Деда

      Солнце палит до духоты, один ветерок от набранной скорости спасает. Марин нервно постукивает пальцами по подлокотнику, оглядывает пролетающие мимо живописные виды полей и кривой лесной горизонт, напрягает желваки. Аркаша, сбавив скорость, замечает его состояние, улыбается снисходительно и накрывает чужую ладонь своей, переплетает пальцы, успокаивает. — Ну чего ты? — мягко спрашивает, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. — Я уже передумал ехать, давай обратно, — усмехается Марин и поправляет съехавшие очки. Аркаша смеётся тихо, переключает песню и возвращается к Марину. — Да ладно тебе, ничего в этом страшного нет, — успокаивает. Ну, по крайней мере, пытается. — Ага, — кивает Марин с сомнением, — тебе напомнить, когда мы к моей маме ехали? — Ну это родители, это другое. Деда нормально отреагирует. — Это ещё хуже, чем родители, — хнычет он, когда они наконец сходят с трассы на кривую дорогу между цветастых домов и раскидавших зелёные ветви деревьев. — Чё ты боишься? — подбадривает Аркаша, плавно въезжая за открытые ворота. — Ну не зарубит же он тебя топором, в самом деле. — Я бы не был так уверен, — нервно, когда взгляд натыкается на пожилого мужчину, закачивающего оговорённый топор подозрительно ловкими, уверенными движениями. Аркаша посмеивается, заглушая машину.       Щелчок — и открывается дверь с водительской стороны. Тишина растворяется в деревенской жизни: стрекочут кузнечики, к ногам Аркаши подбегает рыжая, довольная собака, в листве сутулой старой яблони копошится тёплый ветер, вдалеке устало мычат коровы, доносится скрип цепи проезжающего мимо велосипеда. Мужчина у грядок вбивает лопату в землю и, оголяя редкую седину, снимает кепку только для того, чтобы смахнуть предплечьем пот со лба. Щурится, глядя на них, только приехавших, — и у Марина внутри всё сжимается. Он сглатывает возникший в горле ком, выдыхает и ступает на ядрёно зелёную траву. — Здарова, деда, — протягивает руку Аркаша. — Что ты как не родной, — мужчина отбрасывает его руку и крепко обнимает. Марин неловко подходит ближе. — Сколько лет, сколько зим! — Да что там, всего пару месяцев, — отмахивается Аркаша, почёсывая затылок. И как же в нём видна детская неуверенность, появляющаяся рядом с теми, кто подарил детство. — Не преуменьшай, почти год, — хлопает его по плечу. Только Аркаша хочет продолжить бессмысленную перепалку, как мужчина продолжает: — А ты… — Марин, — спешит представить его Аркаша. Марин поджимает губы и протягивает ладонь для рукопожатия. — Друг мой, из Молдовы. — А-а-а, — улыбается мужчина и крепко пожимает руку, — тот самый. Будем знакомы. — Да, Сергей Михайлович, будем знакомы, — спешно кивает Марин. — Это ж тот, которым ты мне весь мозг прожужжал той зимой? — Ну деда, блин, — тушуется Аркаша, на глазах смущаясь. — Понял, — усмехается Сергей. Марин рассматривает его и слегка поражается тому, насколько крепкое у него тело в семьдесят-то лет. — Идите к столу, я налил вам студёной воды, пейте, пока не остыла. — Может, не нагрелась? — направляясь к веранде, поправляет его Аркаша с улыбкой. — Соскучился ты, я смотрю, по полевой работе-то, — припоминает ему дедушка, возвращаясь к оставленной лопате. — Не-е-ет, — с прожитым страданием тянет Аркаша, побыстрее идёт к столу. — Только не поле, там умереть можно…       Марин усмехается, садится рядом на отшлифованную скамейку и выпивает сразу с полстакана. Аркаша пьёт спокойно, поглядывает на него всё и улыбку скрыть не может. — Что? — тихо спрашивает Марин, склоняет голову. Аркаша мелко мотает головой, но смотрит настолько влюблённо, что не растаять даже в тени от палящего солнца не представляется возможным. — Вы там не расслабляйтесь, сейчас пойдём дрова рубить, — кричит им с середины грядок дед.       Жара липнет к коже всё сильнее — и Марин не стесняется стянуть с себя светлую футболку (надевать которую на дачу — изначально глупая идея). Аркаша скользит прищуренными карими по груди, плечам, животу — Марин замечает, но не комментирует, только выдыхает и откидывается на спинку.       На веранде душновато, становится всё жарче, поэтому Марин кивает на выход с намёком — и Аркаша стягивает футболку тоже, не остаётся без поощряющего, довольного взгляда.       Во дворе дед вручает им перчатки и отправляет таскать брёвна и доски к сараю. Работа оказывается несложной, но довольно выматывающей на такой жаре. Воздух густой, тяжёлый. Висит запах сухой травы, рублёного дерева, пота, пыли сарая, забытых инструментов.       Время от времени они тихо переговариваются, пока дед занят огородом, но спустя полчаса интенсивной работы сил уже не остаётся.       Когда солнце встаёт прямо над ними, деда отвлекается от бесконечных рядов с клубникой, огурцами, редиской, луком, чесноком и прочими прелестями деревенской жизни. Дело касается топоров — и он тут как тут. — Ну что? Нарубим дров на баню вечерком? — предлагает он — и Марин, оперевшись плечом о деревянный сарай, расплывается в улыбке, видя, как загорелись глаза у Аркаши. — Вообще с кайфом, — кивает тот и сразу берётся за дело. Сергей подходит к Марину, становится рядом и наблюдает за внуком. — Ты ровнее бей, ну, не позорься! — наставляет. — Чему я учил его всё детство? — качает головой, но, видно, гордится. Марин поджимает губы в улыбке. — Что там… сильно отличаются наши деревни от молдавских? — Да не то чтобы, — пожимает плечами, прослеживая движения крепких мышц парня. Напрягается запястье, вслед за ним предплечье, бицепс, плечо… Хорошо Аркаша выглядит, хорошо. Даже очень. — На самом деле, я, наверное, слишком мало времени провёл на даче, чтобы назвать хоть пару отличий. Ну, говорят у вас по-русски. У нас по-молдавски или… по-румынски, как угодно. — М-м, — понимающе тянет дед, щурясь на солнце. — Красиво у вас там хоть? — Конечно, — кивает Марин, — Холмов много, виноградники. У бабушке рос этот… орех огромный, прямо во дворе, но она быстро скончалась, я ещё мелкий тогда был. — Мгм, — без сочуствия, но с поддержкой одним кивком. — А что там с этими виноградниками? Вино там, небось, пили? — О-ой, да что там, — отмахивается Марин. — Даже мне, шестилетнему, наливали. — О-о-о, вот это правильно, — одобряюще кивает Сергей, посмеивается.       Аркаша фыркает, занося топор над очередным поленом. — Ага. Без вина, судя по всему, — ударяет, дерево трещит, раскалываясь идеально напополам, — деревня не деревня. — Во! — оживляется дед. — Видишь, можешь, когда хочешь. — Ага, — усмехается Аркаша и возвращается к работе.       Сергей довольно ухмыляется и между делом спрашивает у Марина: — А родители твои чем занимаются? — Мама медсестрой работала раньше, сейчас уже, конечно, поменьше берёт смен, а отец… — запинается. — С отцом мы особо не общаемся. — М-м, — покачивает головой дед, хлопает его по плечу ободряюще и вручает наточенный топор в крепкие пальцы. — Всё нормально будет, — Аркаша косо поглядывает. Марин едва заметно кивает, мол, всё в порядке. — Давай работать. Хочешь же в бане попариться? — Уже напарились за сегодня, но я только за, — улыбается Марин и идёт к Аркаше. — А ты чего сам не работаешь-то? — цепляется Аркаша. — Так бесплатная рабочая сила ж приехала, — усмехается, плюхаясь на свободный пенёк. — А, то есть мы рабы теперь, — подмечает Марин, ставя брёвнышко. — Именно.       В активной работе и мимолётных разговорах теряется смех. Постепенно гаснет солнце, руки становятся всё более ватными. Аркаша часто смотрит на него, любуясь улыбкой, ради которой всё и затевалось. Марин не отстаёт.       Прекрасная погода, лёгкий ветерок и рыжий пёс, счастливо виляющий хвостом, — каждая мелочь этого дня расслабляет голову, отбрасывает тревожные мысли, вынуждая концентрироваться на тупой боли в мышцах.       Сергей, замечает Марин краем глаза, уходит на веранду передохнуть, садится на скрипучую табуретку, подпаливает дешёвой марки сигарету и принимается затачиваеть секатор. Размеренное «ш-шух-ш-шух» то и дело даносится с его стороны. Марин остаётся у сарая собирать щепки в кучу, Аркаша же появляется во дворе. Растрёпанный, раскрасневшийся, на дольку взволнованный, он опирается о спинку деревянного стула напротив дедушки и в ответ на вопросительный взгляд набирается воздуху, выдаёт: — Деда, а… — язык не поворачивается преподнести информацию иначе, поэтому он говорит прямо, — он мой будущий муж. Кстати.       Марин, явно не услышавший аркашиного признания, продолжает мирно собирать щепки и раскладывать инструменты по местам, будто всегда тут и жил такой, с отличающейся смуглой кожей и добрыми глазами.       Дед, хоть и повидавший многое, явно таких слов не ожидал. Он молча бросает взгляд на Марина, в этот раз уже будто оценивая, подходит ли он внуку, чему-то своему кивает и продолжает затачивать. Аркаша, растерянный, стоит напротив и не знает, что и сказать.       Ш-шух.       Потом Сергей хмыкает себе под нос, качает головой снисходительно и, зажав между указательным и средним тлеющую сигарету, выдыхает дым. — Господи, — бормочет с уставшей улыбкой, — я уж думал, ты никогда это вслух не скажешь, так и будешь глазющими своими намекать.       Аркаша моргает. — Чего? — Х… сам знаешь что через плечо, — передразнивает дед. — Да по вам всё сразу понятно. Только я не думал, что уже муж, — подмечает он. Виснет тишина. Аркаша нервно постукивает пальцами, так и не услышав очевидного ответа. Сергей считывает это моментом и добавляет: — Хороший парень, — кивает в сторону Марина, оглядывающегося в поисках незавершённой работы. — Вежливый, работает, не выпендривается, — продолжает уже с усмешкой: — Да и на тебя смотрит как на человека, а не идиота. — Эй, — улыбается Аркаша. — Что «эй»? — фыркает Сергей. — Я тебя люблю, но ты идиот местами. — О чём шепчетесь? — подходит Марин, снимая перчатки. Аркаша оглядывает крепкие плечи, покрасневшую после долгого дня на солнце кожу, её блеск от пота, улыбается, не скрывая восхищения и прицепившихся за этим чувств. Марин изгибает бровь, улыбается неловко, явно не понимая, почему Аркаша себе такое позволяет при Сергее, берёт металлическую кружку с оставшейся студёной водой. — Да так… — совсем растаял Аркаша. — В баню-то вместе пойдёте или по очереди стесняться будете? — откровенно подкалывает дед.       Марин давится.       Аркаша тихо смеётся, подходит, берёт под локоть и ведёт за собой в баню. — Ты без меня ему рассказал? — возникает Марин. — Тише-тише ты, — а улыбка, глупая-глупая, даёт понять, что всё прошло как нельзя лучше ожидаемого. Марин заслуженно бьёт его в плечо, но настроение подхватывает, расслабляется. — Вот ты ж, блин… — Только баньку мою не оскверняйте своей гомосятиной! — Мы подумаем, — смеётся Марин. Аркаша подхватывает.

***

      Чистые, сытые, уставшие, но неимоверно довольные они развалились на мягкой качеле на веранде. Марин уже еле держит глаза открытыми, удобно устроившись на горячей груди. Взгляды направлены на потрескивающий костёр и деда Сергея, корпящего над ножами с маленькой уютной кухни в доме.       Ш-шух. Ш-шух.       Аркаша не прячет тихой улыбки, поглаживая жениха (всё никак к этому не привыкнет) по плечу. Марин зевает и, в конце концов, всё же сдаётся, закрывая глаза. — А ты чего решил всё переточить? — интересуется Аркаша. — Да бабка приезжает скоро, дела свои в Краснодаре закончит и сразу приедет мне мозги попилить, что ножи в доме тупые, — отмахивается дед. — Поэтому я так, на всякий всё махом переточил, чтоб не додралась.       Марин усмехается и окончательно заваливается на Аркашу, проваливаясь в полусон. Сергей обводит их взглядом, улыбается с непередаваемой ностальгией, когда Аркаша ласково целует в макушку, шепчет нежное, совершенно ему несвойственное, обнимает покрепче. — А кто первым предложение сделал? — чтобы не тревожить Марина, еле слышно спрашивает дед. — Аркаша, — всё равно будит. — Я, — отвечают одновременно. Сергей одобряюще кивает. — Красиво хоть? — интересуется.       Марин кивает лениво, Аркаша посмеивается — и перед глазами сразу поздняя весна этого года.       Уже вокруг зелено, шумят листвой деревья, поют птицы, солнце греет приятно, ещё не жарко. Они тогда дружной компанией тамошних мариновых друзей выбрались в именитые молдавские горы. Марин в тот день смеялся много и в целом был в чудесном расположении духа. Очки блестели в лучах дневного солнца, в уголках глаз собрались морщинки, речь то и дело перебивалась с русского на молдавский.       Аркаша тогда смотрел на него особенно восхищённо. — Чего ты? — всё спрашивал Марин, а в ответ он махал головой, мол, ничего.       Просто коробочка с кольцом уже третий день лежала во внутреннем кармане рюкзака.       Третий.       Аркаша постепенно сходил с ума от поиска удачного момента.       Потом всё произошло будто само собой: пешая тропа вдоль обрыва со страшно прекрасными изгибами гор и верхушками цветущих деревьев, как они оба любят, ловкость рук (коробочка оказалась в кармане широких шорт и осталась незамеченной) и никакого мошенничества, только кивок друзьям Марина, которые тут же поспешили ретироваться, зная об аркашином плане. — Мы дальше пойдём, — уведомляет один из друзей. — А… — пытается спросить Марин. — Не-не, — перебивает Аркаша. — Постой.       Марин переводит взгляд с друзей на Аркашу и обратно, так несколько раз, пытаясь сообразить. Подозрительно. Даже слишком, учитывая, что друзья и Аркаша между собой знакомы меньше пары часов. — Что происходит? — спрашивает прямо, хмурится. — Ничего такого, — пожимает плечами, снимая рюкзак. — Аркаш, — взволнованно, даже немного зло из-за непонимания. Аркаша же нервно проводит ладонью по лицу и усмехается из-за собственного состояния. — Не думал, что буду так нервничать.       Марин напрягается мгновенно. Его можно понять: Аркаша приехал в чужую страну, мало шансов, что, если и правда что-то случилось, пресловутая молдавская медицина поможет. — Так. Что случилось? Всё в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? — и касается плеча. — Да ничего не случилось, всё хорошо, — выдыхает Аркаша, трёт глаза пальцами, пытаясь вспомнить заготовленный текст. Марина его ответ, очевидно, совсем не успокаивает. — Просто…       Во рту пересыхает, слова исчезают.       Марин красивый. Карие смотрят с отчётливым переживанием, на щеках румянец, пряди от ветра запутались. Живой, настоящий, родной. Он ждёт, пока Аркаша выдавит из себя хоть звук, но тому тяжело даже думать. — Я тебя очень люблю, — сипло, перенервничал. — Я тоже, что такое? — растерянно спрашивает Марин. — Я забыл всё, что хотел сказать, — нелепо усмехается Аркаша. Марин неуверенно улыбается в ответ, осторожно берёт за руку — и это, на удивление, работает. — Фух… Э-э… В общем… Ты знаешь, я очень тобой дорожу. И я тебе бесконечно благодарен за то, что ты, ну… рядом. Со мной. Вот, — Марин всё ещё напряжён. — И я бы хотел провести с тобой всю жизнь.       Проходит пару секунд, до Марина доходит — и выражение лица тает на глазах. От полного непонимания до чего-то совершенно светлого и ошеломлённого. Аркаша смущённо усмехается, а руки дрожать начинают только сильнее. — Кхм… — прочищает горло. — Мокану Марин Николаевич… — Просто Марин, — просит он почти шёпотом. Голос неровный, губы едва держат лёгкую улыбку. — Марин, — усмехается, достаёт из кармана коробочку и опускается на колено, — ты выйдешь за меня?       Столько эмоций на лице напротив Аркаша не видел уже очень давно, если не никогда вообще. Марин закрывает ладонью рот, быстро и много кивает, подходя ближе. Аркаша, весь дрожащий и моментом ослабевший, достаёт непослушными пальцами аккуратное серебряное кольцо протягивает руку, чтобы Марин мог вложить свою, но тот путается: — А какую…?       Оба нелепо улыбаются. — Давай эту, — смущённо предлагает Аркаша и плавно надевает кольцо на безымянный правой руки.       Неподалёку радостно кричат друзья, точно записывают на видео, делают фотографии, но всё это меркнет, когда Аркаша поднимается и обнимает его. Крепко-крепко. Марин подхватывает смех от облегчения, стирает ладонью проступившее в глазах, прижимается, чувствует, как бешено стучит его сердце. Компания окружает поздравлениями и привычным «Горько!».       Ш-шух.       Ш-шух…       Сознание возвращается обратно, в поздний летний вечер. Марин уже окончательно провалился в сон, дед заканчивает затачивать последний нож, костёр потрескивает последними не сгоревшими ветками, недалеко стрекочут сверчки. — Ладно, сидите ещё минут десять и сворачивайтесь спать, а то твой жених уже в отключке, а завтра будет до-олгий день, — говорит дед и поднимается занести заточенное.       Марин жмурится, потягивается, сонно моргает, на что Аркаша ласково гладит его по волосам, успокаивая. Этого достаточно, чтобы снова прикрыть глаза. — Да-а, мой жених.