Любимый шут

      Спеша через длинные коридоры собственного поместья, Эвтида сжимала в одной руке платье, а другой поправляла высокую причёску с наклоном назад, чтобы сегодняшняя корона поместилась на её голове. По пути в тронный зал репетировала заранее выученную речь о благодарности за предоставленную честь возглавить престол после гибели её мужа.       Он не был любим ею никогда.       Отец, когда она была совсем юной, принудил податься в фаворитки, наряжаться в наилучшие наряды, мельтешить у принца, вот-вот ставшего королем перед глазами каждый раз, когда их приглашали на любые мероприятия при дворце. Девушке совсем это не нравилось, но зная каким было их положение перед замужеством, всё же поддалась напору строгого отца.       За все десять лет их брака она родила ему наследника, мальчишку с тёмными глазами, румяного и пухленького, но тот, едва ему исполнился год, тяжко заболел. А после, на третьей неделе болезни, больше не смог вынести нахождение в этом мире. Эвтида пережила это тяжело, не ела днями и ночами, лежала в кровати, а после, потеряв ещё и мать, вовсе загнулась в четырёх стенах любимых покоев.       Тогда девушка была ярой ненавистницей шутов, становившихся ими не от хорошей жизни, но сёстры пошли против её воли, пристроив к ней молодого парня. Тогда она не ела уже четвёртые сутки, только пила воду и глядела в большие окна, не понимая, чем такая доля была ею заслужена. Не успела оправиться после потери любимого младенца, как новые беды свалились на голову.       Он вошел в покои без стука, словно его туда впихнули. Высокий, с до одури белой кожей, с яркими серыми глазами, напоминавшими два больших дорогущих кристалла, но он быстро спрятал их за своей клоунской шляпой. Костюм был притален лишь в верхней части. Кубики на его прессе выглядели великолепно.       Движения его были плавными, растерянность на лице быстро сменилась хитрой улыбкой, словно он готов был выложиться на полную, соответственно, плата за его вторжение была удвоенной. Эвтида знала, они отбирали шутов слишком тщательно, скрывали от неё любые смотрины. Либо делали это в далеке, либо слишком тихо и незаметно, ведь об этом не знала не только она, но и отец с мужем.       Даже слуги не шептались об этом.       Вальяжно пройдя ближе к постели, состоящей из множества дорогих подушек и одеял, он низко поклонился, удерживая ладонь на сердце. Поднявшись, облизнул губы, и девушка, не позволяя себе упустить момент, обратила на это слишком много внимания.       Он стал в совершенно смешную позу и начал показывать сценку, изображая сразу нескольких людей, сменяя местоположение раз за разом. Кривлялся, шутил про то, что ему было разрешено, как мог поднимал ей настроение после утраты близких людей.       Через какое-то время Эвтида и сама не заметила, как заулыбалась, слушая байку про короля и убожество. Она впервые слышала что-то подобное, иногда казалось, что он придумывал слова на ходу, но юмор его был очень смешным, поэтому девушка не могла оторвать взгляда от этого уверенного в себе шута.       Он даже не представился как положено, сразу приступил к делу, понимая, насколько неуместны сейчас будут лишние действия, положенные при первом знакомстве с женщиной короля. Он так искусно показывал свои таланты, что девушка заливисто засмеялась, не сумев скрыть своей радости.       Иногда она переживала на счёт того, как может веселиться в дни, когда с ней больше нет любимого сына, матери, что с пелёнок была с ней и не отступала ни на минуту. С ней она советовалась во всём. Была ей и дочерью, и подругой, и верной соратницей. Пристроила мать вместе с отцом в поместье, дала им престижную работу. Сделала всё, чтобы они могли быть кем-то и выбрались из безденежья.       Но шут хорошо вырывал её из раздумий, не оставляя и шанса на плохую мысль, пока он стоял перед ней, пританцовывая и напевая очередную высмеивающую песню про фрейлину при дворце.       Так он и прижился рядом с ней, получая приличные мешочки с монетами за каждое выступление перед королевой. Даже муж не мог вытащить её из угнетенного состояния, злился на сестёр, что те не позволили ему найти другие способы вытащить жену из уныния. Не прислушались к его воле, когда он так отчаянно пытался помочь любимой женщине.       Иногда Эвтида звала его сама, не зная имени, возраста, происхождения, и не слыша ни слова о том, зачем и от какой жизни он подался в шуты. Всё чаще лицезрела его выступления в уединении, уплетая одну за другой порции еды, принесенные прислугой. Пила вкуснейшее вино, её любимое, и смеялась от души, забывая о недавнем горе.       Она рассматривала и вслушивалась в его речи с каждым разом всё больше, не могла оторвать от него взгляда. Он цеплялся за всё. Бесцеремонно блуждая по его прессу, по лёгкой испарине, стекающей по щеке от дешёвой ткани, не пропускающей воздух в дикую жару, и на его длинные пальцы, спрятанные под белыми перчатками.       Иногда казалось, словно он томно вздыхает; от этого захватывало дыхание, слова размывались и слышались лишь усталые вздохи, исходящие из его рта. Она стала им так одержима, что ни дня не могла провести без его присутствия. Звала его, когда ела, перед сном, когда просыпалась, после омовения.       Он проводил с ней много времени.       Через год после расправы с её горем умер муж. Он отправился в поход при военном положении и потерял много крови, прежде чем его довезли до ближайшего городка с приличной лечебницей. Умер героем. Почтение при похоронах было скромным по его воле, но достойным для верного своему народу короля.       Эвтида горевала только для вида, а в душе ликовала, что нелюбимый человек больше не рядом с ней. Он больше не желает близости, не зовёт её своей собственностью. Радовалась так же, как когда его отец был уже стар для того, чтобы занять престол, а братьев и сестёр у покойного не было. Сын умер, а она осталась единственной, кто мог стать полноправной королевой, имея все полномочия, которыми не могла владеть раньше.       И сейчас, когда оглашение стало официальным, восседала на троне так уверенно, что каждый, глядя на неё, не мог отвести взгляд.       – Почтенные гости, любящие и презирающие меня, каждый из вас теперь на моей ответственности, – возглашала она, поднимаясь со своего места.       Говорила ровным тоном, ни один мускул не дрогнул в сомнении и страхе перед людьми. Пыталась смотреть на всех, но среди толпы ликующих новым провозглашением на её глаза то и дело попадался шут. Он выделялся своим ростом, мускулатурой, цветом кожи. Его губы расплывались в широкой улыбке каждый раз, когда они встречались взглядами, давая понять, что он замечает это.       – Я благодарна своему почившему мужу за то, что он отчаянно защищал наш народ. За то, что он стал героем и остался навеки в наших сердцах, – но на уме совсем другое, что не позволено знать никому из присутствующих. – Знаю, что его Величество, он же – мой муж, был бы рад знать, что его место заняла я.       Как бы ей хотелось выкрикнуть совсем другие вещи, а после сбежать, чтобы посвятить все часы свободного времени шуту, который будет исполнять любые её прихоти. Но она оставалась на месте, держала осанку, выдавливала совершенно искреннюю улыбку и благодарила каждого присутствующего за торжественные хлопки.       – Уверяю, я стану вам опорой не хуже, чем был он. Как займу свою должность с уважением других, так и покину её, миновав все беды вместе с вашим мнением.       Закончив, она вновь услышала хлопки, и все залились радостью, когда организатор мероприятия воскликнул, чтобы все поприветствовали её Величество. А после она отправилась на фуршет, позволяя каждому желающему задать вопрос на тему её будущего правления.       Кто-то верил в новую королеву, кто-то восхищался её умением быть сильной даже при пережитом горе, а некоторые шептались за глаза, не поверив ни единому слову.       Но Эвтида провела вечер с уверенностью в себе, отведав с друзьями и соратниками нового вина. Она приказала слугам принести два бокала и бутылку в её комнату – самую холодную в доме, чтобы наконец избавиться от жары и утолить жажду.       Но жажду ведь утолит точно не вино, а шут, ожидающий своего часа, не отводя взгляда от такой красавицы, как она. И ведь дождался. По окончании мероприятия побежал в её комнату сломя голову, забыв забрать мешочек с монетами у заказчицы.       Вошёл так же – без предупреждения, как и все разы до этого, устроился на своём месте поудобнее, чтобы вся его жестикуляция не задела ничего ценного в покоях королевы. Жаждал этого не меньше, чем сама девушка, ведь настолько прикипел к королеве, что упросил не посылать его к другим, а позволить стать её личным шутом.       Умолял дать ему волю веселить её одну.       – Здравствуй, – произнесла Эвтида, понимая, что по иерархии приветствовать шута запрещено и это оскверняет её статус.       Он поклонился, вновь хитро ухмыляясь, ведь вместо одного бокала под вино заметил два, а это значит, что либо он отведает вкусности, либо она будет не одна. Второй вариант отпал сразу, ведь она не давала никому смотреть на его старания, а значит, это точно уготовано ему. Шут хотел было уже начать, но она протянула ладонь и выставила её перед ним, останавливая.       – Садись рядом, – приказала Эвтида, а тот, не смея ослушаться, робко умостился на мягкой постели, держа между ними дистанцию. – Отведай со мной новое вино, думаю, тебе придётся по вкусу.       Он молчал, не понимая, почему она так поступает и что движет её идеями, но делал так, как было велено. Госпожа сама налила вино, сама же вручила бокал, касаясь его руки совсем невесомо, лишь кончиками пальцев, и ликовала от того, что смогла почувствовать хотя бы их рельеф, скрытый под толстоватой тканью перчатки.       – Пей, – и он сделал первый глоток.       Вкус разлился по всему рту, оставляя после себя полусладкое послевкусие. Такой вкусности он не ведал никогда, а потому сделал ещё один глоток, не зная, как правильно пьют вино настоящие вельможи. Остановиться было тяжело. Он допил бокал до дна за четыре глотка, а в нём явно было больше, чем должны наливать на фуршете. Эвтиде было это на руку, она даже говорить ничего не стала.       – Вкусно? – спросила она, но, увидев лишь кивок, очень расстроилась. – Я хочу услышать ответ.       Её голос звучал требовательно, да так, будто это было не просто приказом, а самым настоящим похотливым желанием. Так и было. Она долго мечтала о том, чтобы услышать хоть одно слово из его тонких розоватых уст. Думала, какой тембр у них был бы, с какой усладой она вслушивалась бы в каждую букву, упиваясь самым ярким наслаждением.       Шут не знал, как поступить. С одной стороны, она приказала, а с другой – ему нравилось казаться столь загадочным в её прекрасных глазах. Удовольствие доставляло то, как она смотрела на него, думала о нём, дышала мыслями о том, как быстро он окажется в её покоях. А если он опаздывал хотя бы на полторы минуты, что делал специально, видя беспокойство в её глазах, она созвала бы весь дворец на его поиски.       Она одержима им.       Он это знал.       – Вкусно, – отчеканил, сверкая своими белоснежными ровными зубками.       Эвтида расплылась.       Она пыталась не взвизгнуть от такого леденящего сердце голоса. Грубый тембр, игривый, да такой сладкий и возбуждающий, что дышать становилось тяжело. Она закусила губу, кивая, а после осушила и свой бокал. Чтобы скрыть порозовевшие щёки, она забрала у него бокал и стала наливать вновь, отворачивая лицо так сильно, насколько это было возможно.       Шут ликовал.       Он тихонько посмеивался, чтобы она не могла этого услышать, смотрел на её вздымающуюся от участившегося дыхания грудную клетку, видел, как она смущённо отворачивала голову, и ему это понравилось даже больше, чем быть скрытным и неизведанным. Шанс вгонять её в краску не только своим присутствием, но и словами, навевал на него чувство превосходства и доминирования над ситуацией.       Вручая бокал, девушка решила, что ей стоит узнать о нём больше, прежде чем споить его, не предупредив о том, насколько быстро это вино давало в голову, даже будучи разбавленным. Всё-таки голос его был так сладок для ушей, что поворковать с ним о его жизни стало её новой мечтой.       – Не пей так быстро, делай маленькие глотки, иначе быстро опьянеешь. Ты же не хочешь казаться законченным пьяницей в глазах своей Госпожи? – спросила она, ожидая ответа.       – Не хочу, моя Светлость, – последнее слово он протянул так, что казалось, будто она –смысл его существования.       А ведь так и есть.       Не мог он без её присутствия, сам к ней прикипел. Жаждал каждой встречи.       Упивался одной только мыслью о том, каким он может быть в её глазах. Не просто шутом при дворце, который пляшет и смешит, а мужчиной, чьё лицо она увидела всего раз, на мгновение, и который заставляет её испытывать ярое возбуждение, одержимость и желание оставить его только себе любой ценой.       Разве может обычный убогий человек быть столь ценным просто так?       Точно нет.       А он может.       – Ты откуда родом? Как зовут тебя? – спросила новоиспечённая правительница, придвигаясь к нему чуть ближе, чтобы сильнее чувствовать его запах.       – Я из пригорода, – ответил он коротко, решив, что наконец-то пришёл его час раскрыть все свои тайны. Но он не так прост. Ему хочется поиграть с терпением своей Госпожи. Узнать, на сколько её хватит, прежде чем он сорвётся и покажет истинные намерения в её сторону.       – А имя?       – Амен, Ваше Величество, – сказал он, чуть приподнимая шляпу и полностью открывая вид на нос, но всё еще скрывая глаза.       Она заливалась краской каждый раз, когда он звал её госпожой, когда водил рукой у шляпы, но не снимал её. Он открыто занимался баловством перед ней, и прекращать это она не хотела. Погрязнуть в его играх хотелось сейчас очень сильно. Ощутить на себе его характер, передать ему власть над собой, когда они только вдвоём.       – Ты почему шутом стал? Имя такое статное, древнеегипетского происхождения, а вызвался людей веселить.       – Я сирота, потерял родителей рано, рос в местном приюте, здесь, в столице. А после, найти работу себе не смог. Как бы ни старался – везде гнали из-за того, как выгляжу, – вспоминать это было больно, тягости прошлого всё ещё не покинули его душу до конца, но он не мог отказать воле своей Госпожи, такова его участь.       Хотя он знал, что покарать за молчание она бы его не смогла, пусть это и полагается по законам. С ним Эвтида не могла бы быть такой, не позволила бы себе дать добро отпороть его за провинность, но не мог он себе позволить проявлять неуважение, не место его играм при таких разговорах.       – Тогда в шуты подался, веселил тех, кто ниже правил, а после надоело, и пытался сбежать, притащили меня и уговаривали к Вам, моя Светлость, идти. Говорили, отборы страшные были, строгие, но меня даже не спрашивали ни о чём. Только рассказали, что можно делать, а что нельзя, и к Вам в покои протолкнули, я даже постучать как полагается не смог.       Королеве слушать подробности нравилось, только от одного его голоса внизу живота что-то предательски ныло, вино давало в голову, и она даже не скрывала смущения, слушала, слегка приоткрыв рот, и жалела о том, что напомнила Амену о его бедах прошлых.       – А сейчас я тут, – сказал он, улыбнувшись, – у меня лучшие покои рядом с Вашими, достаточно монет, чтобы кормить себя, да они и не нужны мне, только на костюмы для Вашего настроения трачу почаще. Я, если бы мог, даже не брал бы их, да только есть надо что-то. Вы дали мне надежду на лучшее.       Он заметил, как Эвтида увлеченно его слушает, и специально добавлял в свою речь нотки игривости, сексуальности. Голос не выдавливал, не пытался казаться кем-то другим, просто делал так, чтобы щёки Госпожи с каждым разом становились всё румянее и румянее.       Благодарил её так же игриво, с заметной лаской.       А девушка уже не могла сдерживаться: улыбалась, смущалась, пьянела с каждым глотком всё больше. Провели они за разговорами долгое время, болтали обо всём, а ей уже хотелось чего-то нового. Больше всего – чтобы он стянул с себя чёртову шляпу. Показал свои белоснежные волосы вновь, дал взглянуть поближе на яркие серые глаза, совсем неестественные в сравнении с обычными людскими.       Он много говорил, ликуя от её реакции, ярких эмоций и жестикуляции. Замечал, как она сокращает между ними расстояние и оказывается ближе с каждым поданным бокалом, а когда она подаёт последний, немного дрожащей рукой, между ними остаётся слишком мало пространства. Ему так хотелось отдаться ей первым, стать самым послушным пёсиком, исполнить все желания, но поиграться с её терпением хотелось намного больше, чем поспешить.       – Милая Госпожа, Вам нехорошо? – спросил шут, склоняя голову, будто не понимая, отчего у неё такое красное лицо, и почему её взгляд кажется таким томным.       Она погрязла в своих желаниях настолько, что не заметила, как совсем отпустила своё самообладание. Стала перед ним той, кого скрывала от пристального взгляда, чувствующегося даже через шляпу. Она понимала, как устроена маска, ведь шов по шляпе был выше, а значит, ткань, закрывающая лицо была другой, позволяющей видеть, пусть и не очень хорошо.       Она переспросила ещё раз, но уже не слышала его. За окном красовалась яркая луна, была уже точно середина ночи, а она всё ещё не взяла себя в руки и не сделала то, о чём мечтала долгий и мучительный год. Рука сама потянулась к ткани на лице, но он коснулся её руки и аккуратно убрал её, держа за запястье и улыбаясь.       – Королеве не позволено видеть лицо своего шута по закону монарха, – опередил он её негодование, заставляя слегка протрезветь и вспомнить, кем она является.       – Такова моя воля, это приказ, – умоляюще произнесла Эвтида, укладывая руки на корональное платье. – Нет с нами больше монарха, я – новый закон.       – Какова должна быть воля моей Госпожи, когда она не приказывает сделать это шуту, а протягивает руки к его убогому лицу? – спрашивает он, пытаясь как можно сильнее надавить на статус, чтобы она наконец-то взорвалась.       И у него получается. Она в возмущении приоткрывает рот, желая что-то сказать, но быстро прикрывает его обратно. Задумывается, стоит ли возразить, ведь она может спугнуть его, и весь её план оборвется, когда она почти во власти своего накипевшего желания.       – Такова, – быстро произносит она, а после кладет руку ему на затылок, тянется к нему сама и вовлекает в поцелуй, не сумев сдержать порыв.       Она знала, что порывом это можно считать только формально. Ведь это самые скрытые её желания, которые хотелось исполнить настолько много раз, что на пальцах сосчитать было бы невозможно. Она мечтала об этом, когда касалась себя сама, представляя шута за стеной мирно спящим, без дурацкой шляпы, которую она так яростно ненавидела всё это время.       Целовала его жадно, повалив на кровать, а затем села сверху и стала трогать его пресс –рельефный и слишком сексуальный, чтобы позволить себе пройти мимо. Он охотно отвечал, позволял ей вести, удивлялся, как хорошо она умеет целоваться, водил кончиками пальцев с грустью, ведь не мог до конца почувствовать нежность её кожи сквозь ткань.       Она убрала одну руку, завела за спину и, словно услышав его, стянула одну перчатку, а после проделала ту же махинацию, чтобы одолеть и вторую преграду. Пальцы коснулись кожи, и появилось ощущение, словно спина плавится. Эвтида тихо простонала в поцелуй, ощущая победу. Она не отрывалась от его губ ни на секунду, не могла позволить себе отстраниться, ведь было так сладко и вкусно, что её бельё промокло полностью.       – Развяжи, – выпалила она так возбуждённо, что сердце Амена пропустило несколько ударов, пока он развязывал бант на корсете.       Он принялся исполнять приказ, и от такого развития событий его член встал, затвердел, но, чтобы она целиком почувствовала его естество, нужно было одолеть не только шнуровку, но и последующие слои пышного платья. Амен стянул его с плеч и спустил так низко, насколько хватило сил, а затем обхватил ладонями совершенно голую грудь. Взвыл в поцелуй от того, как сильно ему хотелось увидеть её. Подтянутую, упругую, с затвердевшими сосками, которыми он бережно играл, целуя ненасытную Госпожу.       Она и вправду не могла насытиться поцелуем, губы ныли и болели от того, как сильно они терлись ими друг о друга. Шут в порыве страсти успел прокусить её губу, отчего во рту какое-то время ощущался привкус металла. Всё это было завораживающе, и опьяняюще не хуже любого дорогущего вина. Эвтида сладко постанывала в губы парню, ощущая, как он крутит пальцами её соски.       Внезапно она подрывается с места, быстро стаскивая с себя всё, что на ней было, оставляя лишь промокшее белье. Вновь наседает сверху, потираясь о его член, и ощущает, каким твердым он стал за время их слияния. Улыбается, выгибаясь в спине, демонстрирует ему свою точеную фигуру: тонкую талию и невероятной красоты грудь.       Позволяет шуту целовать шею, облизывать, слегка прикусывать, чтобы не оставить никаких следов, которые достаточно сложно перекрыть. Она позволяет ему вобрать губами один сосок, теребить его языком, срываясь на более громкие стоны, гладит его по голове, иногда оттягивая ткань, но когда слышит неодобрительные звуки, прекращает.       Он руками обводит очертания её талии, сжимает упругие бедра, ощущая, как промокли его брюки, и ликует. Она сорвалась, а он одержал победу, выбив из неё честность, позволив исполнить желание и насладиться им сполна. Оставил отметину, фиолетово-багровую, собственническую, чтобы не было видно, но он сам при этом знал, что она только его и ничья больше.       Перевернул её на кровать, уложил на спину и рывком стянул с неё оставшееся тряпьё. Широко развёл ноги и юркнул между них, оставляя на губах Эвтиды размазанный поцелуй. Принялся целовать живот, прикусывать тазобедренные костяшки. Не мог не гордиться собой, слыша её восхитительные стоны.       Спустился ниже, принялся рассматривать её красоту, постоянно скрывающуюся за слоями одеяний.       Была бы его воля, ходила бы голая.       Такая фигура должна мельтешить перед его глазами всю жизнь, чтобы не он забывал, как овладел ей, какие ласки доставлял собственными губами. Провёл по внутренней стороне бедра, а когда та задрожала, мазнул большим пальцем от лона к самому клитору и, успешно найдя его, стал нежно очерчивать круговыми движениями.       Впервые он видел женщину настолько мокрой и желающей его там. Дразнил её, сменяя темп с быстрого на более медленный, иногда и вовсе останавливался, а когда слышал обиженные вздохи, продолжал. И так по кругу, пока она снова не начнёт умолять его продолжить.       – Госпожа, – протянул он после поцелуя в лобок, – Вам нравится то, что я делаю?       Он знал, как тяжело разговаривать в таком состоянии, но ему так хотелось услышать, как она будет стараться ответить, несмотря ни на что. Хотелось услышать мольбу, чтобы в постели доминировал он, и это чувствовалось не только ощущениями, но и поведением Эвтиды.       – Амен, – всхлипывая, произнесла она, – не мучай… – с её губ сорвался гортанный стон, а дыхание окончательно сбилось, – меня... Мне очень нравится.       – Ох, моя Светлость, попросите меня хорошо, – с издёвкой произнёс он, – иначе я не смогу доставить Вам удовольствия в достаточном количестве.       Эвтида ахнула от такой наглости, знала, что он хитрее, чем может казаться, но чтобы настолько – даже не думала. Она не могла собраться с мыслями. Его темп заставлял её забывать даже о том, как разговаривать, не то что умолять. Подчиниться впервые за такое долгое время было бы чем-то постыдным, если бы не ситуация, в которой она находилась сейчас.       – Мой… – вновь послышался стон, а спина выгнулась от таких мук, – Амен, умоляю, сделай с этим что-то… Я не могу больше ждать.       Зелёный флаг был в руках шута, и вместо того, чтобы продолжить ублажать Госпожу руками, он прильнул губами к промежности, собирая смазку и разнося её по всему периметру. Язык бессовестно кружил по клитору, отчего Эвтиде сорвало крышу. Она стала выстанывать его имя, не переживая о том, что кто-то может услышать, чем они занимаются среди ночи.       Тело извивалось под умелым языком шута, разум плавился словно его обливает лавой, живот находился в таком напряжении, что казалось, вот-вот начнет ныть. Но ныла лишь она от того, как профессионально он доводил её до пика. Хотела было ухватиться за его голову, как ощутила пальцы, водящие по входу, откуда сочилась ее природная смазка.       А когда оба пальца вошли без особых усилий и стали сгибаться внутри, она закусила собственную руку, пытаясь хоть как-то удержать прорезавшийся голосок. То, что она ощущала, казалось невероятным. Никогда прежде с бывшим мужем она не чувствовала такого. Он и не пытался доставить ей ласки, лишь делал так, чтобы ему было приятно. Пусть и клялся в любви, но не было этого видно ни в одном проявлении.       – Амен, милый, не останавливайся, – вскрикивала она, когда тот перестал их сжимать, а стал входить и выходить от основания до упора, иногда размыкая пальцы внутри.       Комбо из языка и пальцев заставило её подпрыгивать на кровати, она больше не могла оставаться на месте, прикосновения становились всё более ощутимыми, почти болезненными; от них хотелось отпрянуть, но мозг не позволял сильно отодвигаться. Она выгнулась к нему, схватилась за шляпу так, как взяла бы его за волосы, и, не рассчитав силу, стянула её.       Серые глаза мгновенно уставились в её карие; в них были такие яркие проблески возбуждения, что на миг показалось, словно они светятся в темноте. Она распахнула глаза, раскрыла рот и мгновенно кончила. Её тело прерывисто дрожало, но она не хотела заканчивать.       Устало поднялась и утянула его за собой, стала стягивать с него костюм, но получилось избавиться только от верха. Она полностью осмотрела его голый торс, а Амен и не сопротивлялся. Возбуждался ещё больше, когда она водила по его полуобнажённому телу.       – Я очень хочу посмотреть на тебя полностью, – взвыла она, проводя указательным пальцем от пресса к пуговке на брюках. Потянулась за поцелуем, ощущая свой вкус на его губах, и стала пробираться под штаны, но тот схватил её руку и убрал.       – Успеете потрогать его вдоволь позже, а сейчас не время, – указал он, проводя пальцами по её волосам и убирая пряди за уши.       – Но как же? Он ведь такой твёрдый…       Её глаза засверкали от расстройства; шут на мгновение даже засомневался, но отступать всё же не намеревался. Уселся на кровать поудобнее к подушкам, расстёгивая ширинку. Затвердевший бугор, скрытый за ещё одной тканью, мгновенно приобрел ещё больший размер.       – Вашей руки, Госпожа, может быть недостаточно. Вы устали, поэтому на то я и шут, чтобы позволять смотреть на то, как я веселю свою любимую Эвтиду, – понял, что не добавил важное слово в их иерархии, и запнулся, но, кажется, девушке было так приятно это слышать, что она удобно расположилась перед ним на животе и стала дожидаться.       Амен понимал, что ему предстоит не сдерживать свои стоны, а показать себя во всей красе. Не пытаться имитировать, а забыть о том, в чём заключается его работа, и стать самим собой, позволив женщине, завладевшей его сердцем, познать, каким он может быть, когда думает о ней.       Когда его естество показалось в полной мере, Эвтида ахнула от таких размеров. Не то чтобы он был слишком длинным – точно в самый раз, но широким, отчего создавалось впечатление, будто он не сможет влезть в неё, когда дойдет до дела. Он накрыл его ладонью, а после, обхватив, стал медленно двигать вверх-вниз, прикрывая глаза.       Его томные вздохи были слишком сексуальны; Эвтида поняла, что вновь возбудилась и готова ко второму разу. Она не могла оторвать взгляда от его неторопливых движений, которые со временем переросли в быстрые. Навострила слух, когда он стал стонать громче, слегка выгибая спину. Его брови сводились к переносице, рот был приоткрыт. И она не могла не подняться с места.       Он непонимающе посмотрел на неё, когда она положила два пальца ему в рот, но облизал их, улыбнулся, обводя их извилисто и медленно, не переставая мастурбировать.       – Ты делал это, думая обо мне? – в надежде спросила королева.       – Да, – со вздохом произнес он, даже не дав себе секунды подумать. – Я делал это много раз, думая о Вас, моя драгоценная Эва.       Она, пока тот говорил, сместила его руку и обвила своими пальцами его член. Не стала медлить, делала как знала и видела, что ему явно нравится. Напрягала руку как могла, ускоряясь, пододвинулась ухом к его губам, чтобы слышать его лучше.       – Не сдерживайся, милый, – нежно прошептала она, – покажи своей Госпоже, каким послушным ты можешь быть.       И он всё же позволил себе сдаться.       Вцепился руками в подушки, стонал громко, направляя свои глаза-кристаллы прямо во вторые, напротив. Его взгляд был таким послушным, словно он Бишон Фризе, а не человек. Всё, что слышала Эва, было для неё райским наслаждением; она текла не переставая, и улыбалась, переняв возможность доминировать.       Он кончил с протяжным вздохом, слегка вздрогнул, и сперма залила ладонь и постель Госпожи. Но она ничуть не обозлилась на него, поцеловала и, вытерев руку о первое, что попалось, улеглась с ним рядом.       – Моей руки было недостаточно? – с издёвкой спросила она.       – Признаю, Ваше Высочество, был не прав.