Немного о прошлом

В комнате пахло канавой. И железом. И чем-то сладким — тем, что уже давно вышло из крови, но оставило после себя знак.

Я лежу на кровати в обуви. Кроссовки тяжелые, мокрые, они тянут меня вниз, будто земля уже начала забирать своё. Одежда прилипла к телу комками грязи и чужой злобы. Волосы — пакля, в которой застряли листья. Сутки? Двое? Время здесь не работает. Потолок белый. Очень белый. Больнично-белый. Я как-то пыталась обратиться в больницу. «Справляйся сама». Правильно. Куда нам, наркоманам, до их стерильных простыней.

Мать сказала:

«Справишься — останешься.

Нет — уходи».

У меня не получилось.

Поэтому я здесь. Или нигде. Помню осколки того, как бежала от них. Тех, в машине. Меня снова хотели убить? Или просто «наказать»? Да какая разница, когда уже мёртва внутри. Канава. Ледяная вода, которая будет почище меня. Их кулаки. Потом — тишина.

А теперь этот потолок.

В голове — не мысли. В голове — шорох. Словно кто-то перебирает старые плёнки с записью детства. Вот парк. Карусели. Они крутятся, и музыка механическая, и я маленькая, и мама улыбается — та мама, которая ещё не научилась выгонять. Мои любимые лошадки золотые. Солнце сквозь пыль.

Плёнка заедает

Теперь карусели серые. Деревянные лошадки с вырванными глазами. Вместо музыки — ветер в ржавых петлях. Хаос. Кабинки раскачиваются, как петли. Пусто. Где мама? Где все?

«Сдохнешь — мы тебя даже искать не будем»

А здесь, на кровати, я сжимаю край простыни. Я вся мокрая. Я не разувалась. Я не спала. Я просто лежу. И самое страшное — не те люди. Не ножи. Не инсульт, который свёл левую сторону в ледяную пустоту. Самое страшное — это ясность. Я вдруг понимаю, что мир пуст не потому, что я умираю. А потому что он всегда был таким. Но просто раньше я слышала музыку на каруселях, которую никто не играл. Осторожно, так, словно каждое движение может обрушить на меня небо, я поворачиваю голову к окну. Там — мой папа. Только он давно умер. Лет пять назад. --———

Полгода.

Именно столько длится распад,

если не дать ему имени.

Я сижу на подоконнике. На коленях чашка с остывшим чаем. За окном — город, которого я больше не знаю. Он стал акварелью без красок. Серый асфальт. Серое небо. Серые пальцы, прижатые к стеклу. Люди идут куда-то, где им, наверное, не серо. А я не иду. Я уже никуда не иду. Расставание с тем, кого я называла любовью, выскребло из меня что-то важное. Как будто внутри была карусель — та самая, детская, с золотыми лошадками и громкой механической музыкой, — а после его ухода её разобрали на винтики и продали на металлолом. Осталась только ржавая ось, которая торчит из земли и скрипит на ветру. Я пустая. Не грустная. Не злая. Пустая. И очень хочется, чтобы кто-нибудь заглянул в эту пустоту. Не для того чтобы её заполнить. А просто чтобы подтвердить: «Там, внутри, ещё кто-то есть. Ты ещё здесь».

Он появился случайно.

«Такие совпадения не случайны», — скажет он потом. И я поверю. Потому что очень хочется верить во что угодно, кроме того, что мир останется серым навсегда.

Теплый человек..

Сначала я просто заметила его взгляд. Не навязчивый, не хищный. Просто… заинтересованный. Как будто он увидел на пустыре цветок и удивился: «Откуда ты здесь?» Он подошёл сам. Не помню, что сказал. Кажется, что-то про погоду. Или про то, что у меня усталые глаза. Я не привыкла к такому вниманию. Последние полгода я была стеклом — меня видели насквозь и проходили мимо. А он остановился. — Ты как будто ищешь что-то, — сказал он в нашу третью встречу. Мы уже пили кофе в маленькой забегаловке, где пахло корицей и дешёвым табаком. — Или кого-то? — Саму себя, — ответила я и сама испугалась своей честности. Он не засмеялся. Не сказал «выбрось из головы». Он кивнул и сказал: «Я тоже искал. Долго. А потом нашёл способ». Тогда я не спросила — какой. Я просто вдохнула его присутствие, как сухой воздух перед грозой. Он пах горьким и сладким одновременно. Он смеялся громко и часто — так, что чужие в очереди оборачивались и улыбались ему в ответ. Он трогал мои волосы медленно, словно они были чем-то драгоценным. Я не знала, что он употребляет. Он скрывал это умело — как дети прячут леденцы перед ужином. Карманы его куртки всегда были застёгнуты. Вечерами он вдруг становился говорливым или вдруг замолкал, но я списывала это на настроение. Люди же меняются, правда? У всех бывают странные вечера? Мне не хотелось в это вглядываться. Мне хотелось верить, что наконец-то рядом со мной кто-то тёплый.

Правда, был вечер, когда это всё сдвинулось.

Всё случилось в его квартире. Или в моей? В памяти — только тусклый свет настольной лампы и его лицо, подсвеченное снизу, как в детских страшилках, только не страшное. Спокойное. Помню, холодно там было, но не суть. Мы сидели на полу. Разговаривали. А потом просто молчали. Между нами была банка с оливками и поломанная приставка сони. Он курил одну сигарету за другой, а я смотрела на дым, как на что то красивое и любовалась. А потом он сказал: — Хочешь почувствовать себя лучше? По-настоящему. Не просто «пройдёт само». А так, чтобы мир перестал быть серым. Я замерла. Внутри меня что-то испуганно сжалось. А что-то другое — то, что устало ждать чуда, — раскрылось, как цветок на ускоренной съёмке. — Не бойся, — добавил он тихо. — Я рядом. Я не дам тебе ничего плохого. Он смотрел на меня. И в его взгляде не было маньяка с плаката «Скажи нет». В его взгляде было: «Я тебя понимаю. Я сам такой. Мы похожи. Позволь мне сделать тебе хорошо». Я поняла, в чем суть. Подозревала. — А тебе помогло? — спросила я шёпотом. — Мне — да, — сказал он. И это была правда. Только не вся. Он полез в карман куртки. Тот самый карман, который всегда был застёгнут. Я слышала шорох — бумажный, сухой. Потом щелчок зажигалки. Потом он протянул мне что-то маленькое, почти невесомое. Пахло резко и неприятно. — Просто попробуй, — сказал он. — Это не так страшно, как придумывают. Это как впервые покататься на взрослой карусели. Я посмотрела на его руку. На свои пальцы. На серый мир за окном, который только и выжидал, когда он станет наконец цветным. — Не надо, — шепнул кто-то внутри меня. Тот, кто потом напишет этот текст. Я протянула руку. …Действительно, как карусель! Первый раз был похож на то, как если бы давно забытый парк в Припяти вдруг ожил, как раньше. Сначала — толчок. Где-то в груди, под рёбрами, как будто кто-то включил мотор. Страх. Паника. Потом — тепло. Оно поднималось от живота к горлу, такое густое и ласковое, что я зажмурилась. Потом — цвета. Господи, цвета. Господи. Я не знала, что серый может превратиться в оранжевый, лиловый, бирюзовый, красный. Что обычная лампа на потолке способна светить, как маленькое солнце. Что его лицо — тёплое, внимательное — станет самым красивым, что я видела в жизни. — Видишь? — сказал он. — Я же говорил. Он смеялся. Я смеялась. Музыка из соседней комнаты казалась глубокой симфонией, написанной специально для нас. Я чувствовала своё тело — каждую клетку — и впервые за полгода мне не было больно быть внутри себя. «Вот оно, — подумала я. — Вот чего мне не хватало. Не человек. Не любовь. А это. Ключ. Лекарство. Дверь, за которой нет страха». Мы говорили. Обо всём и ни о чём. Я рассказывала ему про себя — всё, до самого дна. А он слушал и гладил меня по руке. Он не осуждал. Он кивал. Он был моим зеркалом, в котором я наконец увидела себя красивой, живой, настоящей. Я не знала тогда, что капкан захлопывается не с грохотом. Капкан захлопывается с шёпотом. С этим тёплым, ласковым шёпотом: «Тебе же лучше, правда? Тебе же хорошо. Оставайся здесь. Со мной. Навсегда». Утро.. А потом было утро. Черное утро. Я лежала на диване. Голова гудела, как внутри церковного колокола в праздник. Ненавижу. Рот был ватным. Так пить хотелось. Но рука — моя собственная рука — тянулась не к бутылке с водой. Она тянулась к его куртке. К тому самому карману. — Не сейчас, — сказал он спросонья. — Вечером. — Но мне… — Вечером, — повторил он жёстче. И тут же смягчился, увидев мои глаза. — Потерпи. Это нормально. Так бывает. Это просто… кайф прошел. Но мы повторим. Хорошо? Ты же не жалеешь? Я задумалась. Внутри что-то ёкнуло. Страх? Стыд? Или просто похмелье? — Нет, — сказала я. — Не жалею. Он улыбнулся. Погладил меня по голове. И отвернулся к стене. А я продолжала смотреть в сторону куртки и слушать, как внутри меня вместо радости вырастает что-то липкое, чёрное, с маленькими лапками. Это ещё не было ломкой. Это была уверенность: без этого я теперь не смогу. Он говорил мне, что даёт................. любовь и счастье. На самом деле он дал мне капкан. Просто в первый вечер он был украшен гирляндами