You Sit Next to Me Now

***

Питер позорно сбежал. Нет, серьезно, именно сбежал. Не просто шёл, а именно бежал. В тот момент, когда Уэйд наконец отпустил его, Питер просто смотрел на него несколько долгих секунд абсолютно ошарашенным взглядом, будто пытался понять, что вообще сейчас произошло. А потом развернулся и ушёл. Почти быстрым шагом. Ладно, очень быстрым. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались между собой, а лицо горело так сильно, что Питер был готов поклясться — это видно даже из космоса. Он не мог поверить в то, что это случилось. Это не могло произойти. Просто не могло. Уэйд Уилсон не мог зажать его в пустом коридоре и поцеловать так, будто умирал без этого последние полгода. А Питер, в свою очередь, не мог... Не мог ответить. — Господи... — Он резко остановился возле выхода из университета, проводя ладонями по лицу. Почему ему не было противно? Вот что пугало больше всего. Потому что должно было быть. Наверное. Логично же? Но вместо отвращения внутри всё до сих пор переворачивалось от воспоминания о чужих губах. О том, как Уэйд держал его за запястье. Как прижимал его ближе к себе, как... — Нет. Нет-нет-нет. — Питер резко тряхнул головой и почти сразу достал телефон. Ему срочно нужен был кто-то нормальный. Кто-то, кто поможет ему не сойти с ума и отрезвить мозг. Поэтому спустя сорок минут он уже сидел в комнате Мэри Джейн, нервно дёргая рукав толстовки, пока она с крайне подозрительным интересом смотрела на него поверх кружки чая. — Ты выглядишь так, будто случайно убил человека, — заметила она. — Всё хуже. — О, даже так? Питер молчал ещё секунд десять, собираясь с мыслями. А потом спешно выпалил: — Мы с Уилсоном поцеловались. Резкая тишина его очень напрягла. Казалось он умрёт прямо здесь. В чужой комнате. Мэри Джейн медленно поставила кружку на стол. А затем её лицо озарилось абсолютно неприлично довольной улыбкой. — О-о-о. — Нет, никаких «о-о-о»! — гневно потряс головой Паркер. — Ещё как «о-о-о». — ЭмДжей! — И как тебе? — Она уже откровенно сдерживала смех. Питер хотел быстро ответить, но завис. Потому что проблема была в том, что он не знал. Точнее — знал слишком хорошо, и именно это его пугало. — Я... не знаю, — пробормотал он наконец, отворачиваясь. — Питер Паркер. — Мэри Джейн прищурилась. — Что? — недоуменно выпалил он. — Ты сейчас выглядишь как человек, переживший экзистенциальный кризис. — Потому что это он и есть! — Ну да, конечно. — Она уселась поудобнее, подпирая щёку рукой. — Ладно, давай по-простому. — Ты уже меня пугаешь. — Паркера бросило в дрожь. — Представь Уэйда без одежды. Питер подавился воздухом. — ЧТО?! — Ну а что? Это самый быстрый способ всё понять. — поиграла бровями Джейн. — Как это поможет?! — Не попробуешь, не узнаешь. — хитро улыбнулась она. Питер тяжело зажмурился, явно собираясь отказаться снова. И именно в этот момент мозг, как назло, решил его предать. Потому что воображение сработало мгновенно. Слишком мгновенно. Уэйд после тренировок, его влажные волосы. Широкие плечи. Его руки, которыми он держал Питера несколько минут назад. ...О господи. — Нет. — Питер резко открыл глаза. Мэри Джейн уставилась на него пару секунд. А потом медленно расплылась в победной улыбке. — Да ты покраснел! — НЕ ПРАВДА. — Питер, у тебя сейчас лицо цвета помидора. — Здесь очень жарко... — Паркер пытался сменить тему. Но выходило откровенно плохо. — Ты ужасно врешь. — ответила ЭмДжей, — О боже, — она хлопнула ладонью по столу и расхохоталась. — Тебе понравилось! — Нет! — Он не успел даже обдумать, что именно ему понравилось, настолько быстро он пытался отрицать. Мэри Джейн смотрела на него с таким выражением лица, будто только что раскрыла величайшую тайну вселенной. А Питер впервые в жизни всерьёз задумался, можно ли умереть от стыда. — Ладно, — выдохнул он наконец, опуская руки. — Мы можем забыть, что это вообще произошло? ЭмДжей фыркнула и поднялась с кровати, явно находясь в слишком хорошем настроении. Она подошла к шкафу, задумчиво перебирая вещи, пока Питер наблюдал за ней с подозрением. Это никогда не заканчивалось ничем хорошим. — Что ты делаешь? — Собираюсь. — ...Куда? Она обернулась через плечо, улыбнувшись слишком хитро. — На соревнования. Питер застыл. — Нет. — Да. — ЭмДжей— — Питер, — перебила она его, доставая куртку, — ты только что пережил свой первый гей-кризис, поцеловался с Уэйдом Уилсоном и теперь собираешься делать вид, что ничего не произошло? — Именно. Это был отличный план, пока ты не вмешалась. Она тихо рассмеялась и бросила в него его же толстовку, валяющуюся рядом на кресле. — Я не пойду туда. — Питер автоматически поймал её, нахмурившись — Пойдёшь. — Нет. — Пойдёшь, потому что иначе ты проведёшь весь вечер, думая о нём дома. И вот это было уже слишком точным попаданием. Питер раздражённо отвёл взгляд, сильнее сжимая ткань толстовки в руках. ЭмДжей тем временем уже натягивала куртку, явно не оставляя ему ни единого шанса отказаться. — К тому же, — невинно добавила она, — я хочу посмотреть, как ваша баскетбольная звезда будет выглядеть после того, как поцеловала тебя. — Мы не обсуждаем это. — Поздно. Питер простонал себе под нос и всё-таки медленно поднялся с места. Внутри неприятно скручивалось волнение. Потому что он действительно не знал, как теперь смотреть Уэйду в глаза. И ещё меньше понимал, почему часть него всё равно хочет этого.

***

Стадион встретил их шумом, ярким светом прожекторов и громкой музыкой, от которой у Питера почти сразу заболела голова. Людей было слишком много. Кто-то кричал, смеялся, махал флагами университета, а ЭмДжей рядом выглядела так, будто пришла сюда исключительно ради шоу. Питер же уже начинал жалеть обо всех своих жизненных решениях. — Расслабься, — усмехнулась Мэри Джейн, толкая его плечом. — Ты выглядишь так, будто идёшь на казнь. — Потому что так и есть. Она только закатила глаза и потащила его выше по трибунам. Питер вообще не понимал баскетбол. Абсолютно. Для него это всегда выглядело как хаотичная беготня очень высоких людей за мячом. И раньше его это никогда особо не интересовало. Но стоило ему случайно поднять взгляд на площадку... Вот и всё. Потому что там был Уэйд. В спортивной форме университета, с растрёпанными волосами после разминки и этим невозможным количеством уверенности в каждом движении. Он что-то говорил своим сокомандникам, усмехался, лениво прокручивал мяч на пальцах — и выглядел при этом так естественно, так чертовски красиво, что у Питера буквально перехватило дыхание. О нет. Нет-нет. Это конец. Питер медленно опустился на сиденье, не сводя взгляда с площадки. Кажется... это действительно был гей-кризис. Потому что нормальные люди не замирают, глядя на то, как какой-то парень поправляет форму перед игрой. Нормальные люди не думают о чужих руках настолько часто. Нормальные люди не вспоминают поцелуй каждый раз, когда видят эти губы. — О боже, — тихо протянула рядом ЭмДжей. — Ты сейчас буквально пялишься. — Я не пялюсь. — Питер. — Я просто... смотрю. — Ага. С очень влюблённым лицом. Он резко отвернулся, чувствуя, как снова начинает гореть лицо. — Нет у меня никакого лица. Мэри Джейн уже откровенно смеялась, пока Питер пытался сделать вид, что невероятно заинтересован происходящим вокруг. Только вот проблема была в том, что всё вокруг действительно вдруг стало... интересным. Потому что Уэйд на площадке был совершенно другим. Живым, таким до безумия настоящим. Собранным и сосредоточенным, увлечённым игрой. Он двигался быстро и уверенно, постоянно что-то выкрикивал своей команде, смеялся, толкался с соперниками и выглядел при этом так, будто находился именно там, где должен быть. И, господи, это было великолепно. Питер никогда бы не признался в этом вслух. Никогда. Но смотреть на Уэйда оказалось до смешного приятно. А потом Уэйд внезапно поднял голову. Их взгляды встретились. Прямо как в молодежных американских сериалах про подростков и любовь. Сердце Питера мгновенно ухнуло куда-то вниз. Потому что Уэйд замер буквально на секунду, с потом очень медленно и самодовольно ухмыльнулся. Той самой улыбкой, такой, от которой у Питера начинались проблемы. — О нет, — обречённо пробормотал он, закрывая лицо руками. ЭмДжей рядом чуть не умерла от смеха. *** После игры Питер совершил, вероятно, худшую ошибку в своей жизни. Он сам пошёл искать Уэйда. Сам! Без угроз и без принуждения. Без того, чтобы Уилсон буквально свалился ему на голову посреди коридора. И осознание этого пришло слишком поздно — примерно в тот момент, когда Питер уже стоял возле раздевалки баскетбольной команды, нервно сжимая рукава толстовки. Внутри было шумно: чужой смех, разговоры, звук падающих спортивных сумок. Питер уже почти решил, что идея была ужасной, когда дверь внезапно открылась. Уэйд замер на пороге. Влажные после душа волосы, чёрная спортивная кофта поверх формы и всё та же самодовольная ухмылка, которая мгновенно стала шире. — О-о-о, — протянул он. — Паркер сам пришёл ко мне? Планета завтра существует последний день. — Заткнись. — Не-а. Мне слишком интересно. Питер раздражённо закатил глаза, но уйти почему-то не смог. Уэйд несколько секунд просто смотрел на него. Слишком внимательно. А потом медленно шагнул ближе. — Неужели малыш перестал бояться меня? — Я тебя не боюсь. — Правда? Тогда почему у тебя лицо такое, будто ты сейчас либо ударишь меня, либо поцелуешь? Питер моментально вспыхнул: — Уилсон— — Пойдём. — Что? Но Уэйд уже схватил его за запястье и потащил дальше по коридору, подальше от раздевалки и лишних глаз. — Эй! — Расслабься, Паркер. Я тебя не убиваю. Пока что. — Очень смешно. Они остановились где-то возле пустого технического прохода, где было тихо и почти никого не было слышно. Питер тут же выдернул руку: — Ты вообще нормальный? — Не особо. Но тебе вроде нравится. — С чего ты— — Ты пришёл ко мне после игры. Сам и я тебя не просил. — улыбнулся и сказал это Уэйд. И вот тут Питер действительно завис. Потому что... чёрт. Уэйд заметил это мгновенно и тихо усмехнулся, делая ещё шаг ближе. Теперь он находился слишком близко. — Так зачем пришёл, Паркер? — Я... — Питер открыл рот — и тут же понял, что понятия не имеет, что собирался сказать изначально. Это было ужасно. Уэйд смотрел на него с таким видом, будто уже всё понял. И именно это бесило сильнее всего. — Ты невозможен, — пробормотал Питер. — Зато красивый. — Самовлюблённый придурок. — А ты всё ещё не оттолкнул меня. Воздух между ними снова стал каким-то слишком тяжёлым. Питер чувствовал, как сердце начинает колотиться быстрее, стоило Уэйду наклониться чуть ближе. — Давай сыграем? — вдруг тихо произнёс Уилсон. — Начало уже не внушает мне доверия.. — также тихо ответил Паркер. — Если сейчас, я поцелую тебя и ты издашь хотя бы один звук — идёшь со мной на свидание. Питер уставился на него так, будто тот окончательно сошёл с ума. — Ты больной. — А если нет, — невозмутимо продолжил Уэйд, — я выполню любое твоё желание. — Любое? — В пределах закона. Наверное. Питер нервно усмехнулся. Это была плохая идея. Очень плохая. Поэтому, конечно же, он сказал: — Ладно. Уэйд замер буквально на секунду, явно не ожидая, что тот согласится так быстро. А потом улыбнулся. Очень медленно и опасно. — О, Паркер... ты сейчас сам себя закопал. — Просто заткнись уже. И Уэйд действительно заткнулся. Потому что в следующую секунду снова поцеловал его. Сильнее, чем в прошлый раз. Увереннее. Будто теперь уже точно знал, что Питер не сбежит сразу. Одной рукой он притянул его ближе за талию, не оставляя ни малейшего расстояния между ними, а второй коснулся его шеи, заставляя Питера едва заметно вздрогнуть. Это было слишком. Слишком горячо и близко. Слишком хорошо, чтобы быть реальностью. И хуже всего было то, что Питер снова отвечал почти сразу. Потому что ему нравилось. Господи, ему реально нравилось. Когда Уэйд углубил поцелуй, Питер тихо выдохнул ему прямо в губы, чувствуя, как внутри всё окончательно плавится. Мысли путались. Оставалось только чужое дыхание, горячие руки и это ужасное чувство эйфории, от которого кружилась голова. А потом Уэйд слегка прикусил его нижнюю губу. И Питер предательски издал тихий звук прямо в поцелуй. О нет. Уэйд тут же довольно усмехнулся ему в губы, явно всё услышав. Это только сильнее сбило Питера с мыслей. Потому что вместо стыда внутри почему-то стало ещё жарче. — Ты проиграл, малыш, — хрипло пробормотал Уэйд между поцелуями. И Питер ненавидел то, насколько сильно ему понравилось, как это прозвучало. И, кажется, Уэйд прекрасно это видел. Он всё ещё стоял слишком близко, лениво удерживая Питера за талию, пока тот пытался восстановить дыхание и сделать вид, что мир только что не перевернулся окончательно. Получалось ужасно. — Ты жульничал, — пробормотал Питер, всё ещё избегая смотреть ему прямо в глаза. Уэйд тихо усмехнулся. — Нет, малыш. Я просто слишком хорош. — Самоуверенный придурок. — Но теперь ты идёшь со мной на свидание. Питер уже открыл рот, чтобы возмутиться, но где-то в конце коридора внезапно послышались громкие голоса и чей-то смех. — УИЛСОН! — Ты где там сдох?! Уэйд тяжело вздохнул, ненадолго уткнувшись лбом Питеру в плечо. — Боже, как же не вовремя. Питер нервно усмехнулся, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то под рёбрами. Это всё ощущалось слишком странно. Ещё пару недель назад он искренне считал Уэйда Уилсона главным раздражителем своей жизни. А сейчас стоял с горящими щеками после второго поцелуя и пытался не думать о том, что ему хотелось ещё. Это уже была катастрофа. Уэйд медленно отстранился, но далеко всё равно не ушёл. Смотрел как-то непривычно мягко, без своих обычных тупых шуточек каждые пять секунд. И именно это почему-то смущало сильнее всего. — Мне нужно идти, — наконец пробормотал он, кивая куда-то в сторону раздевалок. — Иначе эти идиоты начнут искать меня с собаками. — Какая трагедия. — О, ревнуешь меня к команде? — Уилсон. — Ладно-ладно. Он снова улыбнулся — уже привычно нагло, будто только что не целовал Питера так, что у того до сих пор подкашивались ноги. А потом неожиданно легко ткнул его пальцем в лоб. — Даже не думай сбегать от меня снова. — Я и не— — Сбежал после первого поцелуя? — Это было стратегическое отступление. — Конечно, сладкий. Питер закатил глаза, но на этот раз без привычного раздражения. Скорее... смущённо. И это было ещё хуже. Уэйд явно заметил это тоже, потому что его ухмылка стала шире. — Мы потом всё обсудим, ладно? Нормально. Без твоих попыток сделать вид, что ничего не произошло. От этих слов внутри снова неприятно перевернулось. Потому что обсудить действительно придётся. И поцелуи, и их свидание. И то, почему Питеру, кажется, слишком сильно нравится целоваться с Уэйдом Уилсоном. — Ага, — только и смог тихо ответить он. Уэйд ещё пару секунд смотрел на него, будто тоже не особо хотел уходить. А потом всё-таки отступил назад. — Не скучай без меня. — Обойдусь. — Врёшь. И, прежде чем Питер придумал очередной ответ, Уэйд уже развернулся и побежал обратно к своей команде, где его почти сразу встретили громкие крики и чужие хлопки по плечам. Питер остался стоять в пустом коридоре один. С растрёпанными мыслями, горящим лицом. И абсолютно ужасным осознанием того, что он только что добровольно согласился на свидание с Уэйдом Уилсоном. Паркер даже не подозревал, что это последний раз когда он видит Уилсона. *** Несколько дней прошли подозрительно спокойно. Сначала Питер даже не обратил на это внимания. Университет жил своей обычной жизнью: лекции, лабораторные работы, шумные коридоры и бесконечные дедлайны. Всё было как всегда. Кроме одной детали, Уэйд Уилсон исчез. Питер заметил это только на третий день. Сначала не было привычных комментариев за спиной. Потом никто не пытался выхватить его конспекты. Никто не писал идиотские сообщения поздно ночью и не появлялся возле аудитории без приглашения. Тишина. Слишком непривычная. Поймав себя на том, что уже второй раз за день машинально ищет взглядом знакомую фигуру среди студентов, Питер раздражённо захлопнул учебник. Это ненормально, совершенно ненормально. Он не обязан следить за Уэйдом. Не обязан переживать. И уж точно не обязан сейчас идти через половину университета к его компании. Но именно этим он и занимался. Компания Уэйда оккупировала несколько диванов возле спортивного корпуса. Ребята о чём-то громко спорили, пока Питер не остановился рядом. Разговор тут же стих. — Ого, — протянул один из баскетболистов. — Паркер. — Где Уилсон? Несколько человек удивлённо переглянулись. — А тебе зачем? — усмехнулся другой. — Да так. — "Да так" не считается. Питер уже начинал жалеть, что вообще подошёл. — Просто давно его не видел. — И? — И ничего. — Тогда зачем спрашиваешь? Питер открыл рот, собираясь ответить что-нибудь колкое. Но вместо этого неожиданно для самого себя сказал: — Я переживаю. Тишина, абсолютная. Один из парней даже подавился кофе. — Ты... что? Питер мгновенно пожалел о сказанном. — Ну... немного. — Паркер, ты сейчас серьёзно? — Господи, забудьте. — Да ты влюбился, что ли? — Что?! Нет! — Тогда почему переживаешь? — Потому что человек пропал на несколько дней! — Обычно тебя это только радовало. Питер не нашёлся что ответить. Парни переглянулись ещё раз. На этот раз уже без шуток. — Его отец забрал. Улыбки моментально исчезли. — После игры. — И всё? — нахмурился Питер. — И всё. — Он не отвечает на сообщения. — Уже четвёртый день. Что-то неприятно кольнуло под рёбрами. — Ясно. — Паркер. Он обернулся. — Если он появится раньше нас, скажи ему, что тренер его ищет. Питер только кивнул и быстро ушёл. Через час он уже сидел напротив Мэри Джейн в небольшой кофейне возле университета. — Его забрал отец, — закончил он рассказ. ЭмДжей медленно поставила кружку на стол. — Чёрт. — Что? Она несколько секунд молчала. — Питер... ты вообще знаешь, какой у Уэйда отец? — Ну... слышал, что они не ладят. — Не ладят — это очень мягкая формулировка. — Мэри Джейн нервно усмехнулась. — В смысле? — В смысле, весь спортивный корпус знает, что Уэйд ненавидит возвращаться домой. Питер нахмурился. — Почему? — Потому что его отец — тот ещё ублюдок. Она отвела взгляд в окно. — Никто не знает подробностей. Но однажды Уэйд пришёл на тренировку с разбитой губой и сказал, что упал с лестницы. — И? — И все прекрасно понимали, что это ложь. Питер почувствовал, как внутри становится холодно. — Ты думаешь... — Я думаю, что если его действительно забрали домой на несколько дней, то Уэйду сейчас очень паршиво. — Она внимательно посмотрела на него. — Очень паршиво. Питер опустил взгляд на стол. В голове внезапно всплыло лицо Уэйда после соревнований. Его улыбка. Его обещание поговорить позже. "Мы потом всё обсудим, ладно?", — А потом он просто исчез. И впервые за долгое время Питер почувствовал не раздражение. Страх. *** Празднование победы закончилось далеко за полночь. Команда постепенно расходилась по домам. Кто-то всё ещё смеялся, обсуждая игру, кто-то строил планы на выходные. Уэйд стоял возле парковки спортивного комплекса, закинув сумку на плечо. Настроение было подозрительно хорошим. Они выиграли. Питер пришёл на соревнования, Питер сам нашёл его после игры. Питер согласился на свидание. Если честно, последние несколько часов ощущались каким-то очень странным сном. Уэйд уже собирался вызвать такси, когда заметил знакомую машину. Улыбка мгновенно исчезла. Чёрный внедорожник стоял у тротуара. — Чёрт... Дверь открылась. Из машины вышел высокий мужчина лет пятидесяти. Отец. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Всё хорошее настроение умерло моментально. — Неплохо справился сегодня, сынок, — спокойно произнёс мужчина. Уэйд ничего не ответил. Руки сами собой сжались в кулаки. — Чего тебе надо? — Разве отец не может поздравить сына с победой? — Нет. Мужчина усмехнулся. Такой знакомой усмешкой. От которой Уэйду всегда хотелось либо сбежать, либо ударить кого-нибудь. — Поедешь домой со мной. Не вопрос, а утверждение. Уэйд коротко рассмеялся. — Нет. — Уэйд. — Я сказал нет. — Не заставляй меня повторять дважды. — А я не собираюсь никуда ехать. На несколько секунд повисла тишина. Потом задняя дверь машины открылась. И Уэйд почувствовал, как внутри всё провалилось. Потому что из салона вышли ещё двое мужчин. Он даже не заметил их раньше. Конечно. Отец никогда не приезжал один. — Серьёзно? — устало спросил Уэйд. — Ты привёз охрану? — Я знал, что ты начнёшь упрямиться. — Мне двадцать лет. — И? — Ты не можешь просто похищать меня посреди улицы. — Могу. — Это буквально незаконно. — Попробуй потом пожаловаться. Один из мужчин подошёл ближе. Уэйд автоматически сделал шаг назад. Сердце уже колотилось где-то в горле. Он ненавидел это чувство. Ненавидел чувствовать себя снова тем самым подростком, который не мог ничего изменить. — Нет. — Да. — Пошёл ты. Отец только тяжело вздохнул. — Заберите его. — Не смейте... — Договорить ему не дали. Один из мужчин схватил его за руку. Уэйд резко дёрнулся. — Убери руки! Второй уже перехватил его за плечо. Сумка упала на асфальт. Кто-то из проходящих студентов начал оглядываться, но никто не вмешался. Со стороны всё выглядело почти нормально. Сын спорит с отцом. Ничего особенного. Только вот Уэйд знал, чем всё закончится. Всегда заканчивалось одинаково. — Отпустите меня! — Хватит устраивать сцену. — Да пошёл ты! Его буквально затолкнули на заднее сиденье. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Машина тронулась с места. Уэйд отвернулся к окну. Он смотрел на удаляющийся спортивный комплекс и чувствовал только одно. Страх. Потому что прекрасно понимал: если отец приехал лично, значит произошло что-то очень плохое. Очень плохое. *** Дом выглядел точно так же, как его помнил Уэйд. Те же стены, те же окна. Тот же запах старого дерева и дорогого одеколона, который Уэйд ненавидел с самого детства. Ничего не изменилось. Кроме него самого, по крайней мере, ему так казалось. Когда его буквально втолкнули внутрь, он ещё пытался спорить. Требовал объяснений. Спрашивал, какого чёрта происходит. Но отец только молча поднялся на второй этаж. Словно всё было абсолютно нормально. И двадцатилетних сыновей каждый день силой забирают из университета. — Ты можешь хотя бы объяснить, зачем я здесь? Никакого ответа. — Серьёзно? Отец наконец остановился возле одной из дверей. Старой и такой до боли знакомой. Уэйд почувствовал, как внутри всё похолодело. Нет. Только не эта комната. Только не снова. — Нет. Отец открыл дверь. — Заходи. — Я никуда не пойду. — Заходи. Уэйд отступил назад. Именно тогда один из мужчин снова схватил его за плечо. Через секунду дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. И наступила тишина. Та самая из детства. Уэйд стоял посреди комнаты и смотрел на дверь. Несколько секунд. Потом минуту. Потом ещё одну. Будто ждал, что сейчас кто-то откроет её и скажет, что это идиотская шутка. Но никто не пришёл. Никто. Он медленно огляделся: кровать, шкаф, стол. Комната почти не изменилась за все эти годы. Словно ждала его возвращения. Уэйд резко отвернулся. Нет. Он больше не ребёнок, но сердце всё равно колотилось так, будто ему снова десять. Будто он снова сидит здесь один. Слушает шаги за дверью. Ждёт и боится, как раньше. Несколько часов спустя дверь открылась. Отец вошёл один. Уэйд моментально поднялся. — Что тебе нужно? И лишь тишина в ответ. — Почему я здесь? Тишина. — Ты издеваешься? Отец подошёл ближе. И впервые за весь день посмотрел ему прямо в глаза. — Ты забыл своё место. — Что? — Уэйд нахмурился. — Университет. — При чём тут университет? — никак не мог понять своего отца Уилсон. — Спорт. — Что не так со спортом? — Ты начал думать, что можешь жить самостоятельно. Теперь Уэйд окончательно перестал понимать происходящее. — Потому что могу. Отец усмехнулся. И от этой усмешки стало по-настоящему страшно. Потому что Уэйд помнил её. Она всегда появлялась перед чем-то плохим. Когда дверь закрылась снова, вопросов стало только больше. Ответов не было, вообще никаких. Прошёл день, за ним второй. Телефон забрали, связи не было. Время постепенно превращалось в вязкую кашу. Уэйд перестал понимать, сколько часов прошло. Что происходит в университете. Появлялся ли Питер на занятиях. Вспоминал ли вообще о нём. Иногда он сидел возле окна и смотрел на дорогу. Иногда часами ходил из угла в угол. Иногда просто лежал на кровати, глядя в потолок. И всё чаще ловил себя на мысли, что снова чувствует себя ребёнком. Тем самым испуганным мальчишкой, который когда-то мечтал только об одном: сбежать отсюда навсегда. И впервые за много лет эта мысль вернулась снова. Не переждать, не перетерпеть, не подчиниться отцу. Сбежать, любой ценой. Ночь наступила незаметно. Уэйд сидел на полу возле кровати, прислонившись затылком к стене.

***

Время тянулось бесконечно. А отец всё так же появлялся раз в день, будто проверяя, не сломался ли ещё его сын окончательно. Самое мерзкое заключалось в том, что Уэйд до сих пор не понимал причины. За что? Что он сделал? Почему снова оказался здесь? Словно ему снова пятнадцать. Словно последние годы свободы были просто ошибкой. Он устало прикрыл глаза. Перед ними почти сразу возникло другое воспоминание. Первый побег, ему тогда было шестнадцать. Он копил деньги несколько месяцев. Продумывал маршрут и собирал вещи. Верил, что получится. Получилось, на целых два дня. Потом его нашли. Отец лично приехал за ним, Уэйд до сих пор помнил тот вечер. Помнил собственный ужас и боль. Помнил, как потом неделями прятал синяки под длинными рукавами и придумывал новые идиотские истории для окружающих. “Упал.” “Неудачно столкнулся.” “На тренировке получил.” Ложь. Сплошная ложь. После этого он больше не пытался сбежать.

***

На седьмой день Уэйд перестал узнавать себя. Он проснулся ещё до рассвета, но не спешил открывать глаза: в первые секунды после сна ещё можно было притвориться, что он у себя в квартире. Почти удавалось уловить запах стирального порошка, шум машин за окном, представить будильник, университет, тренировку и привычные идиотские шутки, которыми он неизменно доводил Питера до белого каления. Стоило открыть глаза — и потолок снова оказывался чужим. Хотя нет, слишком знакомым. Он разглядывал его сотни раз ещё ребёнком. Знал каждую трещину на побелке, каждое пятно, облупившийся кусок краски у изголовья и неровный угол, где когда-то висела старая лампа. Лежал здесь и считал их, чтобы отвлечься от криков за дверью. Тогда ему казалось: если запомнить потолок достаточно хорошо, страх станет тише. Не стал. Просто научился жить рядом с ним. Уэйд медленно сел на кровати. Всё тело отозвалось тупой болью: затекла шея, ныли рёбра, а на запястьях под рукавами саднили свежие следы от того, как он всю ночь сжимал кулаки, будто это могло хоть что-то изменить. Боль уже перестала быть чем-то необычным — стала частью утра, как когда-то дешёвый кофе перед первой парой. И именно это пугало сильнее всего. Он привыкал, не к синякам и не к запертой двери. К мысли, что выбора у него нет. Она медленно, почти незаметно заползала под кожу и шептала одно и то же, пока он ходил по комнате, бессмысленно смотрел в окно, пока засыпал и просыпался. “Ты всё равно отсюда не выйдешь.” Сначала он спорил, а потом молчал. Теперь всё чаще ловил себя на том, что уже не знает, что ответить. Он подошёл к зеркалу и долго смотрел на человека по ту сторону стекла. Отражение было ему незнакомо. Левый глаз всё ещё сохранял остатки синяка. Разбитая губа покрылась тонкой коркой. На шее темнели следы, которые уже не скрыть одним высоким воротником. Под глазами легли тяжёлые тени, лицо осунулось так, что скулы стали острее. Когда-то его называли самым красивым парнем университета. Сейчас он выглядел так, словно несколько лет подряд не знал сна. И вдруг пришла нелепая мысль. Если бы Питер увидел его сейчас… Наверное, не узнал бы. И именно это сломало его окончательно — не синяки и не отец, а мысль о том, что человек, который всего неделю назад закатывал глаза на каждую его шутку, теперь, возможно, прошёл бы мимо, даже не остановившись. Питер, однажды после игры стоявший у выхода в помятой синей толстовке, с красными от холода пальцами и смешным пятном кофе на рукаве, всё равно смотрел на него так, будто Уэйд был чем-то важным. Уэйд медленно опустился на пол. Спина скользнула по стене, пока он не сел, подтянув колени к груди. Впервые за долгое время он позволил себе не быть сильным. Не строить из себя шута и не прятать всё за очередной тупой шуткой. Он просто сидел в тишине и думал о том, как легко у человека можно отнять жизнь, даже не убивая его. Достаточно забрать телефон, друзей, возможность выйти за дверь. Несколько дней — и ты уже не помнишь, какой сегодня день недели, перестаёшь ждать сообщений, перестаёшь думать о будущем, потому что всё существование сжимается до размеров одной комнаты. А потом происходит самое страшное. Ты начинаешь считать это нормальным. Эта мысль ударила сильнее любого удара. Уэйд резко вскочил на ноги, словно испугался самого себя. Нет. Это не может снова случиться. Он уже проходил через это однажды. Когда ему было десять, он мечтал только об одном — однажды стать взрослым. Тогда ему казалось, что взрослые свободны. Что стоит исполниться восемнадцати — и никто больше не сможет запереть его в этой комнате. Он ошибался. Взрослого человека тоже можно лишить свободы. Для этого даже не нужны цепи. Достаточно заставить его поверить, что бороться бессмысленно. Уэйд медленно закрыл глаза. Перед ними неожиданно возник Питер: недовольный, нахмуренный, раздражённый до невозможности. Питер, который закатывал глаза всякий раз, когда слышал его голос, однажды всё-таки пришёл к нему после игры и покраснел после поцелуя так сильно, что Уэйду захотелось рассмеяться. Он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз смеялся по-настоящему. И от этого стало почти физически больно. Он обещал Питеру свидание. Такую глупую, смешную вещь. Обещал так легко, будто впереди у них было сколько угодно времени. Будто жизнь наконец решила перестать над ним издеваться. Будто он действительно имеет право строить планы. Глупый. Какой же он был глупый. По щеке медленно скатилась слеза. Уэйд даже не сразу это заметил. Потом — ещё одна. Он сидел один в комнате, которую ненавидел с детства, и впервые плакал не от боли. Он плакал, потому что любил Питера сильнее, чем успел себе признаться, и до ужаса боялся потерять его, даже не успев сказать об этом вслух… Когда слёзы закончились, в комнате снова стало тихо. Так тихо, что Уэйд слышал собственное дыхание — тяжёлое, рваное, с влажным хрипом на каждом вдохе, будто воздух цеплялся за пересохшее горло и царапал его изнутри. Щёки горели и стягивались от соли, под глазами саднило, а рукав толстовки промок от слёз и теперь лип холодной тканью к коже. Он вытер лицо тыльной стороной ладони и почувствовал на губах и щеках вязкую смесь соли, пыли и старого пота. Он ещё долго сидел неподвижно на жёстком полу. Доски под ним были ледяными, и этот холод медленно, упрямо просачивался сквозь ткань штанов в колени и поясницу, будто кто-то прижимал к нему мокрый камень. Спина затекла так, что любое движение отдавалось тупой болью между лопатками, в затылке глухо пульсировало, а в груди лежала тяжёлая, вязкая усталость, от которой хотелось просто лечь на бок, свернуться и больше не шевелиться. В комнате пахло старым деревом, пылью, сыростью и чем-то затхлым, как в закрытом шкафу, который не открывали годами. В углу едва слышно тикали часы, тонко и раздражающе, а где-то в стене поскрипывала труба, будто дом сам тихо стонал во сне. Узкое окно было занавешено грязной шторой, и в щель под дверью тянулась тонкая полоска тусклого света, от которой комната казалась ещё теснее, ещё ниже, ещё безнадёжнее. Казалось, вместе со слезами из него ушли последние силы. Внутри не осталось ни злости, ни страха, ни отчаяния — только выматывающая пустота, от которой хотелось закрыть глаза и не открывать их больше никогда. Наверное, именно этого отец и добивался. Не синяков. Не сломанных рёбер. Не криков. Ему не нужно было ломать тело сына. Достаточно было дождаться, пока сломается желание сопротивляться. Уэйд вдруг вспомнил себя маленьким. Тогда он тоже однажды перестал плакать — не потому, что стало легче, а потому, что понял: никто не придёт. Никто не откроет дверь. Никто не спросит, страшно ли ему. Тогда у него першило в горле, ладони были мокрыми от слёз и пота, а сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук слышен через стену. Он сидел, вжавшись в угол, и слушал, как за перегородкой гудит дом, как где-то скрипит половица, как в трубах перекатывается глухой звук воды. С тех пор он научился молчать. Прошли годы. Он вырос, научился смеяться громче остальных, шутить раньше, чем кто-нибудь успевал заметить, что ему больно, и превратил собственную жизнь в бесконечный спектакль, где всегда был самым шумным. Но сейчас, сидя на полу этой комнаты, он с пугающей ясностью понял: на самом деле он никуда отсюда не уходил. Часть его всё ещё оставалась здесь. В этом доме. В этой комнате. В том испуганном мальчишке, который считал трещины на потолке и мечтал стать взрослым — таким, которого больше нельзя запереть. Уэйд медленно поднял голову. Нет. Он ошибся. Его действительно снова заперли. Но теперь была разница. Тогда ребёнок ничего не мог сделать. Сейчас мог. Страх никуда не делся — он по-прежнему сидел глубоко внутри, сжимая грудную клетку ледяными пальцами. Но рядом с ним впервые появилась другая мысль. Если он останется здесь ещё хотя бы на неделю, то перестанет быть собой. Перестанет смеяться. Перестанет спорить. Перестанет дурачиться. Перестанет бесить Питера своими идиотскими шутками. Перестанет выходить на площадку. Перестанет мечтать. Останется только пустая оболочка человека, который однажды решил, что бороться бессмысленно. И именно этого он боялся больше всего. Не боли. Не отца. Не новых синяков. А дня, когда проснётся и поймёт, что больше не хочет уходить. Уэйд резко поднялся на ноги. Колени дрожали, рёбра болезненно отозвались на движение, в голове шумело, как после удара. Перед глазами на миг поплыло, и он машинально упёрся ладонью в стену, чувствуя под пальцами шероховатую, облупившуюся краску и холод сырой штукатурки. Но впервые за долгие дни мысли стали удивительно ясными. Ему не нужно было побеждать отца. Нужно было только выбраться. Любым способом. Пусть придётся ползти. Пусть снова будет страшно. Пусть его снова попытаются остановить. Лучше умереть, пытаясь выбраться отсюда, чем позволить этому дому медленно сожрать всё, что он так долго собирал по кусочкам. Он подошёл к окну и провёл ладонью по деревянной раме, затем осмотрел старый замок, петли, подоконник, стену. Дерево было шершавым и холодным, под пальцами крошилась старая краска, оставляя на коже сухую белую пыль. Он задержал взгляд на трещине в стекле, на ржавом следе у защёлки, на узкой полосе света, дрожащей под дверью. На этот раз он смотрел не как пленник. Он смотрел как человек, который уже выбрался наполовину. Комната больше не была клеткой. Она была дверью. И Уэйд уже знал, куда ударит первым. Стоять и ждать стало невыносимо: комната давила низким потолком, глухими стенами и спертым воздухом, в котором смешались сырость, пыль и что-то кислое, почти металлическое; дверь оставалась запертой, окно — наглухо закрытым, и ничего не менялось, только тишина становилась плотнее. Уэйд несколько раз сглотнул, но во рту всё равно держался сухой, пыльный привкус, а в груди — тугой, неприятный ком, который не отпускал ни на вдохе, ни на выдохе. Изменился он. Уэйд медленно обошёл комнату, цепляясь взглядом за каждую мелочь, которую раньше игнорировал: кончиками пальцев провёл по шершавой краске на стене, задержался у старого шкафа, приподнял матрас, заглянул под кровать, изучил оконную раму. Плечи ныли, в пальцах жила мелкая дрожь, и он несколько раз сжал и разжал кулаки, будто проверяя, слушаются ли они его вообще, но больше не позволял себе отвлекаться, потому что искал не просто выход — любую слабину, любой изъян, любую ошибку, оставленную теми, кто считал эту комнату безопасной. Когда-то в детстве она казалась огромной. Теперь это была клетка — тесная, плохо собранная, с ржавыми петлями и трещинами в дереве. От этой мысли в животе неприятно холодело, но вместе с холодом приходило и другое чувство: злое, упрямое, почти ясное. А любую клетку строят люди. Значит, в ней всегда есть слабое место. Он остановился у окна и снова осмотрел старую деревянную раму: краска облезла клочьями, дерево рассохлось и пошло глубокими трещинами, в щелях темнела грязь, петли покрывала ржавчина, а один из крепёжных болтов заметно отходил от металла, будто держался уже не на силе, а на упрямстве. Уэйд наклонился ближе, почти касаясь лбом холодного стекла, и почувствовал запах сырого дерева и старой пыли; сердце у него стукнуло сильнее, коротко и резко, так что на миг перехватило дыхание. Ещё несколько дней назад он бы просто отвернулся. Теперь присел на корточки и осторожно надавил пальцами. Рама едва слышно скрипнула. Совсем чуть-чуть, но этого хватило. Хватило, чтобы внутри болезненно дрогнуло что-то тонкое и хрупкое: сердце на миг ударило сильнее, и он почувствовал это почти физически — резкий толчок под рёбрами, короткий жар в груди, который тут же испугал его не меньше, чем сам скрип. Он замер, не убирая руки, и только потом медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он не улыбнулся. Слишком рано. Надежда была опаснее страха: её можно было сломать одним движением. Стоило позволить себе поверить слишком сильно — и любое разочарование ударило бы в грудь так, будто оттуда вырвали воздух. Поэтому он заставил себя дышать ровно, медленно вдохнул через нос, выдохнул так же медленно, пока напряжение в плечах не стало хоть немного терпимее. Он даже опустил подбородок, чтобы не смотреть на окно слишком жадно, будто сам взгляд мог спугнуть удачу. Если окно поддаётся, значит, его можно открыть. Не сейчас и не за пять минут, но можно. Взгляд скользнул по комнате: старый письменный стол, шкаф, кровать, тумбочка — раньше это была просто мебель, теперь же возможные инструменты, укрытия, ловушки. Уэйд провёл ладонью по краю стола, словно проверяя, не оставил ли кто-то там ещё одну подсказку, и только потом выдвинул ящики один за другим. Внутри почти ничего не осталось — отец, очевидно, заранее убрал всё, что могло пригодиться, — но на самом дне одного из ящиков пальцы зацепились за тонкую металлическую пластину, когда-то державшую деревянное дно. Он осторожно вытащил её, небольшая, казалось бы почти бесполезная, но с острым краем. Уэйд несколько секунд смотрел на находку, перекатывая её между пальцами, чувствуя холод металла и то, как от этого холода чуть немеет кожа, потом впервые за долгое время позволил себе короткую, сухую усмешку. — Спасибо, что не слишком тщательно убрался, — почти беззвучно подумал он. Следующие часы превратились в однообразную, изматывающую работу: он медленно, почти ювелирно поддевал старую шпаклёвку вокруг креплений окна, пальцы быстро начали ныть, запястья затекли, спина напряглась так, что любое движение отдавалось тупой болью; он прикусывал внутреннюю сторону щеки, чтобы не стучали зубы, и останавливался при каждом шорохе в доме, замирал, когда слышал шаги, прятал пластину обратно в ящик, садился на кровать и делал вид, будто просто смотрит в стену, пока сердце колотилось так, что, казалось, его услышат за дверью, а потом снова продолжал. Иногда он ловил себя на том, что слишком долго не моргает, и тогда глаза начинало жечь, но он всё равно не отводил взгляда от рамы. Миллиметр за миллиметром, до безумия медленно. Но каждый едва заметный скрип дерева говорил ему одно. Он движется. И от этого по спине пробегала дрожь — уже не только от страха, но и от опасного, почти болезненного облегчения, которое приходило вместе с каждым маленьким успехом. Уэйд ловил эти крошечные победы так жадно, будто они были глотками воздуха, и каждый раз после них ему приходилось заново заставлять себя не торопиться. Вечером, когда за дверью снова послышались тяжёлые шаги, Уэйд уже не чувствовал того животного ужаса, что в первые дни: он всё ещё напрягся всем телом, плечи сами поднялись, дыхание на секунду застряло в груди, а пальцы судорожно сжали край матраса так сильно, что побелели костяшки, но теперь вместе со страхом в нём жила и другая, упрямая сила. Он даже поймал себя на том, что считает шаги, и это было новым — не облегчением, не спокойствием, а холодной, собранной внимательностью. Он быстро спрятал пластину, лёг на кровать и закрыл глаза. Страх никуда не исчез. Но рядом с ним теперь жила ещё одна мысль. “Я уже начал.” Этого отец не видел. Не мог увидеть. Для него сын всё так же сидел в комнате, молчал и покорно принимал происходящее. Пусть так и думает. Пусть продолжает верить, что Уэйд сломался, что в нём больше нет ни сопротивления, ни воли. Иногда лучшая возможность сбежать появляется именно тогда, когда твой тюремщик уверен, что ты уже перестал сопротивляться. Уэйд дождался, пока шаги стихнут. Открыл глаза. И впервые за много дней посмотрел в потолок не как человек, который считает трещины, чтобы пережить очередную ночь, а как человек, который уже принял решение: когда придёт его шанс, он не будет ждать. Он вырвется. Следующие два дня превратились в проверку на выживание. Уэйд перестал смотреть на часы: их ход только злил, стрелка ползла, время тянулось, как вязкая смола, и он считал не минуты и не часы — он считал, сколько ещё выдержит, прежде чем выберется. Днём он не подходил к окну. Даже шаг в ту сторону казался слишком рискованным: любой лишний звук мог привести отца сюда. Поэтому Уэйд сидел на кровати, уставившись в стену, и изображал полную покорность. Это выходило слишком легко. Наверное, потому что отец видел только то, что хотел видеть. Иногда дверь распахивалась на несколько минут, и в проёме возникало тяжёлое присутствие вместе с резким запахом дешёвого одеколона и сигарет, который отец приносил с собой, как метку, и который, казалось, въедался в стены ещё до того, как он входил. Он никогда не стучал — просто появлялся, заполняя собой дверной проём: широкие плечи, неподвижное лицо, холодный взгляд. Тарелка с едой ставилась на край стола сухим, нарочито громким стуком, будто это было не угощение, а напоминание. Короткий взгляд — холодный, довольный, почти ленивый. Ни слова, ни вопроса, ни намёка на сомнение. Но в этом молчании было что-то хуже крика. Отец смотрел не просто на комнату — он смотрел на Уэйда так, словно уже знал, где тот сломается, и терпеливо ждал этого момента. Его взгляд задерживался на руках сына, на сжатых плечах, на лице, будто он отмечал каждую мелочь, каждую попытку скрыть страх. Иногда он чуть наклонял голову, и в этом жесте было больше угрозы, чем в любой ругани. Будто перед ним был не сын, а вещь, которую достаточно подкармливать, пока она не сломается сама. Уэйд опускал голову, не отвечал, не поднимал глаз. Каждый раз его выворачивало от собственного притворства. Но стоило двери захлопнуться, как он снова возвращался к окну. Металл впивался в пальцы всё глубже. Кожа на ладонях давно содралась, и каждый новый рывок оставлял на дереве влажные тёмные полосы. Он тут же стирал их рукавом — торопливо, нервно, будто сам след мог его выдать. Работа шла медленно, слишком медленно. Иногда ему казалось, что за несколько часов он не сдвинулся ни на волос. Тогда он отступал, зажмуривался, втягивал воздух сквозь стиснутые зубы и напоминал себе: свобода не приходит легко. На третью ночь рама наконец поддалась, совсем чуть-чуть. Но скрип вышел таким резким, что Уэйд застыл. Звук ударил по дому, как выстрел. У него похолодели руки. Казалось, весь дом напрягся вместе с ним. Он не дышал, не двигался, прислушивался. Только сердце колотилось где-то в горле, глухо и бешено. Потом — тяжёлое приближение. Не к его двери — прямо к нему, уверенное, неторопливое, как у человека, который не сомневается, что его боятся. Уэйд даже не успел убрать пластину. Он швырнул её под кровать и рухнул на матрас, вцепившись пальцами в одеяло, чтобы дрожь не выдала его. Воздух застрял в груди. Дверная ручка дёрнулась, затем ещё раз. Замок щёлкнул. Отец вошёл без спешки и остановился на пороге. Он не просто стоял — он давил своим присутствием, перекрывая собой свет из коридора, и комната сразу стала теснее. Уэйд чувствовал это кожей. Отец медленно осмотрел комнату: окно, стол, пол, кровать. Его взгляд задержался на лице сына чуть дольше, чем следовало, словно он искал нечто конкретное — дрожь, вину, след от непослушания. Потом он перевёл глаза на окно. На долю секунды. Этого хватило, чтобы Уэйд понял: отец заметил слишком многое. Уэйд смотрел мимо него, в стену, не моргая. Он знал: стоит встретиться глазами — и всё станет ясно. Отец молчал, секунда, ещё одна. Он медленно провёл пальцами по дверному косяку, будто проверяя дерево на прочность, и этот спокойный, почти ленивый жест почему-то напугал сильнее, чем если бы он ударил. Уэйду казалось, сердце сейчас выдаст его стуком. Наконец отец презрительно хмыкнул. В этом звуке было не раздражение, а предупреждение. Ещё раз скользнул взглядом по комнате, задержался на сыне так, словно хотел запомнить его в этом положении — тихим, сжатым, покорным, — развернулся и вышел. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Только тогда Уэйд понял, что всё это время не дышал. Он согнулся, хватая воздух рваными, жадными вдохами. По телу прошла дрожь — резкая, почти болезненная. Ещё немного. Ещё несколько секунд — и всё было бы кончено. Он медленно поднял глаза к окну. Рама всё ещё держалась. Но между деревом и стеной появилась тонкая щель. Почти невидимая. Такая маленькая, что другой бы не заметил. Уэйд смотрел на неё, не отрываясь, как на первый проблеск света в конце длинного, глухого тоннеля. Он осторожно коснулся дерева кончиками пальцев и впервые за много дней позволил себе поверить. Не в удачу, и не в чудо. В себя. Побег больше не был мечтой. Он становился реальностью — хрупкой, опасной, но уже его. И от этой мысли в груди вспыхнуло что-то горячее, почти невыносимое: свобода была уже не обещанием, а зовом, который бился в нём сильнее сердца. Уэйд больше не собирался ждать, пока судьба решит за него. Если понадобится, он вырвет свою свободу зубами — и уйдёт отсюда не сломленным, а живым, с горящими глазами и с яростью, которую уже никто не сможет загнать обратно. *** Перед побегом Уэйд ждёт ещё одну ночь. Самую долгую. Он понимает, что дальше тянуть нельзя. Либо сегодня, либо никогда. Ночь наступила медленно. Дом затихал постепенно: сначала где-то на первом этаже смолк телевизор, потом перестали скрипеть половицы, хлопнула тяжёлая входная дверь, и только ветер за окном зашевелил ветви старого дерева, царапнув ими стекло. Этот звук заставил Уэйда вздрогнуть всем телом — на одно короткое мгновение ему показалось, будто кто-то уже лезет в окно. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и ждал, не подходя к окну и не двигаясь. Ему нужно было убедиться, что отец действительно лёг спать и больше не выйдет из своей комнаты. Каждая минута тянулась бесконечно. Уэйд слышал собственное дыхание, слышал, как пересохшее горло болезненно сглатывает воздух, слышал тихое, упрямое биение сердца, которое становилось всё громче всякий раз, когда в доме раздавался случайный скрип. Он боялся. Не так, как раньше. Раньше страх просто парализовал его, заставлял сжиматься и ждать удара. Теперь он заставлял просчитывать каждый следующий шаг. Если сегодня что-то пойдёт не так, второго шанса не будет. Эта мысль больше не казалась преувеличением — она была правдой. Отец не простит ещё одной попытки, не оставит его в этой комнате, не станет снова молча приносить еду и делать вид, будто ничего не происходит. Следующий раз закончится куда хуже. Именно поэтому дрожали руки: не из-за слабости, а из-за понимания цены ошибки. Уэйд медленно поднялся на ноги. Колени неприятно заныли, будто он простоял на них слишком долго. Он подошёл к окну и несколько секунд просто смотрел на собственное отражение в тёмном стекле: осунувшееся лицо, потускневший взгляд, разбитая губа, тёмные круги под глазами. Ему вдруг стало жаль этого человека — до боли, почти до стыда, потому что никто не заслуживает смотреть на себя так и привыкать к этому лицу как к единственно возможному. Он осторожно коснулся холодного стекла и едва слышно прошептал: — Потерпи ещё немного. Шёпот растворился в темноте. Слова были сказаны самому себе, потому что других людей рядом всё равно не осталось. Металлическая пластина снова оказалась в его ладони. За последние дни она успела стереть кожу до крови, но Уэйд почти перестал чувствовать боль. Он работал медленно, выверяя каждое движение, стараясь не задеть раму лишний раз и не поднять шума. Ржавый болт наконец поддался так тихо, что сначала он даже не поверил. Осторожно вытащил его, потом второй. Рама едва заметно дрогнула, и сердце ударило так сильно, что в груди стало тесно. Он замер и прислушался. Тишина. Только ветер за окном. Ещё один осторожный рывок — и дерево жалобно затрещало. Руки мгновенно похолодели. «Тише…» Он уже не понимал, думает это или говорит вслух. Казалось, сейчас даже собственное дыхание способно разбудить весь дом. Несколько долгих секунд ничего не происходило, потом рама медленно подалась вперёд, совсем немного, но достаточно, чтобы в комнату ворвался холодный ночной воздух. Уэйд не сразу понял, что чувствует. Запах сырой травы, влажной земли после вечерней прохлады, летнего ветра — настоящий воздух, не затхлый, не пропитанный пылью и страхом. Настоящий. Он закрыл глаза и впервые за долгие дни сделал глубокий вдох полной грудью. Лёгкие болезненно обожгло, на глаза неожиданно навернулись слёзы. Свобода пахла именно так — не громко, не торжественно, а ночью, сырой землёй и прохладным ветром, который касался лица так, словно знал его имя. Уэйд осторожно перекинул одну ногу через подоконник, затем вторую. Он замер. Дом остался за спиной — тёмный, тяжёлый, полный чужого дыхания и старого страха. Впереди была темнота, неизвестность, мокрая трава под ногами и лесная кромка где-то дальше, за двором. И всё равно именно это казалось самым безопасным местом на свете. Он ещё мог вернуться. Закрыть окно. Сделать вид, что ничего не произошло. Снова лечь на кровать, уставиться в потолок и прожить ещё один день. Потом ещё один. И ещё. Пока окончательно не забудет, каким человеком был за пределами этих стен. Нет. Этого больше не будет. Уэйд медленно сжал кулаки, сделал вдох и отпустил подоконник. Впервые за много лет он падал не вниз — он падал к собственной жизни, к ночному воздуху, к земле под ногами и к утру, которое, возможно, впервые встретит не в этой комнате. Приземление оказалось куда болезненнее, чем он рассчитывал. Лодыжку резко прострелило болью, колени подогнулись, и Уэйд едва успел выставить руки вперёд, чтобы не впечататься лицом в землю. Влажная трава мгновенно намочила ладони, холод пробрался под рукава толстовки, но он почти не обратил на это внимания. Он был снаружи. Несколько секунд Уэйд просто сидел, не двигаясь, будто боялся, что любое резкое движение вернёт его обратно. Перед ним тянулся двор, за спиной темнел дом с глухими, неосвещёнными окнами. Ни криков. Ни шагов. Ни хлопка двери. Только ночная тишина и редкий шорох ветра в траве. Он медленно поднялся, чувствуя, как боль отзывается в каждом суставе. Бежать он не мог — да и не пытался. Сейчас даже слишком быстрый шаг мог обернуться новой бедой. Поэтому он просто пошёл: сначала через мокрую траву, потом вдоль старого покосившегося забора, потом по пустой просёлочной дороге, где редкие фонари бросали на асфальт тусклые жёлтые пятна. Ночной воздух обжигал лёгкие. Казалось, они разучились дышать полной грудью за все эти бесконечные дни, проведённые в четырёх стенах. Уэйд глубоко вдохнул, потом ещё раз, и только тогда понял, насколько сильно дрожит. Его трясло не от холода — организм наконец позволил себе осознать, что опасность осталась позади. Он выбрался. Эта мысль никак не укладывалась в голове, будто была слишком простой для всего, через что ему пришлось пройти. Дорога казалась бесконечной. Ноги тяжелели с каждым шагом, в рёбрах тупо ныло, синяки под одеждой напоминали о себе при каждом движении, а разбитая губа саднила всякий раз, когда он облизывал пересохший рот. Он не знал, сколько уже идёт — двадцать минут, час, может, больше. В какой-то момент впереди наконец появился свет: яркий, тёплый, почти неуместный в этой темноте. Небольшая круглосуточная заправка с крошечным кафе внутри. Самое обычное место. Но сейчас оно показалось ему почти спасением. Дверной колокольчик тихо звякнул, когда он вошёл. Внутри пахло свежесваренным кофе, сладкой выпечкой и горячими сосисками — настолько привычно и по-домашнему, что у Уэйда внезапно защипало в глазах. Жизнь продолжалась. Для всех. Пока он сидел взаперти. За кассой стояла пожилая женщина. Она подняла голову, собираясь привычно поздороваться, но слова так и не сорвались с её губ. Взгляд задержался на его лице, на синяках, на разбитой губе, на одежде, испачканной землёй, на дрожащих руках. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Милый… — наконец тихо произнесла она. — С тобой всё в порядке? Уэйд хотел автоматически отшутиться, сказать что-нибудь вроде: «Выгляжу настолько плохо?» — но впервые за долгое время ни одна шутка не пришла в голову. Он только покачал головой, совсем чуть-чуть. — Можно… телефон? Голос прозвучал хрипло, будто он не разговаривал несколько недель. Женщина не задала ни одного вопроса. Молча протянула ему старый кнопочный телефон. Уэйд осторожно взял его обеими руками. Пальцы дрожали так сильно, что он с трудом попадал по кнопкам. Он не помнил ни одного номера, кроме одного. Тот почему-то отпечатался в памяти намертво — наверное, потому что слишком часто хотелось написать, часто хотелось позвонить и слишком часто приходилось себя останавливать. Он медленно набрал цифры. Каждая из них будто возвращала его в настоящую жизнь. Последняя. Гудок. Один. Второй. Третий. И вдруг Уэйд испугался. А если Питер не ответит? Если спит? Если сменил номер? Если он уже слишком поздно? Если всё это — только ещё одна жестокая насмешка, ещё один шаг, после которого останется лишь пустота? Щелчок. — Алло? Уэйд крепче сжал телефон. Сердце ударило так сильно, что на миг стало больно дышать. Он столько раз представлял этот момент, думал, что скажет, как объяснит, как пошутит. Но, услышав знакомый голос, вдруг понял, что внутри не осталось ни одного слова. Всё, что держало его на ногах последние минуты, в одно мгновение осыпалось. Из груди вырвался только судорожный вдох, почти всхлип. — …Питер. На том конце повисла тишина — короткая, почти неверящая. А потом, уже совсем тихо и почти испуганно: — …Уэйд? И в этом одном слове было всё: и потрясение, и страх, и надежда, которая боялась поверить сама себе. Уэйд закрыл глаза. Горло сжалось так, что он едва мог вдохнуть. Он слышал в трубке дыхание Питера — живое, настоящее, рядом, как спасательный круг в ледяной воде. И вдруг понял, что всё это время держался не только за побег, не только за дорогу и свет заправки. Он держался за этот голос. За возможность услышать его ещё раз. — Я… — выдохнул он, и голос сорвался. — Я здесь. На том конце что-то резко шевельнулось, будто Питер встал слишком быстро, уронив что-то на пол. — Где ты? Ты ранен? Ты один? — слова посыпались одно за другим, срываясь от волнения. — Уэйд, скажи, где ты. Я сейчас приеду. Слышишь? Я уже еду. И в этот миг, стоя посреди маленькой заправки с дешёвым светом, запахом кофе и дрожащим в руках телефоном, Уэйд вдруг почувствовал, как что-то внутри него, долго сжатое до боли, наконец начинает отпускать. Не сразу. Не полностью. Но достаточно, чтобы впервые за всё это время он смог вдохнуть не через страх, а через облегчение. Он выбрался. И теперь его действительно ждали.