вопросы, бог и меланхолия.

в какой момент это стало обыденностью? вопрос отвратительный до невозможности, и это хорошо, ведь ответ искать бесполезно и безнадобно. ответа нет, как и желания просыпаться без мысли о том, что на столе уже стоит завтрак, что приготовлен на удивление искусно. за мысль кайл хватается не от безысходности даже — скорее, просто по инерции. "что сегодня?" – вопрос скорее метафорический, ведь трактовать его можно как угодно, и картман, разумеется, ответит в той форме и в том тоне, который соответствует его сегодняшнему мировозрению. "сегодня – очередной день, который столь ужасен лишь потому, что на моей кровати лежит самый уебищный жид в моей жизни, и это даже не разовая акция. а если ты хотел узнать, чем я сегодня буду радовать твой еврейский желудок, советую поднять задницу и проследовать на кухню, кахл." – сегодня что-то уничижительно-смиренное. сказать бы, что интересно, но реальность в том, что ответ обыденный. спускаясь по острой лестнице вниз, кайл представляет ступеньки стеклянными, и почти видит, как осколками и трещинами они расходятся под ногами. "кайл, а ты знал, что стекло — это, по сути, песок?" стекло, по сути, песок. "а мы, картман, по твоей сути, кто?" — вопрос незаданный. кайл ступает с последней ступеньки на твёрдый пол, так и не проломив илюзорное стекло. на круглом белом столе, по обоюдному согласию оставленном без скатерти, стоят блины, и, измеряйся сегодня состояние кайла положительными числами, непременно отпустил бы комментарий о "женской" натуре сожителя. но сегодня лишь садится за стул — тот также мнится стеклоподобным — тонкими-тонкими пальцами обхватывает звезду давида на шее, и молится, беззвучно шевелит губами, отдавая дань уважения скорее уж шейле и джераду, нежели высшей силе. "кайл, глупый, вообще-то, бог умер, неужели ты не читал ницше?" что ж, если бог умер, то это многое объясняет. кайл не читал ницше. и камю, и сартра не открывал даже ради приличия. кафку глянул одним глазом – и вернулся к бесконечному поглощению науч-поп книжек по астрофизике с больно пестрыми обложками. в один из слишком ярких дней он достал с антресолей серую гуашь и закрасил эти обложки. кайл съедает таки предоставленный завтрак. после третьей по счету кружки кофе и сотой неудачной эриковской шутки, краски мира вокруг наконец становятся чуть насыщеннее, и кайл отвечает все-таки, пусть нескладно и отнюдь не остроумно, на чужие подколы. спор насчет того, кто первый в душ в итоге оканчивается новым спором – на этот раз, о том какую пиццу заказать. эрик эти споры тянет на себе — кайлу что пицца, что душ, что угрозы скинуть его с ближайшего окна — не важнее стеклянных-песчаных ступенек. — ну как люди могут есть пиццу с ананасами? — первый все же заданный за сегодня вопрос, и ненадолго кайлу чудится, что это волнует его больше прочей серой массы. в прочем, ответ сам собой находится — ключевое слово ведь "люди", а эрик картман человеком представляется в последнюю очередь. пиццы заказано сразу две, а курить хочется сильнее обычного, и причин отказывать себе не находится. на улице морозно донельзя, но бледные щеки все равно не наполняются румянцем. картман бескпокоится — или слишком уж правдоподобно симулирует, кайлу однохренственно —, шутит, что у него, кайла, должно, быть, от недоедания вся кровь из организма вытекла. ну и, разумеется, про вампиризм упоминает, по крайней мере, энергетический. небо мутно-голубое от дымки, в цвет детской акварели и пижамной футболке картмана. над самым горизонтом застыли обрывки облаков — идентичные друг другу, неподвижные. сигаретный дым более едкий, чем обычно. кайл тушит окурок об рукав старой худи, не дожидаясь, пока дотлеет до фильтра. весь оставшийся день краски мира снова бледнеют, и картман, замечая это, лишь пихает очередной кусок пиццы кайлу в рот. делится фактами, вычерпанными из бесконечного скроллинга соцсетей, опять цитирует ницше, и громко-громко включает телевизор. глядя за мельтешащими по экрану цветными пятнами — кажется, детский мультик — кайл думает, какого ему будет завтра проснуться одному. он не обсуждает этот вопрос с эриком, зная, что ответ неизменно "но мы ведь проснёмся вместе!", пусть ему ни на секунду и не верят, пусть и через сотню лет кайл будет чувствовать в этих словах ложь. курить на морозе – идея опрометчивая, и следующее утро встречает кайла температурой и застывшей слюной на щеке. вокруг мельтешит чужая фигура, и где-то рядом с окном носятся несбывшиеся мечты, а на потолке отчётливо растекается пятном от кофе безысходность. на ковре, аккурат в луче света, стоит картман, не давая кайлу разглядеть еще один образ. градусник показывает тридцать девять и два, и кайлу ничего не стоит перевести это в свою систему исчисления — абсолютный ноль. когда это стало обыденностью? просыпаться от запаха очередного кулинарного шедевра, держаться за чужую руку, лишь бы тонкие стеклянные ступеньки под лёгким телом не обвалились, сравнивать небо с чужой футболкой. кайлу бы все же немного почитать философов, быть может, они подсказали бы ответ на вопрос. небо в окне слишком часто меняет цвета, пока кайл болеет, и злость на этот бесконечный холст нарастает с каждым днем. когда кайл был ребёнком, ему говорили, что там, на небе, есть бог. теперь он думает, что ничто не пусто в мире так, как небо. и если все же ницше ошибался, и этот самый бог жив, то ему в бесконечной пустоте наверняка очень скучно. и кайл злится на небо, на бога и на ницше. "так жив ли ты всё-таки?" — очередной вопрос, и кайл ответа не ждет. картман находит его на полу, сверлящим злобным взглядом занавешенное плотными шторами окно. он не знает — радоваться такой сильной чужой эмоции, или рвать на себе волосы от необходимости вновь звонить психиатру. кайла на неделю забирают в психдиспансер. "для профилактики и предотвращения новых срывов" — даже уже для приличия не делая приторный голос, говорит полная черноволосая девушка-медсестра. кайл не пытается и не запоминает ни белых стен, ни рекомендаций врачей. он запоминает, что ступеньки на лестнице были совсем-совсем не стеклянные, а фрейд на журнальном столике смотрел на него совсем-совсем не так, как с полок дома ницше. он цедит через силу горький цикорий в столовой — и на секунду ему кажется, что стеклянные осколки достают его даже здесь — впиваются в руку лезвиями, сыпятся на пол тысячей хрустальных слез. он разжимает пальцы — и стакан летит на пол, успевая за время падения пятнадцать раз замедлиться и ускориться. касаясь пола, он не разбивается — только выливается на сидящего рядом человека в маниакальном психозе коричневая жидкость. кайл все равно видит на полу мириады осколков. позже, на индивидуальном приёме, его психотерапевт все-таки делает вид, что поверила, будто это была случайность. "кайл, вы любите читать?" — он не отвечает, только берет с полки одну из книг пресловутого ницше, и скользит глазами по строкам, не вдаваясь в смысл, ища те фразы, что цитатами картмана в голове отпечатались. картман забирает его на день раньше выписки, то-ли из излишней любви к игнорированию правил, то-ли из чего-то другого, тем не менее, точно излишнего. они гуляют и едят пиццу — одну на двоих, и все же с ананасами, и кайл ни разу не смотрит на небо. вместо него подмечает, что земля под ногами больно твёрдая, а вкус у странного сочетания продуктов напоминает то яркое пятно от апельсинового сока, на которое глядя, кажется, что все становится чуть ближе, чуть ярче. так когда же это стало обыденностью? обыденностью было всегда, с первого дня и первой секунды, единогласно решают кайл, ницше и бог. бог, кстати, по их негласному соглашению с картманом, в суперпозиции. бог шредингера — жив-умер. "глупый кайл знает, что такое суперпозиция, кажется, проживание со мной идёт тебе на пользу." обыденностью не было и не станет — решает кайл для себя, фиксируя в дневник сегодняшнюю яркость мира.