Наш мир

      Гермиона резко открыла глаза, тяжело и часто дыша, словно её силой вытолкнули из глубокого омута на поверхность после тяжелого удушающего ночного сна. Сердце в груди испуганной птицей билось о ребра, а в ушах всё еще стоял оглушительный, сладострастный шум. Вокруг неё, вместо согретого страстью полумрака домика, за секунду соткалась унылая, давящая серость лондонского утра. За окном монотонно стучал мелкий, затяжной дождь, окрашивая спальню в холодные, безжизненные тона.       Она медленно, боясь пошевелиться, повернула голову. Рядом, бесцеремонно заняв большую часть постели и зарывшись лицом в подушку, мерно и оглушительно сопел Рон. От него всё еще едва уловимо пахло теми приторно-сладкими кондитерскими вредилками из магазина и ночным потом — запахом, который раньше казался привычным, но сейчас вызвал лишь глухой приступ тошноты. Гермиона замерла, уставившись на его широкую, безразличную спину, и внутри неё ледяной, толстой коркой проросло пугающее, сокрушительное и окончательное осознание.       Она чувствовала себя здесь абсолютно, бесповоротно чужой. Униженной самим фактом своего возвращения.       Эта душная комната, привычные блеклые обои, до хруста накрахмаленные простыни и мужчина, за которым она официально была замужем в реальном мире, казались теперь плоской, дешевой и фальшивой бутафорией. Настоящая жизнь со всеми её безумными, запретными красками и штормами осталась там, в утопающем в зелени домике, в кольце сильных рук ее Мерзавца.       Гермиона судорожно, дрожащими пальцами прижала ладонь к губам. Они горели, припухшие, искусанные и совершенно беззащитные в этой утренней сырости. Чувствительная кожа шеи и ключиц до сих пор помнила его яростный, голодный напор, его влажные, обжигающие губы. Вкус его поцелуев — терпкий, пьянящий, с едва заметной изысканной горчинкой коллекционного вина и леденящей, дорогой свежестью парфюма — будто въелся в её плоть намертво, клеймил её, заставляя кровь бежать быстрее. Всё её тело, до мельчайшего нервного окончания, до сих пор ломило от сладкой усталости, помня каменную тяжесть его бедер, его собственническую, сумасшедшую силу и то, как отчаянно, дико и добровольно она растворилась в его объятиях, выплескивая наружу всю свою накопившуюся боль.       Самым страшным было то, что под этими чужими, холодными простынями Уизли, она принадлежала ему, ее личному Мерзавцу. Вся, до последней капли. И возврата назад уже не было.       Она исчезла, даже не успев договорить. Жестокая магия пространства безжалостно вырвала её из его рук в самый важный момент. Выплюнуда назад в реальность, оставив его одного в пустой, оглушительно тихой спальне.       Осторожно, затаив дыхание и стараясь не издать ни единого звука, Гермиона скользнула дрожащими пальцами под воротник ночной сорочки и нащупала тонкую цепочку.       В этот момент Рон шумно заворочался во сне, глухо что-то промычав, и бесцеремонно перекинул свою тяжелую, руку на её половину постели, пытаясь привычным жестом притянуть к себе. Гермиона инстинктивно сжалась в тугой комок и резко отстранилась к самому краю кровати.       Ей до тошноты, до подступающего к горлу безумия хотелось, чтобы стрелки часов двигались быстрее. Внутри неё горел яростный, голодный пожар. Ей жизненно необходимо было прямо сейчас сбежать из этого удушливого дома, затеряться в бесконечных коридорах Министерства и пережить этот пресный, серый день, считая минуты, снова дождаться вечера, чтобы активировать артефакт и без оглядки шагнуть навстречу своему порочному, любящему Мерзавцу. Оставлять всё как прежде было выше её сил. Это была бы медленная смерть.       Гермиона глубоко вдохнула сырой и холодный воздух лондонской спальни. Она заставила себя сесть на краю постели, опустив босые ноги на ледяной пол. Не оборачиваясь, глядя прямо перед собой на серую стену, она произнесла голосом, в котором не было ни капли прежних сомнений — только звенящая, необратимая сталь: — Рон... Я хочу развестись.       Уизли заворочался, его тяжелая рука лениво соскользнула с одеяла, а заспанное лицо исказилось от полного непонимания. — Что?.. — пробормотал он, приоткрывая один глаз и глуповато щурясь от утреннего полумрака. — Миона, ты чего? Какое «развестись»? Время вообще видел кто-нибудь?.. Тебе опять кошмар приснился из-за этих министерских отчетов?       Гермиона сидела неподвижно, до боли сжимая пальцами кольцо на цепочке под сорочкой. Ткань артефакта продолжала пульсировать, отдавая в ладонь живым, лихорадочным теплом ее мужчины и это тепло дарило ей пугающую, абсолютную уверенность в каждом слове. Больше никаких недомолвок. Никаких фальшивых улыбок на семейных обедах. Никаких попыток склеить то, что уже давно превратилось в мертвую, удушливую пыль. — Я не шучу, Рон. И это не кошмар, — её голос провучал пугающе ровно, чисто и сухо, разрезая утреннюю тишину спальни, словно скальпель. — Я хочу развестись. Мы подаем на развод.       Уизли резко сел на постели, остатки сна мгновенно слетели с его лица.Он уставился на неё — растрепанный, нелепый, с рыжими волосами, торчащими в разные стороны. На его бледных щеках выступили неровные красные пятна, а в глазах наконец-то отразился настоящий, первобытный и осознанный испуг. Рон тяжело задышал, переводя взгляд на тонкий профиль, впервые осознавая, что женщина перед ним — больше не его послушная, всепрощающая жена. — Да что с тобой такое творится в последние дни?! — его голос сорвался на обиженный, непонимающий фальцет. — Сначала ты швыряешь в меня зеркала из-за разговоров о маме и детях, теперь эта чушь! Из-за чего, Гермиона? Из-за того, что я вчера принес тебе конфету? Из-за того, что мы... у нас же всё было?! Ты устроила сцену из ничего!       Гермиона медленно повернула голову, посмотрела на него и видела лишь чужого, бесконечно далекого и абсолютно безразличного ей человека. Ей больше не хотелось кричать, доказывать свою правоту или швырять в него вещи. Внутри неё, на контрасте с тем неистовым, первобытным штормом, который устроил в домике "Драко", образовалась холодная, монолитная и непробиваемая броня. Порочный, сладкий и обжигающий вкус измены, вины и ярости, который она разделила с "Малфоем", навсегда, с корнем вырвал её из этой жизни. Он отрезал ей любой путь назад, к этой пресной, душной и фальшивой семейной идиллии. Она больше не позволит ломать себя. — Дело не в конфете, Рон. И даже не в твоей маме, — тихо, но убийственно спокойно произнесла она.       Каждое слово падало между ними тяжелым камнем. Она мягко спустила босые ноги с кровати и встала на холодный, промерзший пол спальни. Плотный шелк халата скользнул по её плечам — точно так же, как ночью, когда Он раздевал её своими дрожащими, горячими руками. Но теперь, под пристальным взглядом мужа, она застегнула его до самого подбородка, словно закрываясь в доспехи. — Дело в том, что нас больше нет. И никогда толком не было. Я ухожу, Рон. Сегодня же соберу все свои вещи.       Она развернулась и твердым, уверенным шагом пошла к двери, даже не слушая, как Уизли с грохотом вскакивает с постели, путаясь в ногах, и что-то яростно, надрывно кричит ей вдогонку. Его слова больше не имели для неё веса. Они были лишь белым шумом.       Впереди её ждал тяжелейший, изнурительный день, полный грандиозных семейных разборок, горьких слез Молли, непонимающих взглядов Артура и тяжелых, проницательных расспросов Гарри. Ей придется выдержать этот персональный ад. Но в одиннадцать вечера её скрытое под одеждой кольцо снова нагреется, запульсирует и откроет заветную дверь в утопающий в зелени мир. Ей нужно было просто дожить до ночи, чтобы снова вернуться к нему. К её порочному, опасному мужчине, который безжалостно забрал себе всю её боль и заставил кричать от удовольствия.