Fuck'т на лицо

      Голова раскалывается и вибрирует. Первое, что чувствует Мясников, когда просыпается после корпоратива.       Нет, он никогда не был алкоголиком, которых периодически высмеивал на концертах. То ли возраст уже такой не тот, что каждый грамм алкоголя в его крови был убийственной дозой, то ли действительно перебрал, чего не случалось наверное со студенческих времён и игр в КВН. Перед глазами плывет, во рту будто кошки нассали, хочется пить, а ещё кто-то шевелится рядом с ним. Наверное, последнее, что хотел бы сейчас Слава, так это того, чтобы его в этом состоянии ещё и кто-то видел. Хотелось в данный момент тихонечко в уголку помереть. И стакан воды. Нет, не стакан, желательно бутылку. Побольше. А лучше две.       Мужчина осторожно приподнимается на кровати, одеяло спадает с плеч и становится жутко холодно, почему-то окно было оставлено открытым, а на улице уже стабильный минус. На Урале, конечно, и в мае снегом не удивишь, а уж в такую предновогоднюю пору тем более.       Телодвижения заставили понять, что он полностью раздет, правда, он совершенно не помнит как вчера пришел и как сумел раздеться. Наверное, его жена Надя постаралась, даже перестаралась. И ведь даже без скандала и обид легла рядом. Теплая улыбка появляется на лице Мясникова и он медленно поворачивает голову, чтобы полюбоваться на свою принце… ссу. Рожков?! Он чуть не задохнулся, на какое-то время совершенно позабыв как дышать. По спине пробежались мурашки, в крови повысился уровень адреналина, сердце забилось так быстро, что казалось, оно ещё немного и точно выпрыгнет из груди. Паника накрывает с головой, он совершенно не помнит, что было вечером, а свои потерянные трусы он как раз находит взглядом на полу со стороны Андрея. Приходится пару раз протереть глаза и даже ущипнуть себя, чтобы точно удостовериться, что это не какой-то дурной сон, как это иногда уже бывало с ним.        — Ну вот и доигрались мы с тобой, Рожков… — себе под нос бубнит Вячеслав, желая не разбудить друга. А друга ли? Дошутились.       Мысль о том, что неплохо бы сейчас просто тихо сползти с кровати, завернуться в одеяло и уползти в сторону ванной, казалась единственно верной. Даже не так. Единственно возможной для выживания. Потому что осознание масштаба катастрофы добиралось до мозга медленно, но неотвратимо, как состав с уральской рудой. Слава смотрел на мирно спящего Андрея, на его безмятежное, почти ангельское лицо, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоем похмельного ужаса, зарождается истерический смех. Доигрались. Дошутились. Доразыгрывались.       Рожков посапывал, смешно причмокивая во сне, и это было настолько обыденно, настолько по-рожковски, что контраст с самой ситуацией разрывал шаблоны. Его рука была по-хозяйски закинута на подушку Славы, и до Мясникова только сейчас дошло, что он проснулся не просто раздетым, а фактически в объятиях коллеги и друга. Теплая волна стыда, смешанная с острым желанием немедленно выпить литр рассола, заставила его действовать. Он начал осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвигаться к краю кровати, мечтая только об одном — чтобы скрип пружин не выдал его с потрохами.       «Так, спокойно, Мясников, — лихорадочно думал он, стараясь не дышать, — Сейчас главное — эвакуироваться. Трусы надеть. Потом воду. Потом вспоминать. Или не вспоминать. Забыть, как страшный сон. Удалить этот файл из памяти навсегда». Он уже почти свесил ноги с кровати, как вдруг Андрей глубоко вздохнул, перевернулся на другой бок и, не просыпаясь, пробормотал куда-то в одеяло:       — Слав, ну ты чего вертишься… холодно же…       Мясников замер, превратившись в соляной столп. Сердце ухнуло в пятки. Значит, подсознание Рожкова сейчас, во сне, принимает его присутствие рядом в кровати как должное. Как обыденность. Это знание добило окончательно. Нужно было бежать. Буквально. Слава, забыв о конспирации, рывком поднялся и, путаясь в ногах, рванул к спасительному предмету гардероба на полу. Схватив трусы, он, не оборачиваясь, на цыпочках метнулся к двери, которая, по счастью, вела в коридор, а не в ванную, где его могла бы ждать новая порция сюрпризов от собственного отражения.       В голове билась только одна мысль: «Что вчера было? Где Надя? Почему Рожков?». Он прислонился горячим лбом к холодной стене в коридоре, пытаясь унять колотящееся сердце. Надо было позвонить жене, но как объяснить, почему он не знает, где она, и почему голос у него такой, будто он увидел призрака? Может, она ушла к маме, увидев нечто непотребное? От этой мысли его замутило с новой силой.       Он медленно сполз по стене на корточки. В тишине квартиры громко тикали часы и где-то далеко, на кухне, капала вода из крана. Слава закрыл глаза, пытаясь ухватиться за хоть какую-то ниточку воспоминаний о вчерашнем вечере. Корпоратив в ресторане «Белый соболь»… шампанское, тосты, идиотский конкурс от Димы Брекоткина… потом они с Рожковым, кажется, говорили о жизни… потом в баре… а дальше — черная, густая, как та предновогодняя ночь, пустота. Ни-че-го.       И вот это «ничего» — самое страшное. Потому что это «ничего» теперь лежит в его кровати, укрытое одеялом, с его, Мясникова, трусами на полу. Слава открыл глаза и уперся взглядом в собственный мобильный телефон, который сиротливо валялся на тумбочке в прихожей, экраном вниз. Как будто его специально туда бросили. Или он выпал. Память телефона наверняка хранит улики. Фотографии? Сообщения? Видео? Ему стало по-настоящему страшно.       Он должен это выяснить. Но не сейчас. Сейчас ему нужен воздух. И вода. И, возможно, билет в один конец до Владивостока.       Слава, морщась от головной боли, начал осторожно пробираться на кухню, стараясь не шуметь. И только когда он взялся за ручку холодильника, где точно была заветная бутылка «Обуховской», его накрыло новое, совершенно идиотское осознание. Это ведь была квартира Рожкова. А он, Слава, только что сидел в коридоре в одних трусах, думая, что он у себя дома.       Вот теперь всё. Это финиш.       Он с силой распахнул холодильник, и поток холодного света и воздуха отрезвил его. В эту секунду, глядя на идеально ровные ряды йогуртов и контейнеров с едой, расставленных педантичной рукой жены Андрея, он понял, что сойдет с ума, если немедленно не узнает, что произошло. Сойдет с ума, если будет просто так сидеть и ждать пробуждения друга.       Мысль эта, яркая и отчаянная, вспыхнула в мозгу и словно бы дернула за какой-то рычаг. Мир вокруг — холодильник, кухня, холодный свет, тиканье часов — вдруг подернулся рябью, как старое кино. Звук капающей воды стал оглушительно громким, а потом резко, как по щелчку пальцев, исчез.       — Знаешь, Слав… Иногда думаю, вот играем мы всё это, смешим людей, а свою-то жизнь мы живём или так, репетируем? — Андрей вертел в пальцах стопку, глядя куда-то сквозь стол.       — Это ты к чему, Рожков? — Мясников нахмурился. Он сам часто думал об этом, но вслух — никогда.       — А к тому, что иногда так хочется что-то настоящее сделать. Не по сценарию. Не для камеры. Просто… живое что-то. Каждый день маски, роли…       Слава промолчал. В горле почему-то встал ком. Он хотел ответить что-то ехидное, перевести в шутку, но не смог. Просто накрыл своей ладонью руку Андрея, лежащую на столе, и слегка сжал. Тот поднял глаза, удивившись, но руку не отдёрнул. В баре гремела музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, а между ними в этот момент протянулась странная, звенящая нить, которую оба не решились оборвать.       Дальше память обрывалась. Слишком много выпили. Слишком долго сидели вот так, глядя друг на друга и молча понимая то, что словами бы ни за что не произнесли. Кажется, ловили такси. Кажется, Андрей тащил его к себе, потому что до квартиры Рожкова было ближе, а ещё потому что она пустовала. Кажется, хотели выпить ещё чаю. Или кофе. Но чайник так и не включили.        Холодный кафель кухни окончательно привёл Славу в чувство. Он стоял босиком, сжимая в руках спасительную бутылку «Обуховской», когда из спальни раздался шорох. Потом шаги. Медленные, тяжёлые, явно с похмелья.       Слава не оборачивался. Просто замер, надеясь, что происходящее ему мерещится, и Рожков сейчас пройдёт мимо в туалет, а он, Слава, просто исчезнет, растворится в воздухе. Не прокатило.       В проёме двери показался Андрей. Взлохмаченный, бледный, завёрнутый в одеяло, как римский сенатор в тогу. Он заспанно моргал, пытаясь сфокусироваться на друге. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Слава заметил, как медленно меняется выражение лица Рожкова: от сонного недоумения к осознанию, от осознания к панике, от паники — к чему-то похожему на ужас пополам с нежностью. Это было настолько неожиданное сочетание, что Мясников нервно икнул.       — Слав… — голос Андрея был хриплый, сонный и какой-то непривычно беззащитный, — Ты чего… тут?       — Стою. — кивнул Мясников и отчего-то добавил извиняющимся тоном: — Я у тебя тут минералку нашёл… Будешь?       Андрей моргнул. Открыл рот. Закрыл. Потом прошлёпал босыми ногами к столу и тяжело опустился на табурет. Одеяло сползло, открывая голую грудь. Мясников непроизвольно отвёл взгляд, чувствуя, как горят уши.       — Я ничего не помню. — честно признался он, — Вообще. Последнее — мы в баре сидели. Вроде говорили о чём-то. А потом… как отрезало.       — Я тоже. — выдохнул Слава и, поколебавшись, присел на соседний табурет. Ноги держали плохо.       Повисла пауза. Рожков тёр лицо ладонью, явно пытаясь заставить мозг работать. Слава смотрел в стол и думал, что ситуация — максимально дурацкая. Нет, не дурацкая. Пугающая. Потому что проснуться голым в одной постели с другом — это одно. Но то, что они оба ничего не помнят — совсем другое. И от этого «совсем другого» внутри всё сжималось в тугой узел.       — Слав, — Андрей вдруг перестал тереть лицо и посмотрел прямо на него. Взгляд был растерянный, но какой-то очень честный. — Мы ведь… Я не знаю. Может, ничего и не было? Может, просто перепили, жарко стало, разделись и уснули? Всякое же бывает.       — Мои трусы были на твоей половине. — тихо напомнил Мясников, — И твоя рука, когда я проснулся, лежала у меня на… В общем, неважно.       Андрей залился краской. Буквально — от шеи до корней волос. Это было бы смешно, если бы не было так… ну, так.       — Чёрт, — только и сказал он, — Чёрт, чёрт, чёрт.       — Вот и я о том же. — вздохнул Слава, — Факт налицо. Или на лицо — тут уж как посмотреть.       Он не планировал шутить. Оно само вырвалось — защитная реакция, годами выработанный рефлекс: если страшно, переведи в юмор. Но Рожков оценил. Коротко хохотнул — нервно, истерично, но оценил.       — Ну вот и доигрались. — выдохнул он, качая головой.       Вячеслав вздрогнул. Откуда-то из глубин похмельного сознания всплыла эта строчка. Песня, которую они, кажется, обсуждали ещё в баре. Или не обсуждали. Может играла фоном. Но фраза засела в мозгу занозой. Доигрались. Именно. И эта фраза — простая, случайная — вдруг попала в самую точку. Слава замер. Доигрались. До этого самого. Дошутились. Довыступались.       — Подожди, подожди, — Андрей вдруг повернулся к нему и серьёзно, без тени привычной шутовской маски, заглянул в лицо, — А может… Может, это не просто пьянка была? Я вот, знаешь, последние полгода… Нет, вру, несколько лет… Я на тебя как-то… иначе смотреть начал. Не как на друга. Нет, как на друга тоже, но ещё… Блин, я не умею говорить такие вещи, я же комик, Слав, у меня профдеформация — всё в шутку переводить…       Мясников медленно выдохнул. В висках стучало. В горле пересохло, но бутылку минералки он так и не открыл — руки дрожали.       — Знаешь, что самое страшное, Андрей? — он наконец посмотрел Рожкову прямо в глаза, — Самое страшное, что я, кажется, тоже.       Они замолчали. За окном медленно начинал брезжить серый декабрьский рассвет. В тишине квартиры снова слышно было, как капает вода из крана. Андрей осторожно, будто спрашивая разрешения, положил голову Славе на плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.       — Но… Слав. Я не жалею. То есть я не знаю, что именно было, но… не жалею, что проснулся. Ну, с тобой. — тихим голосом продолжил Андрей и вдруг, неожиданно для самого себя положил ладонь на руку, легко сжав пальцы Славы.       Мясников почувствовал, как у него загораются уши.       — Давай ты мне скажешь это, когда я буду в штанах. — буркнул он. — Моя рубашка вообще где-то в гостиной, кажется.       — На торшере. — подсказал Андрей, — Я видел.       Повисла пауза. Оба переваривали информацию. На торшере — это было сильно. Слава прикрыл глаза и медленно выдохнул, досчитав про себя до пяти.       Он поднялся с табурета, чувствуя, как пол качается под ногами. Голова гудела, но где-то внутри, под слоем похмелья и паники, уже теплилось странное, осторожное облегчение. Никто не кричал. Никто не рвал на себе волосы. Мир не рухнул. Они сидят вдвоём на кухне, два немолодых мужика, и пытаются понять, что делать дальше. И это, наверное, уже неплохо.       — Мы оба ничего не помним. И это, наверное, к лучшему. Потому что если мы начнём копаться и выяснять, что именно вчера произошло… — Слава осёкся, поймав взгляд Рожкова. Тот смотрел на него внимательно, серьёзно, и в этом взгляде читалось что-то такое, от чего Мясникову стало не по себе.       — А ты не хочешь знать? — тихо спросил Андрей.       Слава не ответил. Потому что правда была в том, что он дико хотел знать. И одновременно — боялся этого знания больше всего на свете.       «Ну вот и доигрались мы с тобой, Рожков», — снова подумал он, но теперь эта мысль почему-то не казалась такой уж страшной.       — Я пока кофе сварю. — сказал Андрей, поднимаясь. Одеяло снова сползло, и он машинально поправил его, становясь ещё больше похожим на античную статую.       И пока он возился с туркой, Слава пытался не думать о том, что через пару часов придётся смотреть в глаза жене, в голове крутилась только одна мысль, навязчивая, как прилипчивый мотив. Ну вот и доигрались. А во что именно — ещё предстояло выяснить.