. — Тогда не удивляйся сильно и поверь, когда я тебе скажу, что хотел бы быть к тебе еще ближе, — переходит на шепот Мурата. — Как мы можем?.. Фума, мы друзья, нам нельзя… — тоже понижает громкость растерянный Юдай. — Кто говорит, что нельзя? — аккуратно интересуется старший, и Кей не знает, что ответить, потому что Мурата напоминает ему о второй ладони на его лице, начиная неторопливо описывать незамысловатые дуги шершавой подушечкой большого пальца. Не получив никакого ответа и реакции, Фума медленно, будто боится спугнуть момент, наклоняется еще ближе и, чуть сильнее сжав холодные пальцы Юдая в своей ладони, на выдохе тихо произносит прямо в дрожащие приоткрытые губы: — Ты можешь меня оттолкнуть, Кей… — Не хочу, — срывается с языка раньше, чем младший это понимает. Юдай по инерции закрывает глаза, когда чувствует первое прикосновение теплых влажных губ к своим обветренным. Он, конечно, никогда не представлял в деталях, как это может произойти, но до такого даже его фантазия бы не додумалась… Фума не давит, только мягко направляет и предлагает — его губы мягкие, а действия осторожные, будто он все ждет, когда же Кей оттолкнет его и скажет, что тот неправильно все понял. Мурата начинает с почти невесомого прохода языком по нижней губе Юдая, едва слизывая с нее приторный вишневый бальзам и утягивая в поцелуй, — сколько бы Фума не фантазировал, как сладки на вкус эти пухлые губы, реальность гораздо лучше. Он плавно переходит на верхнюю, чуть задевая нежную кожу клыком, и, на свой страх и риск, вдруг, это все же отпугнет окончательно, аккуратно проталкивает язык между приоткрытыми ровными рядами зубов Кея. Но Юдай только отвечает — сначала чуть неуклюже, подбирая удобный наклон головы и нечаянно стукнувшись зубами, но, приноровившись, только с энтузиазмом — даже перехватывая инициативу и абсолютно бесстыдно сплетаясь с Фумой горячими языками, пока свободная рука на пробу исследуют его шею и плечи. Поцелуй Кей разрывает от дикой нехватки воздуха, резко отстраняясь и, схватившись за футболку над сердцем, восстанавливая приток кислорода. Он не поднимает глаз на старшего, уставившись вниз, где его ладонь все еще сжимают чужие пальцы, только слышит чужое тяжелое дыхание над ухом и благодарит все и вся, что в комнате нет света и Мурата не сможет увидеть его красное лицо. — Ну, не так и страшно ведь? — шепотом шутит Фума, начиная поглаживать большим пальцем разгоряченную щеку Юдая. Он уверен, младший сейчас краснее помидора, и жалеет, что не видит эту очаровательную картину при свете дня. — Но почему?.. Мы же друзья, как вообще… Фума?.. — теряется Кога. — Нет, это неправильно, так нельзя, тебе просто меня жаль, и это атмосфера такая, потому что темно, и вообще… Кей, продолжая нервно бормотать себе под нос, неловко, но шустро выпутывается из рук старшего и резво идет в сторону выключателя на стене, только не дотягивается до кнопки буквально десяток сантиметров, как оказывается остановлен объятиями со спины. Одна сильная рука обвивает его талию и крепко держит на месте, пока вторая догоняет уже протянутую вперед правую, хватает за запястье и медленно прижимает над первой. Юдай чувствует спиной (и очень жалеет, что между ними всего две тонкие ткани) атлетичный торс Фумы и его правую щеку на своем плече — старший явно стоит вплотную и склонил голову набок для удобства. Никто не рискует нарушить тишину, только настенным часам все равно на повисшее в воздухе напряжение — проходит ровно сорок две мучительные секунды (он считал), прежде чем Юдай слышит (и чувствует тоже) тяжелый вздох в районе лопатки. — Если ты переживал, что забыл, как целоваться, спешу тебя обрадовать, ничего ты не забыл, — выдыхает Фума. — Эм… Спасибо? — Кей сбит с толку, он явно ожидал услышать не это первым делом. — Почему сбежал? — продолжает Мурата, и вот теперь Юдаю не по себе, он ждал этот вопрос, но так и не придумал ответ. — Точнее, попытался сбежать. Учитывая… наше положение сейчас. — Рефлексы? — предполагает Кога с легким нервным смешком. — Работали, пока мы целовались. Следующая попытка, — отклоняет старший. — Стало жарко, решил проветриться? — Кей даже не особо врет. — Я прямо сейчас чувствую, какая у тебя холодная правая рука, это не подходит под «стало жарко», — отметает Фума. — Тут слишком темно, надо… — пытается младший, но оказывается мягко перебит: — Ты сам запретил мне включать свет, — напоминает Мурата. — Я… Боюсь смотреть тебе в глаза, — сдается шепотом Юдай, и только абсолютная тишина, кроме раздражающего «тик-так», позволяет расслышать ответ. — Хорошо, не смотри. Давай поговорим без этого, — предлагает старший. — Есть ли конкретная причина, почему ты убегаешь? Я все еще тут, никуда не ухожу, от тебя отворачиваться не планирую, так что это все не считается сразу. — Фума, мы дружим почти шестнадцать лет, как мы можем после всего просто… целоваться? — голова Кея совсем поникла, поэтому старший начинает ободряюще поглаживать его правую кисть и чуть сильнее сжимает его в объятиях. — Кто сказал, что просто? — уточняет Мурата. — Но это же неправильно, — пытается вразумить Юдай, от возмущения чуть ли не разворачиваясь, но крепкая хватка не дает ему этого сделать. — Подожди, ты сказал, что боишься смотреть мне в глаза, мы разговариваем так, — возражает старший. — Тебе… не понравилось? — Я этого не говорил, — тушуется Кей от прямого вопроса. Фума, однако, нашел, что спрашивать, конечно ему понравилось. — Ты не хотел, чтобы я тебя целовал? — продолжает Мурата. — И этого я тоже не говорил, — увиливает от ответа Кога, после чего чувствует через футболку легкие поцелуи у лопаток, переходящие к плечам. — А сейчас? Что скажешь сейчас? — спрашивает Фума между тем, как снова оставить фантомный отпечаток своих губ на спине младшего. — Честно? Мне очень неловко, но… — мнется Кей. — Но?.. — подталкивает к ответу Мурата, меняя положение рук: теперь левая держит Юдая за выпирающие через легкую ткань спортивных штанов тазовые косточки, а ладонь правой распласталась прямо по центру нервно сокращающегося пресса. Поцелуи тоже стали увереннее — старший прижимается губами сильнее и даже переходит на открытую часть шеи, от чего дыхание Кея сбивается. — Это все очень классно ощущается, Фума, блин! — протяжно выдыхает Юдай, когда чувствует горячее дыхание на своей коже, не скрытой воротом футболки. — И это хорошо… Чего еще ты хочешь? — шепотом, чтобы не спугнуть трепетный момент, интересуется Мурата. — Кажется, это я где-то уже слышал, — качает головой младший. — Вспоминая, как закончился прошлый раз, я не уверен, что стоит отвечать… — Почему? — не оставляет Фума. И решается быть откровеннее. — Кей, любить тебя не сложно. И хотеть тоже. И целовать тебя — тем более. — Но нам… — начинает Кога. — Я не спрашиваю разрешения, — поясняет Мурата. — Это вопрос про твое желание. Если отбросить все «можно/нельзя», чего ты хочешь? — Боюсь, я сейчас не смогу сформулировать… — честно отвечает Юдай. — Боже, но почему вообще ты задаешь такие вопросы? Мы друзья, Фума, пусть и лучшие, но почему ты так настаиваешь на том, чтобы делать все, что я попрошу? Это разве не странно? Вопрос повисает в воздухе и снова тишину разрезает только секундная стрелка часов. Мурата упирается лбом между лопаток Кея и младший чувствует, как подрагивают его пальцы, словно Фума сдерживается, чтобы не сжимать их сильнее. Медленный вдох-выдох, и вместо ответа Юдай слышит встречный вопрос: — А ты готов услышать правду?.. Обычно Кога сразу потребовал бы сказать ему честно все, даже возмутился бы, что возникло сомнение. Но что-то в незнакомом и отчаянном тоне Мураты заставляет его остановиться перед ответом. — Что, если нет? — слегка прокашлявшись, предполагает Юдай. — Вдруг я не готов, что тогда? — Тогда позволь мне это. Пожалуйста, можно у меня будет хотя бы возможность держать тебя в своих руках и целовать, как ты захочешь? Это не обязано становиться чем-то большим, Кей, — Фума знает, что пожалеет об этом, но если у него будет хотя бы такое разрешение, он надеется, что все не зря. Юдай задумчиво опускает голову, пытаясь рассмотреть положение чужих рук на себе, и аккуратным, но быстрым движением отцепляет от себя обе — и, не выпуская правую руку Фумы из своей, разворачивается к нему лицом. Кей идет спиной вперед пару шагов, потянув старшего за собой, и останавливается практически вплотную к стене. В глазах Мураты благодаря свету фонаря из окна отражается однозначный вопрос, поэтому Юдай самостоятельно кладет обе руки старшего себе на талию, а свои скрещивает у него за шеей и шепчет: — Хоть я считаю это безумной затеей, Фума, разрешаю… В этот раз поцелуй начинается не так же робко, и Кей сначала теряется от напора, но быстро втягивается и тоже покусывает чужие губы, дразнит, отстраняясь и тут же возвращаясь, и даже запускает свои руки в волосы старшего, получая в ответ приглушенные неровные вдохи. Мурата горячо шепчет на ухо Юдаю что-то неразборчивое, припадая к нему всем телом и прижимая его к стене, пока у младшего земля уходит из-под ног и взгляд бегает по всей комнате, лишь бы не сталкиваться с искрами в глазах напротив. Настойчивые поцелуи спускаются на шею, вырывая из Кея несдержанные хриплые стоны, и доходят до всего, что не прикрыто свободной футболкой. Легкие укусы выступающих ключиц оказываются отрезвляющими для стремительно теряющего голову Юдая, и он, будто смаргивая пелену перед глазами, обращается слабым голосом: — Это все так хорошо и так неправильно одновременно… Фума, мы все же не должны… — Но тебе ведь хорошо? — Мурата отстраняется и заглядывает в мутные глаза младшего. — Очень, — обреченно выдыхает Кей. — Но мне кажется, я больше не могу, у меня уже голова кружится… — Прости, не сдержался, — раскаивается старший, в извиняющемся жесте аккуратно поглаживая Юдая по волосам. — Давай прервемся? — Я бы даже, наверно, попросил в целом… На сегодня прерваться… — заламывает руки Кога. — Не подумай неправильно, мне просто… очень много всего за этот день, я бы хотел… отдохнуть и подумать, пожалуй. — Конечно, — выдыхает Фума, — давай уложим тебя спать и я пойду. А завтра мы обязательно поговорим… при свете дня. И на свежие головы, да? — предлагает он и дальше добавляет уже тише. — Я очень надеюсь, что ты не передумаешь… — Да, завтра… Надо будет поговорить, — соглашается Юдай. — Только помни, что я готов быть к тебе ближе. Даже в таком смысле, — серьезно произносит Фума, заглядывая в глаза восстановившему дыхание младшему. — Потому что «когда бы я ни нуждался» включает в себя и это? — Кога наивно склоняет голову на бок. — Потому что я так хочу, Кей.