Значимость подарка

      Это началось... Пожалуй, ещё в садике.       Помните ведь про те самые шоколадки, розовые сердечки, признания в любви и прочее, прочее дерьмо, которое никому особых перемен в жизни не приносит? Ну... с учётом разбитых сердец, разумеется. Особенно в детском возрасте. Особенно в садике.        Там вообще четырнадцатое февраля – отдельная ячейка в пустоту.       На какие подарки, на какие чувства можно рассчитывать от маленьких детишек, обучающихся ходить в туалет?       Что ж. Это не помешало маленькому Изуку задумываться о подарках! Поверьте, малышу, уже осознающему собственную никчёмность в обществе, невозможно не задумываться о знаках внимания от других людей. В садике были девочки, уже предвещавшие какие-то подарки; были воспитательницы, чьи разговоры, пусть до конца и не давали осознать всю ценность волшебного дня, но заставляли задумываться; были в конце концов мать, интернет и окружающее общество, которое весьма надменно сообщало Изуку об иерархии, ступеньки которой строились благодаря как раз-таки таким дням и мелочам. К сожалению, Изуку уже многое понимал, потому что был обделён.       Отсутствие причуды – этот факт был открыт позднее, но уже стучал мигренью по мальчишеской голове, когда окружающие дети начали открывать в себе таланты, – отцовской любви и сама нежелательность его, маленького Изуку, существования, в общем показали: любовь нужно заслужить.       И что было делать маленькому мальчику, чья любовь оказалась затоптана в пух и прах? Он прекрасно знал, что недостоин, прекрасно знал, что не имеет права на что-либо надеяться, прекрасно знал, что мама слишком сильно любила такое ничтожество, как он, раз ещё в детстве не подложила сына под чью-то крышу. Но ведь и материнской любви зачастую бывает недостаточно, верно?       Благо, рядом находился Каччан. Великолепный, грациозный, привлекательный. Недоступный, как луч солнца, который ускользнёт от тебя в любом случае, когда ему захочется. Разве можно было сопротивляться его очарованию? Разве Изуку мог вообще не попасться на эту уловку?        Кажется, Мидория влюбился бы в этого человека независимо от вселенной или времени.        Его алые пульсирующие глазки казались ориентиром; светлые колючие волосы привлекали внимание в толпе; самоуверенный голос никогда не подводил, обещая лишь веселье и задор. Каччан... Был таким восхитительным. Его модельная внешность хоть и не была столь очевидна в раннем возрасте, но уже подавала надежды.        Отношение к Изуку вначале их дружбы – роскошь, о которой Мидория впоследствии вспоминал с небывалой для себя жадностью. Вы не представляете, что бы он отдал лишь за мгновение, жалкое мгновение вернуться обратно.       Чтобы увидеть взгляд Каччана, направленный на него. Не с ненавистью, не грустью. А с детским доверием.        Изуку нервно облизнул губы.        Конечно, после окончательного осознания, что его друг не имеет причуды, Кацуки оказался недосягаем. Это привело их сюда. В школу Альдер, закрепившуюся в сознании как боль, унижение и отвратительное существование.       Так о чём шла речь?       Ах, да! Четырнадцатое февраля. Праздники, поздравления, любовь...       – Пожалуйста, Бакуго , – они всегда пищали, как комары, – прими мои чувства!        ...валентинки...        – Тц! Ты всерьёз думаешь, что твои жалкие сопли кому-то нужны, а?! ДА ПОДАВИСЬ СВОИМ ДЕРЬМОМ, ПОЗОРИЩЕ!        ...и неизменно – Каччан в центре этой кутерьмы.        Изуку нисколько не завидовал! (Ну может немножко. И то – только из-за ощущений своей ненужности, по сути ничьи чужие чувства принимать он не хотел. Даже мысль о подобном казалась мерзкой). Каччан был достоин бесконечной любви, удивительных картин, стихов о себе; он был достоин каждой вещи в мире, но ни одна из них не могла быть достойна и его мизинца. Тем более что к четырнадцати годам Каччан стал только краше, чем и привлекал внимание девушек каждый учебный год, получая неисчислимое количество признаний забавно, что никто из этих мымр не знала настоящего Каччана: ни его любимых цветов, ни зависимости от Всемогущего, ни чего-либо ещё. Он вытянулся, его кровавые глаза сузились, тело стало ещё более привлекательным и завораживающим, голос – чуть хриплым. В нём не было ни единого изъяна.        – Само совершенство... – вслух проговорил Мидория, не услышанный никем.        Даже брезгливая гримаса, которой Каччан каждый день одаривал его, вызывала бурю невыносимых тяжёлых по красоте своей эмоций. Да, Каччан ненавидел его, но было и что-то непривлекательного в том, как Каччан говорит, двигается, выплескивает силу в момент общения (унижения). Бакуго Кацуки обращал на него внимание – и от этого уже стоило прыгать в слезах радости.       И всё же.       Мидория скривился.        Его это раздражало. Эти тупые попытки стать ближе к совершенству, заставить Каччана стать своим – окружающие идиотки явно не понимали, что Каччан принадлежал только себе. Они не знали о нём ничего, кроме дня рождения, внешности да парочки пустяков. Изуку знал о нём всё. Они хотели встать в один ряд с Каччаном? Идиотизм, не иначе.        Изуку лёг щекой на парту, чувствуя, как любовная улыбка с каждым мгновением лишь захватывала его лицо, пока он наблюдал за взбешённым Каччаном, унижающим очередную статистку на глазах у всего класса.       Да, это бесило. Из года в год на столе Каччана лежало около ста открыток, которые только и ждали его внимания. Сто людей, думающих, что у них есть хоть какой-то шанс.        Рядом с Каччаном должен быть кто-то равный ему. Ни очередная серая мышка с соседнего ряда, ни ученица, младшая на год, ни скучная, блёклая, продающая мороженное сокурсница. Ни Изуку.       Кто-то такой же совершенный, как Каччан.        Мидория облизал потрескавшиеся губы и с неким сожалением посмотрел на свою парту. Там не лежало ни единой валентинки. Ничего розового, хоть каким-то чудом принадлежащего к миру любви.       – Похоже, Бакуго очень взбесила та девчонка...        Изуку навострил уши.        Двое парней, стоящих у окна, похоже, не обращали на никого внимания, думая, что их слова не будут использованы в будущем.        – Ага... Да как тут не взбесится с его характером? Он итак эти валентинки терпеть не может, а тут – перед первым уроком уже двадцатая на пути девчонка. Идиот!       Изуку хотел было огрызнуться. Но передумал.        – Знаешь, он ведь беситься всегда. Ну, в плане романтики этой, – говоривший взмахнул рукой. – Как думаешь, чего бы ему могло понравиться от девчонки?        Изуку разумеется хотел знать ответ на этот вопрос. Но он не знал. И никогда не узнает.        – Мне больше интересна его реакция! Представь, если ему кто-то понравится и этот кто-то подарит ему валентинку... Какая бы у него была рожа?        Изуку посмотрел в сторону чудом не плачущей девчонки, которая, получив отказ от Каччана, дрожала за соседней партой, сжимала в руках потрёпанное признание. Никто не подошёл, чтобы успокоить её, потому что практика, где Каччан кому-либо отказывал, при этом попутно унижая человека, происходила каждый год по нескольку раз подряд.        Неприметная. Её серые волосы были заплетены в две косички, на концах которых виднелись розоватые – забавно даже, – бантики.        Со звонком Каччан вернулся в класс, на мгновение одарив Изуку мрачным, тяжёлым, глубоким взглядом, как будто он презирал одноклассника за одно лишь существование в этом мире.        Мидория, впрочем, задрожал от какого-то глубокого чувства и внутри, и снаружи. Оно распирало его, приближало к трепету и дьявольскому экстазу.       Я тоже хочу подарить Каччану валентинку!       Подумал Изуку. Разумеется, там не предполагается пояснения о том, кто является отправителем, но ведь не это главное в валентинке – а чувства, которые мы выражаем через маленькие знаки внимания. Изуку очень бы хотел подарить Каччану что-то... Сердечное! Что-то... Незабываемое.       И вправду! А какое бы лицо у него было в тот момент? Как он отреагировал? Что бы сделал позднее? Выкрикнул или застыл? А может, ему бы даже стало приятно?!        Изуку почувствовал, как задыхается прямо на уроке. Его сердце билось глубоко и неровно.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

       На следующий день Изуку, засунув подарок в чужой шкафчик, спрятался за ближайшей стеной и принялся ждать. Его руки потрясывало от возбуждения, а каждая клеточка организма трепещала, вопила. Большинство учеников сейчас обедало в столовой, поэтому, на удачу Изуку,в коридоре никого не наблюдалось.       Кроме Каччана. Он раскатистым шагом приближался к своему шкафчику, засунув руки в карманы и не беспокоясь ни о чём.        Изуку застыл.       Каччан открыл дверцу, приподняв брови.        – Это что ещё? Продолжение дерьма?        Кацуки по привычке хотел взять розовый подарок, замурованный в, по его ощущениям, километр крашеной туалетной бумаги с кучей алых бантиков, но...       Но что-то его остановило. Да, точно.        Что-то остановило.       Возможно, странный подозрительный запах; нет-нет, в нём всё, казалось, было знакомым: нежнейшая ваниль, приторная клубника, слишком сопливый знакомый аромат печенья... Эти нотки улавливались, сливаясь в какой-то до невозможности не желанный сблюй запахов, который вызывал омерзение (Бакуго даже мутить стало). Как будто кто-то пытался сделать подарок чересчур «знакомым», клишированным... Завлекающим. Кацуки отчётливо почувствовал, как затылок его покрылся мелкими тараканами от неудобства. Даже в глазах зарябило, затормошило от столь огромного количества несовместимой тухлятины! Что за идиотка хотела привлечь к себе внимание таким дебильным способом?! Ну и курвы!        Чудом не сплюнув в коридоре, сдержав себя, Кацуки, вопреки нежеланию, протянул руку и чуть сжал самую большую красную ленту – шелковистая, мягкая, податливая. Она крестом обмуровала сердевидную, розовую, средних размеров коробку, которая и закрыта-то была слабо. Кацуки выдохнул резко, через ноздри.        – Ладно, дура, ты меня заинтересовала.        Потому что было в этой коробке что-то неуловимо знакомое, детское. Что-то, что дёргало за нитки прошедших лет и не давало успокоиться с миром.

–...я хотел подарить тебе это... М-может, ты примешь?

– Мы же друзья, ботан!

– Ну, считай, я дарю это тебе как лучшему другу!

       Кацуки отмахнулся от воспоминания как от мухи, поджав губы. Оно казалось ему эфемерным и слишком далёким, чтобы рыться в закромах памяти ради трёх секунд воспоминаний. Глупых. -Пропущенных-       Он оглянулся по сторонам, но так и не увидел кого-либо, сторожащего великолепного будущего героя номер один, дабы в будущем, в момент его расцвета, припомнить о ситуации в школе, где символ мира трясётся от страха, нетерпения над девчачьей коробкой! Ха! А вот не успели!        В мыслях Кацуки показал тупым статистам язык и жадно раскрыл бантик, поднял крышку и...        Остолбенел.        А потом отвернулся, и его вывернуло наизнанку. Стошнило.

«...знаете ли вы вкус плесени, её запах? Нет, наверное нет. Но это было оно, пахло им, ощущалось так, как ощущается немытая посуда в посудомойке, испачканное платье невесты, тёмный волос в аппетитном торте, дыры, набитые червями – грязно-грязно-грязно. И всё это – мерзко. Словно что-то иррациональное пробралось в правильную картинку мира, где прежде бывало лишь знакомое, родное. Вам становится мерзко от осознания, что есть люди, способные это защищать; что есть человек, способный не замечать этого; что есть ребёнок, поддерживающий это. Мы – создания из плоти и крови, которые так жаждут чистоплотности. И всё равно не поддерживаем её. Глупо. Но что поделать? Иногда даже таким чистюлям, как я, приходится топить руки в грязи, увидеть её, сжать, распробовать. Она, как оказывается, весьма податлива и мягка. До поры до времени. Сочится осколками, ошмётками кожи, залезает под ногти и просачивается внутрь, в меня... – голос – ха-ха, это глупое бормотание, – постепенно затих, как будто сжался до атомов. – И через какое-то время я понял, что она становится твоей частью: или пожирает, или делает преспешником. Забыть её невозможно. Грязь добра и покорна. ...»

       Сущая опустошённость пронизывала тело вплоть до костей, неохотно касаясь их, но не проникая внутрь. Он не чувствовал ничего по-настоящему эмоционального: ни радости, ни грусти, ни надежды, ни раскаяния, ни уж тем более понимания... Хотя... Был в его венах, наверное, немного страх. Сладковато-приторный, как нежнейшая ваниль, приторная клубника, слишком сопливый знакомый аромат печенья...        Кто-то неудачно пошутил.        Его снова вырвало. Утерев с подбородка мерзкую слюну, Кацуки дрожащим от напряжения руками приподнялся с пола. Тело стало таким нежным, разваливающимся, как желе, а кожа – чересчур потной и мокрой, влажной, словно хозяин искупался в ледяной реке. Сердце отбивало, как при тахикардии.        В этом не было ничего странного, да? Девичий подарок в виде валентинки, розовый цвет, бантик, переплетённые запахи – ваниль, клубника, печенье, тухлятина – и красноватое, не бьющееся сердце. Человеческое, настоящее. От него разило мертвечиной даже сильнее, чем женскими духами до открытия коробки. Кто-то хотел так подшутить? Это было смешно?        Кацуки сквозило. Смеяться ему не хотелось.        Где-то над ухом он слышал громкие визги девчонок, топот учительских каблуков и непонимающим взгляды школьников. Неуловимо переменилось в атмосфере настроение: боль, страх, крики, разбирательство, напряжение – всё, к чему хотелось вернуться. Но он не мог. Кацуки глухо всхлипнул. Учителя оттащили его от шкафчика и принялись что-то неразборчиво говорить.        Грязно-грязно-грязно...

*＊✿❀ ★ ❀✿＊

      Изуку засмеялся, поднял взгляд к небу и запрокинув руки туда же, наверх. Его распирало от счастьярадостивозбуждениямыслейКаччанаКаччанаКаччана – так много Каччана! Птичий щебет прервался, недалеко стоящие люди, смотрящие вслед радостному мальчишке, тихо покачивали головами и тайком улыбались – перенимали настроение.        Почему же Каччан был столь великолепен даже там, около шкафчика, трясясь из-за страха, непонимания и... этого. О, как метались его зрачки, как чудесно спотыкались ноги-руки, как изумительно стекали капли по лицу, делая то ещё более заманчивым!       Изуку встряхнул головой, ощутив, что щёки перегрелись от жара, болели из-за широкой улыбки. Мидория запустил пятерню в густые кудри и принялся из тормошить, делая ещё более непослушное гнездо – растягивая до боли и сжимая до глухого мычания. Ему не следовало перебарщивать, ведь недавно переданная Всемогущим причуда до сих пор сбоила.        – Я так счастлив!        Мама, увидевшая сына в столь приподнятом настроении, тоже заулыбалась, когда самостоятельно наложила мальчишке ужин.        – Случилось что-то хорошее, милый?       Изуку, уплетая еду за обе щеки, принялся как дурачок кивать головой.        – Да, валентинка оказалась удачной!        – Ты что, подарил кому-то подарок? И что купил?        – Маааам, – осуждающе протянул Изуку. – Неужели ты думаешь, что я кому-то в качестве подарка куплю что-то готовое? Значимостью подарка являются те труды, те чувства, которые ты в него вложил!        Женщина ласково улыбнулась.        – Молодец, это правильный подход, так ты точно покажешь всю серьезность своих намерений. Так, значит, что ты сделал?        – Нет... Доработал.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      На следующий день Изуку, пришедший, как всегда, за несколько минут до урока, метнулся к своей парте и... Обомлел. На покрашенной обидчиками парте сидела мягкая плюшевая игрушка Всемогущего! Изуку застыл на месте, покраснел и, торопясь быть не замеченным, сунул в рюкзак. Ох, какой же удивительно мягкой была игрушка! Изуку чуть ли не пищал, когда касался щекой мелкого плюшевого пространства под глазом-изумрудом. Всемогущий был переодет в костюм мишки, однако его знакомое всем лицо и торчащие волосы не могли обмануть такого задрота, как Изуку.        Кто-то подарил ему этого медвежонка, догадываясь о любви Изуку к геройству (хотя это не было секретом). Разумеется, Мидория не собирался изменять Каччану, но... Забрать подарок не значит подтвердить наличие чувств к незнакомому человеку, верно? На медведе не было ни записки, ни признаний – ничего, что намекало бы на авторство.        Через какое-то время в класс пришёл и Каччан. Под глазами у него пролегли большие синие мешки, движения казались максимально обмякшими, а губы – облезлыми и покусанными. Проходя мимо парты Изуку, он, на мгновение приостановившись, хмыкнул со знанием дела, как будто заметил в бывшем друге какие-то сильные изменения и двинулся дальше.        Изуку покраснел. Ему хотелось бы повернуться и обратить на себя чужое внимание, сжать школьную форму, придвинуться ближе, оказаться рядом... Но он одернул мысли. Перевёл взгляд туда, где, предположительно, лежал подаренный мишка.        Тем же вечером Изуку поставил подарок прямо на тумбочку. Всё в его обители сохраняло долгожданный покой: любовь к отсутствию чистоплотности и порядка, тёплые чувства к матери, трепетное отношение к героике – Всемогущему – и Каччану. Медвежонок прислонился спиной прямо к той стене, которая отвечала за снимки и писанину о нём – Изуку отчего-то стеснялся направлять гостя лицом прямо к ней. Всё-таки, для остальных мыслящих людей чувства Изуку наверняка были бы... Ненормальными. Но эта одержимость стала его частью. Им. Поэтому Мидория искренне стеснялся рассказывать кому-либо о своей тайной составляющей, даже плюшевому Всемогущему, к силуэту которого обожал обращаться за советами.        Когда Изуку начал переодеваться, снял верхнюю одежду, уже готовясь нацепить домашнюю футболку, то замер, поджав губы от неопределенной нервозности. Он смотрел на медвежонка – на эту маленькую, хрупкую, мягкую версию своего кумира и не мог до конца понять, что именно вызывало в молодом теле дрожь.        Что же с этим медвежонком было не так?        – Ну же, двигайся.        Кацуки облизнул пересохшие губы и медленно снял очки. То, что творилось на экране ноутбука, казалось ему каким-то заворожённым, слишком откровенным, сокровенным моментом. Принадлежащий только им двоим. Только им.        В груди клубилось жаркое чувство возбуждения. Это единение не могло не вызывать краски на щеках.        Изуку – этот маленький мелкий задрот – стоял посередине своей комнаты, прекрасный в этом единичном удивлении, оголив верхнюю часть тела.        Разве мог он не знать о том, насколько удивительным был?        – Кацуки! – раздался голос матери из-за двери и удары. – Чем ты там занимаешь несколько часов подряд, не вылезая из конуры, а?        Кацуки подавил порыв рассмеяться – мать, разумеется, нисколько не заботилась о самочувствии сына после недавнего «подарка» (заботиться было не о чем), поэтому она весьма удивилась, когда узнала от него же, что идея с подарком на самом деле не принадлежала ему.        – Я даже разочарована...        Видите ли, Кацуки до сих пор является для неё мелким пиздюком, который топит котят в речке и вырывает птицам перья – он ведь не научился контролировать себя за прошедший десяток лет, избивая исключительно подростков в исключительно тёмных закоулках! Перерос животных и начал заинтересовываться в людях, ага.        – Кацуки, если ты снова притащил к себе в комнату труп, то отец самолично оторвёт тебе голову, но убирать заставит тебя же. Слышишь?        –...        – Я щас сама зайду, мелкий утырок!        Кацуки вновь одел очки; уголки губ расплылись в улыбке, когда Задрот взял мишку в руки и начал переворачивать в руке. Он был слишком умным и прозорливым, чтобы не задуматься над подарком в классе.        – Я просто подарил кое-кому подарок.       Мать замолчала.        – Ты что, бомбу подбросил? Кацуки, я не хочу переезжать из-за твоих выходок!       – Нет, это не бомба.        Женщина заметно подуспоколилась. Кажется, даже заинтересовалась.        – Да? Купил где или сам сделал?        – Мамааааша, это же подарок – он всегда должен быть сделан от души и с чувствами. Именно в этом заключается его значимость.        Мать замолчала, успокоенная, и поторопилась к себе в комнату, а Кацуки, наблюдающий за объектом воздыхания, мелко хохотнул.

Значимость подарка – вот что важно!