Головоломка

Ниа никогда не понимал людей. Ну то есть как — понимал он их отлично. В смысле аналитически. Мог просчитать мотивы, предсказать поведение, разложить по полочкам любую человеческую душу и посмотреть, что там внутри. Он делал это с двенадцати лет, когда закрыл дело Киры — самое громкое дело в истории, между прочим, — и с тех пор его мозг работал как идеально отлаженный механизм. Факты, выводы, вероятности. Чувства в эту схему не вписывались от слова совсем. Он не понимал, зачем люди орут когда злятся. Зачем ревут когда им грустно. Зачем говорят «я тебя люблю» — это же просто слова, они ничего не меняют, от них не становится легче, мир не переворачивается. Сам он такого никогда не говорил. Ему было двадцать шесть, он всё ещё носил белую пижаму потому что в ней удобно, сидел на полу потому что на стульях неудобно, и крутил в пальцах прядь длинных белых волос — привычка с детства, он даже не замечал когда это делал. Дело Киры закончилось давно, но работы меньше не стало. Мир преступности никуда не делся, просто стал... другим. Более осторожным что ли. Ниа возглавлял организацию, наследницу SPK, и справлялся. Как всегда. В комнате где он работал царил контролируемый хаос — бумаги на полу, мониторы, пустые чашки из-под чая, шахматные доски с недоигранными партиями, башни из игральных карт и кубиков. Он строил их когда думал. И разрушал когда находил решение. Уборщиц он не пускал — они трогали вещи и перекладывали с места на место, а потом он ничего не мог найти. Бесило. Т/И появилась в его жизни примерно три года назад. Ну как появилась. Пришла на собеседование — молодой аналитик, резюме хорошее, рекомендации от Реста (а Ресту Ниа доверял, Рест был одним из немногих кто работал с ним ещё по делу Киры и не сошёл с ума). Она вошла в кабинет — то есть в комнату, кабинета у Ниа не было в привычном понимании, — и первое что сказала было: «А почему у вас тут всё на полу?» Ниа тогда поднял голову от кубиков и посмотрел на неё. Длинные белые волосы упали на лицо, он убрал их за ухо — машинально, даже не заметил. — Так удобнее, — ответил он. — Кому? — Мне. — А остальным? — Остальные могут стоять. Она хмыкнула и... села на пол. Прямо напротив него. Скрестила ноги, положила папку с резюме рядом. И сказала: — Ладно, давайте тогда на полу. Мне так тоже удобнее. И Ниа впервые за долгое время подумал: «Хм. Интересно». Её взяли. Она оказалась чертовски умной — схватывала на лету, не задавала лишних вопросов, не пыталась угодить. Просто делала свою работу. И ещё — она не боялась. Ниа привык что люди рядом с ним либо нервничают, либо заискивают, либо пытаются доказать что они тоже гении (спойлер: обычно не получалось). А Т/И... ей было всё равно. Она могла сказать: «Ниа, ты опять не спал» таким тоном, каким говорят «ну ты и дурак». Или поставить перед ним чай и добавить: «Если ты умрёшь от истощения, мне придётся искать новую работу. А мне лень». Это было... необычно. Первые два года они просто работали. Ну как просто — расследовали дела, мотались по миру, сидели над отчётами до рассвета. Она оказалась не только умной но и... удобной? Нет, не то слово. Комфортной. С ней было спокойно. Она не требовала чтобы он менялся, не пыталась вытащить его «в люди», не говорила что надо больше спать и есть (ну, говорила, но не давила). Просто была рядом. Он заметил что ждёт её прихода по утрам. Что когда она задерживается — он чаще смотрит на часы. Что когда она болела и не пришла три дня — он не мог сосредоточиться. Это было странное чувство. Нелогичное. Он даже попытался его проанализировать — разложил на составляющие, взвесил, — и пришёл к выводу что она ему... нужна. Не как сотрудник. Как человек. А потом случился тот вечер. Было уже поздно, часов одиннадцать или даже полночь. Все давно ушли, только они вдвоём сидели в его комнате. Ниа строил очередную карточную башню — высокую, в пять этажей, очень сложную. Т/И сидела рядом и читала какой-то отчёт, иногда комментируя вслух: «Тут опечатка» или «Этот свидетель врёт, у него мотив». Потом она отложила бумаги и просто смотрела как он строит. Долго смотрела. Ниа чувствовал её взгляд, но не оборачивался. — Чего ты? — спросил он наконец. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. Ты когда строишь, у тебя лицо другое. — Какое? — Расслабленное. Как будто ты не думаешь о работе. — Я думаю о работе. Просто в фоновом режиме. Она хмыкнула. Потом вдруг сказала: — Знаешь, я ведь могла уйти. — Куда? — Вообще. Из организации. Год назад меня звали в Интерпол. Предлагали должность. Ниа замер. Карточная башня дрогнула, но устояла. Он повернулся к ней. — Почему ты не ушла? — Потому что ты бы без меня пропал. — Я бы не пропал. Я... — Ниа, ты забываешь есть если тебе не напоминать. Ты спишь по три часа. Ты можешь сутки сидеть над одним отчётом и не заметить что за окном уже утро. Ты гений, но ты абсолютно беспомощен в быту. И это не оскорбление, это факт. Он помолчал. — Возможно, — сказал он. — Но дело не только в быту. — А в чём? — В том, что... — он осёкся. Пальцы затеребили прядь волос. — Ты... ты мне нужна. Не как помощник. А как... — он замолчал опять. — Я не знаю как это называется. — Попробуй объяснить. — Когда ты рядом, мне спокойно. Когда тебя нет, я жду когда ты придёшь. Я думаю о тебе. Не о работе. О тебе. О том какая ты... — он запнулся. — Это ненормально? Она улыбнулась — мягко, тепло. Придвинулась ближе. — Это нормально, Ниа. Это называется «ты мне нравишься». — Мне не нравится это слово. Оно неточное. «Нравится» — это про еду, про книги, про погоду. А тут... больше. — Тогда скажи по-другому. — Ты важна, — сказал он. — Важнее чем всё остальное. Важнее чем работа, чем дела, чем... — он обвёл рукой комнату. — Я не хочу чтобы ты уходила. Никогда. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Карточная башня за его спиной наконец рухнула — карты рассыпались по полу с тихим шорохом. Никто не обратил внимания. — Можно? — спросила она. — Что? — Я хочу тебя поцеловать. Можно? Он моргнул. — Я никогда... я не умею. — Я научу. Это не сложно. Она наклонилась и поцеловала его. Легко, почти невесомо — просто прикоснулась губами к его губам. Он замер. Его глаза были открыты — он не знал что их надо закрывать. Она отстранилась и тихо засмеялась. — Закрой глаза, — сказала она. — Зачем? — Так лучше чувствуется. Доверься мне. Он закрыл глаза. Она поцеловала его снова — теперь дольше, мягче. Её губы были тёплыми, и он почувствовал вкус чая с мятой. Его рука сама потянулась к ней — легла на плечо, неуверенно, осторожно. Она не отстранилась. Наоборот — придвинулась ещё ближе, положила ладонь ему на щёку. Её пальцы были тёплыми. У него — холодными. Всегда были холодными, с детства, врачи говорили что-то про кровообращение. Когда они отстранились, он открыл глаза. — Это было... — начал он. — Приятно? — Да. Очень. Я не ожидал. — Я знаю. — Мы можем... эээ... ещё? Она рассмеялась — но не обидно, а тепло. — Можем. Когда захочешь. — Сейчас. Я хочу сейчас. И она поцеловала его снова. В этот раз всё было иначе — дольше, глубже, жарче. Её руки скользнули по его плечам, запутались в длинных белых волосах. Он ответил — неумело, но старательно. Его ладони легли ей на талию, притягивая ближе. Они сидели на полу, среди рассыпанных карт и шахматных фигур, и целовались как подростки. Ему было двадцать шесть, он был гением, наследником великого L — и он впервые в жизни целовал кого-то по-настоящему. И это было... офигенно. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Она замерла. — Что? — Я... — он осёкся. — Это неправильное слово? Мне казалось оно подходит. Я проанализировал свои чувства и пришёл к выводу что... — Ниа. — Что? — Не анализируй. Просто скажи. — Я люблю тебя, — повторил он. — Это странно. Мне непривычно. Но это правда. Она улыбнулась. И поцеловала его в лоб — нежно, почти благоговейно. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Уже давно. Просто ждала когда ты поймёшь. — Ты могла сказать. — Нет. Ты должен был сам. Ты же гений. Долго соображал, но сообразил же. — Три года. — Три года. Я терпеливая. Он фыркнул — и это было почти смешно. Она засмеялась в ответ. Они сидели на полу, обнимались и смеялись как два дурака. Карты валялись вокруг. Мониторы гудели. Где-то в углу тикали часы. Но им было всё равно. Потом они переместились на диван. Ниа никогда не спал на кровати — у него её просто не было в этой комнате, только старый кожаный диван который он использовал для размышлений лёжа. Они легли вместе — она положила голову ему на плечо, он обнял её одной рукой. Длинные белые волосы рассыпались по подушке. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том что это странно. — Что именно? — Всё. Раньше я думал что отношения — это не для меня. Что я не способен на такое. Что мне это не нужно. А оказалось... — Что оказалось? — Что мне просто нужен был правильный человек. Ты. Она подняла голову и посмотрела на него. — Ниа, ты сейчас сказал самую романтичную вещь в своей жизни. — Я не романтик. Я реалист. — Ну да, конечно. Реалист, который только что признался в любви среди карточных башен. — Это была хорошая башня. Пятиэтажная. — Была. Пока ты не начал нервничать. — Я не нервничал. Я... анализировал. — Ага. «Анализировал». У тебя уши красные. — Это из-за освещения. — Тут нет лампы с красным светом, Ниа. — Это из-за мониторов. Она засмеялась и уткнулась носом в его плечо. Он вздохнул и прижал её ближе. — Останься, — сказал он. — Сегодня. Здесь. — Хорошо. — И завтра. И вообще. — Вообще — это долго. — Я знаю. Но я не хочу по-другому. Она ничего не ответила. Просто взяла его за руку — холодные пальцы переплелись с тёплыми. Они лежали на диване, в комнате полной карточных обломков и шахматных фигур, и слушали как гудит сервер. За окном шёл дождь. Внутри было тепло. И Ниа подумал — впервые в жизни без анализа, без расчётов, без логики, — что, наверное, это и есть счастье. Просто кто-то рядом. Кто-то, кто понимает. Кто-то, кто не пытается тебя изменить. И этого достаточно. Этого более чем достаточно.