***
25 мая 2026 г., 13:04
За окном портового управления Торсхавна третий день шел косой, ледяной дождь. Серое атлантическое небо нависало над фьордом так низко, что мачты пришвартованных контейнеровозов буквально растворялись в свинцовых тучах. Океан у причала глухо, ритмично бился о бетонные быки, выплевывая хлопья грязной пены, а воздух в кабинете насквозь пропитался запахом соли, мазута и дешевого табака.
Ван Ибо сидел на жестком деревянном стуле, идеально выпрямив спину. Ему было всего двадцать один год, но в его колючем, застывшем взгляде не осталось ничего от мальчишки. На нем была промокшая куртка-штормовка со следами машинного масла на рукавах — всё, что он забрал с китайского рыболовецкого судна, с которого ушёл три дня назад, едва оно встало на ремонт в доки. У его ног стоял один-единственный потрепанный рюкзак. В нем лежали пара сменных свитеров, старая фотография матери и несколько пачек сублимированной лапши.
Начальник портового управления, грузный датчанин с обветренным до красноты лицом, лениво перебирал бумаги на столе. Он дважды перечитал международный паспорт моряка Ибо, затем перевел взгляд на самого парня.
— Контракт подписывается на год, парень, — датчанин говорил на ломаном английском, тяжело ворочая слова. — Но ты должен понимать: сейчас конец октября. Через неделю катер сделает последний рейс на Объект «Черные Скалы» — завезет зимний запас керосина и консервов. А потом океан закроется. Надвигается штормовой сезон. Три, может, четыре месяца к этой скале не сможет подойти ни одно судно. Если с тобой что-то случится — аппендицит, перелом, или ты просто начнешь выть от одиночества — вертолет туда не полетит. Погода просто не даст. Вы будете заперты там вдвоем до самой весны. Понимаешь?
— Понимаю, — ровно ответил Ибо. На его лице не дрогнул ни один мускул.
Для него эта четырехмесячная изоляция была не приговором, а благословением. Лучшим подарком, который этот проклятый мир мог ему сделать. Больше никакого грязного трюма, никакой ругани матросов и, самое главное, никакой памяти о материнском доме в Ханчжоу.
Перед глазами Ибо на секунду вспыхнул блеклый призрак прошлого: тихий плач матери в запертой ванной, вечные измены отца, а затем — холодные похороны и чужая, молодая женщина, которая вошла в их квартиру на следующий же день, брезгливо сморщив нос при виде Ибо: «Зачем нам этот щенок в доме? Отдай его в интернат». Ибо не стал ждать. Он просто собрал рюкзак и ушел в ночь, нанявшись на первый попавшийся сухогруз в порту Шанхая.
— Ладно, — датчанин вздохнул, пододвигая к нему плотный бланк контракта, пахнущий сыростью. — Спецотбор ты прошел, документы моряка в порядке. Местные на «Черные Скалы» в зиму идти отказались, так что ты наш единственный доброволец. Распишись здесь.
Ибо взял ручку, но на секунду замер, не опуская перо на бумагу. Тень сомнения, которая мучила его всё это время, наконец прорвалась наружу.
— Тот смотритель... — Ибо с трудом подбирал английские слова, его голос прозвучал сипло от долгого молчания. — Он точно сам захотел напарника?
Датчанин удивленно приподнял густые седые брови, а затем коротко хмыкнул, откидываясь на спинку кресла.
— Сяо Чжань? — начальник порта покачал головой. — Этот парень торчит на маяке уже второй год. Приехал сюда по какой-то культурной программе, художник или архитектор, черт его разберет. Год отсидел один, а в сентябре сам прислал радиограмму на материк. Написал, что зимние шторма на Черных Скалах в одиночку не вывезти — физически не хватит сил таскать бочки с керосином на пятидесятиметровую башню во время урагана. Так что не переживай, парень. Он сам просил прислать ему живого человека. Правда, он вряд ли ожидал, что портовое управление пришлет ему земляка.
Ибо медленно выдохнул. Внутреннее напряжение о том, что он будет обузой, растворилось. Его присутствие там — это необходимость для выживания, подтвержденная инструкцией.
Он решительно опустил ручку на бумагу и размашисто поставил свою подпись в самом низу бланка. Ван Ибо. Младший смотритель маяка «Черные Скалы».
— Вот и славно, — датчанин забрал контракт. — Катер отходит завтра в шесть утра с третьего причала. Иди в портовую ночлежку, поспи. И купи себе нормальный свитер, парень. На океане твоя штормовка превратится в лед через пять минут.
Ибо поднялся, молча кивнул, закинул рюкзак на одно плечо и вышел из кабинета, растворяясь в сером дождливом тумане Торсхавна. До начала его новой, абсолютно изолированной жизни оставалось меньше суток.
Катер портовой службы швыряло по серым атлантическим волнам, как щепку. Океан здесь, вдали от защищенных фьордов, окончательно сошел с ума. Тяжелые, свинцовые валы с белыми пенистыми гребнями с грохотом обрушивались на нос судна, окатывая палубу ледяными брызгами, которые мгновенно застывали на леерах прозрачной коркой.
Ван Ибо стоял на корме, намертво вцепившись пальцами в холодный металл поручня. Датский портовик оказался прав: его старая китайская штормовка сдалась через полчаса, но Ибо успел купить в порту тяжелый, грубый свитер из неочищенной фарерской шерсти. Он пах овечьим жиром и солью, колол шею, но держал тепло. Рюкзак был надежно укрыт брезентом у ног.
Сквозь плотную пелену холодного утреннего тумана впереди наконец выросла стена.
Объект «Черные Скалы» оправдывал свое название. Это был крошечный, вытянутый клочок земли посреди бездонной Атлантики, состоящий исключительно из вертикальных базальтовых утесов глубокого графитового цвета. На них не было ни деревьев, ни кустов — только редкие клочья блеклого, пожухлого мха. А в самом центре этой каменной гряды, уходя вершиной в низкие тучи, высился монолит маяка. Пятидесятиметровая круглая башня, сложенная из дикого тесаного гранита, казалась естественным продолжением скалы. Наверху, за тяжелым штормовым остеклением, тускло поблескивала огромная линза Френеля.
Катер с трудом пришвартовался к узкому бетонному причалу, который заливало набегающей волной. Матросы начали лихорадочно выкидывать на скользкие плиты сетки с ящиками консервов и катить тяжелые бочки с осветительным керосином. Океан ревел так, что говорить было невозможно.
Ибо закинул рюкзак за спину и аккуратно спрыгнул на мокрый бетон причала. Колени после многочасовой качки слегка повело, но он удержал равновесие, сразу же осматриваясь.
Там, у подножия подъемного крана, прислонившись спиной к ржавой железной балке, стоял мужчина.
На вид ему было двадцать пять – двадцать шесть лет, и он выглядел так, словно этот проклятый остров был его родным домом. На нем был огромный, просоленный до белых разводов армейский бушлат с поднятым воротником, тяжелые штормовые сапоги и вязаная шапка, из-под которой выбивались отросшие пряди темных волос. Он стоял, пряча ладони в глубоких карманах, а в углу его рта дымилась сигарета. Мужчина слегка прищурился, разглядывая Ибо сквозь сизый дым и водяную пыль.
Когда матросы сбросили последний ящик, капитан катера махнул Ибо рукой и дал короткий, пронзительный гудок. Судно снабжения тут же отвалило от причала, разворачиваясь на волнах и стремительно уходя обратно в туман, к материку.
Последняя ниточка, связывающая его с человечеством, оборвалась. Океан закрылся.
Ибо остался стоять у бочек, не снимая рук с лямок рюкзака. Его лицо по привычке превратилось в непроницаемую каменную маску. Он ждал оценки, ждал вопросов или устава.
Мужчина медленно вытащил одну руку из кармана, вынул сигарету изо рта и затушил её о ржавое железо балки, выбросив фильтр в бушующий прибой. Он сделал несколько шагов навстречу Ибо, шурша подошвами по мокрой гальке. В его глазах было усталое любопытство.
— Ну привет, новенький, — негромко произнес он на чистом, безупречном мандарине. Его голос из-за вечного ветра был чуть хриплым, но удивительно мягким. Он окинул взглядом Ибо — его прямую спину, колючий взгляд и этот огромный фарерский свитер. — Меня зовут Сяо Чжань. Портовое управление написало в радиограмме, что пришлет мне опытного матроса, но они забыли упомянуть, что ты азиат. Как тебя занесло на датские скалы, парень?
Ибо едва заметно сглотнул. Услышать родной язык здесь, на краю земли, среди ледяной пены Атлантики — это был сильный удар по его внутренней броне. Но он выдержал.
— Меня зовут Ван Ибо. Корабль, на котором я работал матросом, встал на ремонт в Торсхавне, — ровно, без эмоций ответил Ибо, чеканя слова. — Я расторг контракт. Нанялся сюда. Готов к выполнению инструкций.
Сяо Чжань внимательно посмотрел в его холодные глаза, уловив этот жесткий, оборонительный тон. На его обветренных губах появилась едва заметная, мягкая улыбка.
— Инструкций? — мужчина хмыкнул, качнув головой. — Инструкция здесь одна, парень: не сдохнуть и следить, чтобы огонь наверху не погас. Хватай вон тот ящик с фасолью и идем к башне. Скоро здесь будет не до разговоров.
Он легко подхватил тяжелую на вид коробку с консервами, демонстрируя поразительную для художника физическую силу, и зашагал вверх по вырубленной в базальте узкой лестнице. Ибо молча взял ящик, закинул рюкзак повыше и двинулся следом, впитывая спиной первый, по-настоящему ледяной порыв северного ветра.
Лестница, вырубленная прямо в черном базальте скалы, вела к тяжелой дубовой двери, обшитой листами потемневшей от соли меди. Стоило Сяо Чжаню толкнуть её плечом и пропустить Ван Ибо внутрь, как рев океана мгновенно стих, сменившись глухим, утробным гулом. Толщина гранитных стен у основания башни превышала два метра.
Внутри маяк встретил их полумраком и специфическим, плотным запахом: здесь пахло старым железом, влажным каменным углем, керосином и сохнущей одеждой.
Жилой блок располагался на втором ярусе. Это была абсолютно круглая комната с низким сводчатым потолком. Пространство было разделено на зоны с суровой портовой практичностью. В центре высилась тяжелая чугунная печь, от которой во все стороны расходились черные трубы вытяжки. У глухой стены друг над другом крепились две деревянные койки, похожие на корабельные полубаки. Чуть поодаль стоял массивный дубовый стол, намертво привинченный к полу металлическими уголками, а над ним — узкое, глубокое окно-бойница, в которое сейчас судорожно бились капли косого дождя.
Все стены были забиты полками с консервами, вахтенными журналами и канистрами. Но кое-где на сером камне Ибо заметил приколотые кнопками обрывки старых газет, сплошь покрытые грубыми, но удивительно точными анатомическими набросками, сделанными углем: летящие чайки, узловатые пальцы шкипера, пена волн. Единственный след присутствия здесь художника.
Ибо молча опустил тяжелый ящик с фасолью у двери и скинул рюкзак на пол. Он не стал оглядываться или задавать вопросы. Просто встал у стола, выпрямив спину.
— Твоя полка — нижняя, — Сяо Чжань сбросил свой промокший бушлат на ржавый крюк у печи, оставшись в старом, поношенном свитере крупной вязки. Он прошел к столу, выудил из жестяной коробки новую сигарету и чиркнул спичкой. Желтый огонек на секунду подсветил его уставшее, осунувшееся лицо. — Свои вещи можешь убрать в ящик под койкой. Там сухо.
Ибо молча кивнул. Он опустился на корточки, достал из рюкзака сменную одежду и аккуратно уложил её в деревянный рундук.
Мужчина затянулся, выпуская сизый дым в сторону вентиляционной решетки, и внимательно наблюдал за методичными, выверенными движениями младшего. В Ибо не было суеты. Каждое действие — как по уставу.
— Портовое управление выдало тебе регламент? — спросил Сяо Чжань, облокотившись на край стола. И спокойная деловая интонация проскользнула в голосе.
— Да, — Ибо поднялся, задвинув ящик ногой. — Дежурство на фонаре — шесть через шесть. Заправка керосиновых баков — каждые четыре часа. Ведение метеорологического журнала — трижды в сутки. Заготовка угля для печи — моя обязанность как младшего смотрителя.
— Отлично, — тот качнул головой, стряхивая пепел в ржавую консервную банку. — Регламент — это хорошо. На материке он работает. Но здесь, когда начнется шторм, забудь про часы. На фонаре будем сидеть по очереди, пока один спит. Ветер бывает такой силы, что вибрация башни сбивает регулировку линзы Френеля. Придется держать её руками, если сорвет фиксаторы.
Ибо перевел взгляд на узкое окно, за которым океан плавно сливался со свинцовым небом.
— Я готов к любой работе.
— Посмотрим, — Сяо Чжань потушил сигарету, и его взгляд стал чуть жестче. — Океан не прощает паники. Если застрянешь в темноте на галерее во время урагана — не пытайся бежать. Ложись на бетон и ползи к люку. Понял?
— Понял, — ровно ответил Ибо.
Остальные разговоры внутри башни отложились. Дождь снаружи превратился в плотную, секущую стену ледяной воды, а ветер начал завывать в каменных швах с утробной, угрожающей силой.
Сяо Чжань молча натянул обратно свой тяжелый, покрытый соляными разводами бушлат, застегнул воротник до самого подбородка и шагнул обратно в штормовой зев двери. Ван Ибо двинулся следом.
Следующие четыре часа превратились в сплошной, изнурительный кошмар. Причал заливало ледяной пеной Атлантики. Каждая набегающая волна с грохотом разбивалась о бетон, обдавая парней с ног до головы солеными брызгами, которые на ледяном ветру мгновенно превращали ткань курток в жесткий панцирь.
Работать приходилось на пределе сил. Тяжелые деревянные ящики с консервами, сухарями, солью и медикаментами нужно было поднимать вручную по узкой базальтовой лестнице, вырубленной в скале. Но самым адским испытанием стали бочки с осветительным керосином. Каждая весила под центнер. Сяо Чжань хватал бочку снизу, Ибо упирался плечом сверху, и они сантиметр за сантиметром, хрипя от напряжения, затаскивали этот горючий груз наверх, в защищенный технический тамбур у основания башни.
В эти часы Ибо впервые смог детально осмотреть место, которое станет его тюрьмой и спасением на ближайший год.
Сам остров Черных Скал был крошечным — не больше трехсот метров в длину. Он представлял собой узкий, острый базальтовый хребет, торчащий из бездонной серой пучины. С трех сторон скалы обрывались в океан отвесными, стометровыми черными стенами, о подножия которых с пушечным грохотом разбивались многотонные валы. Никакой гавани, никакого песка. Только дикий, мертвый камень, отполированный вековыми штормами до блеска.
Маяк высился на самой высокой точке этого хребта. От его основания к причалу и небольшому дизельному сараю тянулись тяжелые, ржавые стальные леера — штормовые канаты, за которые нужно было держаться мертвой хваткой, если ураган застанет тебя на улице. Если отпустишь канат — ветер просто сбросит тебя со скалы в кипящий внизу прибой, как сухой лист.
Когда последняя бочка с керосином была затащена в тамбур, и тяжелая медная дверь маяка захлопнулась, отрезав рев Атлантики, оба парня просто рухнули на бетонный пол.
Ибо тяжело, хрипло дышал, упершись лбом в колени. Его новый фарерский свитер насквозь промок от пота и соленой воды, руки дрожали от страшного перенапряжения, а пальцы, содранные о ржавые обода бочек, саднили. Но внутри него не было паники. Наоборот, эта тяжелая, отупляющая физическая работа принесла странное, тупое облегчение. Мысли о Ханчжоу, об отце и мачехе выветрились из головы, уступив место чистым инстинктам выживания.
Сяо Чжань сидел напротив, прислонившись затылком к гранитной стене. Из-за поднятого воротника бушлата виднелись лишь его мокрые, обветренные скулы и потемневшие от усталости глаза. Он дрожащими, онемевшими от холода пальцами попытался достать из жестяной коробки сигарету, но спичка дважды ломалась в его руках.
Ибо молча поднялся. Он забрал у мужчины коробок, твердо чиркнул третьей спичкой и поднес ровный желтый огонек к кончику его сигареты, прикрывая пламя ладонью.
Сяо Чжань замер на секунду, глядя на испачканные в ржавчине, содранные пальцы младшего смотрителя. Затем сделал глубокую затяжку, и его плечи наконец расслабились.
— Спасибо, Ван Ибо, — негромко произнес он, выпуская сизый дым в полумрак тамбура. В его хриплом голосе прозвучало скупое мужское уважение. — Спецотбор ты прошел не зря. Физика у тебя что надо. Идем наверх, растопим печь. Нам нужно просушить одежду, пока шторм окончательно не заблокировал вентиляцию.
Ибо ничего не ответил, лишь молча кивнул и двинулся вверх по винтовой лестнице, впитывая спиной гул оживающей башни. Океан за стенами сделал глубокий, яростный вдох — Большой шторм официально начался.
В жилом блоке на втором ярусе было темно и сыро. Косой дождь с такой силой лупил в узкое окно-бойницу, что казалось, будто стекло вот-вот треснет, не выдержав напора Атлантики. Базальтовые стены гудели. Это был низкий, утробный вибрирующий стон, от которого зубы заходили ходуном, а в груди зарождалось липкое, подсознательное беспокойство.
Ибо на ходу стянул промокшую насквозь штормовку, швырнув её в угол. Грубый фарерский свитер потяжелел вдвое, пропитавшись соленым потом и океанской водой. Каждое движение отзывалось тупой болью в забитых мышцах спины, но парень упрямо проигнорировал слабость. Он подошел к чугунной печи в центре комнаты.
Сяо Чжань уже был там. Он опустился на колени перед открытой дверцей топки, его пальцы, испачканные в угольной пыли, подрагивали. В полумраке комнаты силуэт смотрителя казался изломанным, почти хрупким без огромного армейского бушлата.
— Уголь в ящике справа, — не оборачиваясь, хрипло сказал Сяо Чжань. — Брось пару крупных кусков. Нужно поднять температуру, иначе к утру стены покроются инеем.
Ибо молча подчинился. Он взял тяжелые щипцы, подцепил кусок антрацита и опустил его в разгорающееся пламя. Огонь жадно лизнул черный камень, выбрасывая в комнату первые порции сухого, спасительного тепла. На мгновение оранжевые блики осветили лицо Сяо Чжаня — его бледную, обветренную кожу, резкую линию челюсти и глубокие тени, залегшие под глазами. Мужчина смотрел на пламя с каким-то странным, застывшим выражением, словно видел в нем то, чего Ибо разглядеть не мог.
— Порт Торсхавна... — внезапно заговорил смотритель, потирая онемевшие ладони. Голос его звучал тихо, почти утопая в реве шторма за стенами. — Там сейчас, наверное, горят желтые фонари у причала. Люди пьют горячий кофе в пабах. Смеются.
Ибо замер со щипцами в руках. Воспоминание о портовой ночлежке и грузном датчанине промелькнуло в голове и тут же исчезло, вытесненное ледяной реальностью Черных Скал.
— Мне плевать на Торсхавн, — отрезал Ибо, закрывая дверцу печи с тяжелым металлическим стуком. — И на людей тоже.
Сяо Чжань медленно повернул к нему голову. В его темных глазах, отражавших отсветы пламени сквозь щели заслонки, проскользнуло удивление, смешанное с горьким пониманием. Он слишком хорошо знал этот тон. Тон человека, который сжег за собой все мосты и теперь греется у их пепла.
— Вот как... — мужчина поднялся на ноги, слегка пошатнувшись от усталости. — Что ж, Ван Ибо. Тогда этот остров — идеальное место для тебя. Здесь нет людей. Только ты, я, вода и мертвые камни.
Он прошел к привинченному к полу столу, налил из термоса в две жестяные кружки крепкий, почти черный чай и одну из них пододвинул к краю.
— Пей. Это согреет изнутри. Через два часа твое первое дежурство на фонаре. Пойдешь со мной, я покажу, как регулировать линзу. Она капризничает в последние дни.
Ибо подошел, взял кружку. Горячий металл приятно обжег содранные о бочки пальцы. Пара исходила густым ароматом дешевого листового чая и чего-то хвойного. Парень сделал глоток, чувствуя, как тепло медленно растекается по пищеводу, возвращая к жизни замерзшее тело.
Они пили молча. Между ними не было дружеской теплоты, но было нечто более прочное для этого места — молчаливое разделение общей тяжелой судьбы.
Вдруг где-то наверху, со стороны винтовой лестницы, ведущей к фонарной башне, раздался странный звук. Короткий, отчетливый, металлический скрежет, словно кто-то снаружи с силой провел чем-то острым по массивной медной обшивке двери технического тамбура.
Ибо мгновенно подобрался, поставив кружку на стол. Его колючий взгляд сфокусировался на темном проеме лестницы.
— Что это? — тихо спросил он.
Сяо Чжань даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в свою кружку, но Ибо заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих жесть.
— Ветер, — ровно ответил мужчина, но в его хриплом голосе звенящей струной натянулся страх. — Просто кусок сорванной обшивки бьется об анкер. Не обращай внимания, Ибо. К звукам этого острова нужно привыкнуть. Иначе они быстро сведут тебя с ума.
Но Ван Ибо, выросший на рыболовецких судах, умел отличать голос мертвого железа под напором ветра от чего-то другого. Этот скрежет повторился. Трижды. Словно кто-то настойчиво, ритмично стучал, требуя, чтобы его впустили внутрь. И затих он так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь торжествующий рев ветра в вентиляции. Ван Ибо еще несколько секунд всматривался в черную пасть винтовой лестницы, но Сяо Чжань уже отставил пустую кружку и поднялся, возвращаясь к суровой реальности.
— Нужно помыться, пока печь выдает максимум тепла, — мужчина подошел к массивной ручной помпе в углу комнаты, соединенной с подземным танком.
Тяжелый железный рычаг со скрипом пошел вниз, и из крана в оцинкованное ведро хлынула темная, ледяная дождевая вода. Сяо Чжань привычными, заученными движениями водрузил ведро прямо на раскаленную чугунную плиту печи. В полумраке зашипели первые капли, попавшие на металл.
— Воду нужно беречь, Ибо, — негромко произнес он, доставая из-под койки большой плоский таз. — Каждая капля здесь — это то, что упало с неба. Зимой цистерны могут промерзнуть, так что на полноценный душ не рассчитывай. Только ковш и таз. Зато вода горячая.
Ибо промолчал, но внутри него разлилось глухое облегчение. После трех дней в портовой ночлежке Торсхавна и адских часов на причале его кожа буквально зудела от въевшейся соли, мазута и пота.
Когда вода в ведре закипела, наполняя круглую комнату густым, влажным паром, Сяо Чжань разбавил её в тазу до терпимого тепла и указал парню на место у печи, где в каменном полу чернело небольшое сливное отверстие.
— Давай первый, новенький, — смотритель отошел к столу, садясь спиной к печи и демонстративно утыкаясь в пожелтевшие страницы старого вахтенного журнала, давая Ибо относительное уединение. — Одежду вешай на леера над трубой, к утру высохнет.
Ибо стянул через голову тяжелый, колючий свитер из фарерской шерсти, затем избавился от остальной одежды. Встав босыми ногами на ледяной гранитный пол, он почувствовал, как снизу тянет замогильным холодом, в то время как от чугунного бока печи шло спасительное, обжигающее тепло.
Он зачерпнул пластиковым ковшом горячую воду и вылил её себе на макушку.
Вздох. Тяжелый, судорожный всхлип вырвался из груди Ибо против его воли. Горячая вода обожгла плечи, смывая корку соли, заставляя измученные мышцы наконец-то расслабиться. Он тер кожу грубым куском серого мыла, пахнущего дегтем, пока она не покраснела.
В полумраке кухни, подсвеченный лишь оранжевыми щелями печной заслонки, Ван Ибо выглядел старше своих двадцати одного года. Его тело, поджарое и мускулистое после работы на рыболовецких судах, хранило на себе следы той жизни, от которой он бежал: старый шрам на бедре от раны, оставленной разозленным отцом, бледные отметины на лопатках. Но самым главным шрамом была его глухая, непробиваемая защита от внешнего мира.
Сяо Чжань не оборачивался, но по звуку плеска воды и тяжелому дыханию младшего безошибочно угадывал каждое его движение. На секунду архитектор замер, уставившись в строчки журнала, которые он не видел. Его собственные ладони, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Внутри него снова зашевелился тот самый старый, удушливый страх. Страх того, что он опять отвечает за чью-то жизнь здесь, на этой скале.
— Готово, — хрипло подал голос Ибо, прерывая его мысли.
Парень уже натянул сухие, чистые штаны и старую, застиранную серую футболку. Его волосы, влажные и темные, облепили лоб, делая его лицо чуть менее колючим, почти мальчишеским.
Смотритель поднялся, молча забрал у него ковш. Теперь была его очередь. Ибо, переняв эстафету вежливости, сел за стол, уставившись в узкое окно-бойницу. За стеклом была абсолютная, непроглядная тьма, в которой с ума сходил океан.
Шорох чужой одежды, тихий плеск воды — бытовые, глубоко человеческие звуки внутри башни создавали иллюзию безопасности. Ибо краем глаза заметил, как Сяо Чжань поливает водой свои худые, с острыми ключицами плечи. На левом плече старшего темнел глубокий, рваный шрам, похожий на след от падения чего-то тяжелого и острого — осколка стекла или куска арматуры. Ибо прищурился, но промолчал. Расспросы в этом месте были не в чести.
Минут через двадцать, когда оба были чистыми и пахли дегтярным мылом, Сяо Чжань выставил на стол две глубокие жестяные миски.
— Изысков не жди, — мужчина вскрыл ножом две банки свиной тушенки, вывалил их на сковороду прямо к консервированной фасоли, которую они притащили с причала, и водрузил всё это на печь. — Свежих овощей не будет до апреля. Наш рацион — железо, соль и бобовые.
Запах разогретого жира и мяса мгновенно заполнил круглую комнату, мешаясь с ароматом горячего угля. Желудок Ибо отозвался голодным урчанием — он не ел нормально с самого Торсхавна.
Они ели прямо из мисок, деревянными ложками, в абсолютной тишине. Снаружи ураган набрал такую силу, что башня маяка едва заметно, на доли миллиметра, качнулась. Ибо замер, ведя брови к переносице.
— Вибрация, — коротко пояснил Сяо Чжань, прожевывая еду. — Гранит играет под ветром. Это нормально. Хуже, когда она становится ритмичной — значит, ураган вошел в резонанс с высотой башни. Ладно, допивай чай. Пора наверх. Око Саурона ждет своего нового раба.
Смотритель поднялся, и в этот момент прямо над их головами, со стороны потолка жилого яруса, раздался тяжелый, глухой удар. Как будто кто-то огромный и мягкий со всей силы упал на внешнюю галерею маяка. А затем по стеклу бойницы снаружи что-то медленно, с влажным скольжением поползло вниз, оставляя густой серый след в свете блеклой керосиновой лампы.
Ван Ибо замер, не донеся ложку до рта. Его взгляд был прикован к глубокой оконной бойнице. Снаружи, по толстому трехслойному стеклу, оставляя за собой грязный, склизкий след, медленно сползало нечто длинное и темное. В тусклом свете керосиновой лампы это выглядело как чьи-то уродливые, волокнистые пальцы.
— Что это? — Ибо резко поднялся, и его стул с глухим стуком отъехал назад. Рука парня инстинктивно дернулась к поясу, где раньше он всегда носил матросский нож, но сейчас там была лишь домашняя ткань штанов.
Сяо Чжань даже не повернулся к окну, методично убирая после себя посуду, и лишь когда влажный шлепок за окном стих, небрежно махнул рукой.
— Океан, — ровно ответил мужчина. — Шторм срывает со скал у подножия ламинарии и бросает их вверх вместе с пеной. Нас иногда так закидывает водорослями до третьего яруса, что окон не видно. Привыкай. Океан любит плеваться в тех, кого не может достать.
Ибо медленно опустился обратно, но колючий взгляд его остался прикован к окну. Матросский опыт подсказывал ему, что волна может забросить водоросли на высоту десяти метров. Но этот глухой удар сверху... Он казался слишком тяжелым для простого пучка морской травы.
— Ладно, подъем через десять минут, — Сяо Чжань подошел к вешалке у печи, потрогал тяжелую штормовку Ибо и его ботинки, после чего недовольно нахмурился. — Всё сырое. Твой хваленый фарерский свитер просохнет в лучшем случае к полудню. В таком виде наверх идти нельзя. Там, на смотровой галерее, сквозняк такой, что легкие потом выплюнешь, если заболеешь.
Мужчина решительно направился к своему рундуку. Он выудил оттуда тяжелые, пахнущие нафталином и старой шерстью вещи и положил их на койку Ибо.
— Надевай. Это мой старый комплект подшлемника и запасной свитер. Сверху натянешь брезентовый плащ, он держит ветер.
Ибо хотел было возразить, что он привык к холоду на китайских сухогрузах, но Сяо Чжань посмотрел на него таким суровым, не терпящим пререканий взглядом, что он промолчал.
Мужчина подошел ближе, помогая Ибо разобраться с путаницей ремней тяжелого штормового плаща. Чужие пальцы, всё еще хранившие печную теплоту, мимолетно коснулись шеи Ибо, когда он затягивал плотную шерстяную манишку под его подбородком. От смотрителя пахло дегтярным мылом, табачным дымом и легким, едва уловимым ароматом хвои. На долю секунды Ибо показалось, что это чужое, неловкое внимание греет сильнее, чем чугунная печь за их спинами.
— Сапоги возьми мои, старые, — Сяо Чжань подтолкнул к нему тяжелую обувь из толстой яловой кожи, подбитую войлоком. — Твои матросские на резиновой подошве на чугунных ступенях превратятся в лыжи. Поскользнешься — пересчитаешь ребрами все пятьдесят метров лестницы. Нам обоим это не нужно.
Когда они наконец экипировались, смотритель взял тяжелый металлический фонарь «Летучая мышь», зажег его и толкнул узкую дверь, ведущую к винтовой лестнице.
Винтовой колодец встретил их могильным холодом. Крутые, черные чугунные ступени уходили спиралью вверх, растворяясь в непроглядной тьме. Снизу, из вентиляционных шахт, тянуло сыростью и мазутом. Грохот урагана здесь, внутри полой каменной трубы, усиливался стократно. Башня буквально пела — этот низкий, утробный гул вибрировал в подошвах сапог, отдаваясь дрожью в коленях.
— Держись за поручень левой рукой, — крикнул Сяо Чжань, оборачиваясь. Его голос едва пробивался сквозь гул. — Ноги ставь боком! Ступени узкие у центрального столба!
Подъем казался бесконечным. Ибо шел след в след за мужчиной, видя перед собой лишь широкую спину в армейском бушлате и качающийся желтый круг света от его фонаря. Каждые пятнадцать метров они проходили мимо закрытых дверей промежуточных ярусов. Из-под щелей свистел воздух. Мышцы бедер быстро забились, дыхание стало тяжелым, рваным. Ибо чувствовал, как пот начинает течь по спине, несмотря на холод колодца.
Наконец, когда пальцы Ибо уже окончательно онемели от ледяного металла перил, смотритель остановился перед тяжелым люком в потолке и с силой толкнул его вверх.
Они поднялись в святая святых маяка — на световой ярус.
Здесь пространство оглушало. Вся верхняя часть башни состояла из огромных, массивных стеклянных рам, за которыми бушевала абсолютная тьма Атлантики. Дождь и пена лупили по стеклам с такой силой, что казалось, будто они находятся внутри гигантского водопада.
А в самом центре круглой комнаты, на массивном бронзовом постаменте, медленно вращался ОН.
Линза Френеля. Это был гигантский, трехметровый стеклянный глаз, собранный из сотен идеально отполированных стеклянных призм. Внутри него ярко, ослепительно горела мощная керосиновая горелка с калильной сеткой. Огромные концентрические круги стекла преломляли этот огонь, выбрасывая в штормовую ночь плотный, ослепительно-белый луч света, который пробивал туман на мили вперед.
Линза вращалась с тихим, вязким шипением, плавая в специальной ванне, заполненной жидкой ртутью для уменьшения трения. Тяжелый часовой механизм с медными шестеренками мерно щелкал внизу постамента.
Вспышка. Тьма. Вспышка. Тьма.
Каждые несколько секунд огромный белый луч разрезал полумрак комнаты, выхватывая бледное лицо Сяо Чжаня и суровый силуэт Ибо.
— Это наше дежурство, — мужчина подошел к пульту управления, где висел температурный датчик и манометр давления керосина. — Каждые четыре часа нужно подкачивать топливо в горелку ручным насосом. Но главная проблема не в этом. Смотри на маятник.
Сяо Чжань указал пальцем на тяжелый латунный отвес, свисающий с потолка. Из-за урагана маятник не висел ровно — он медленно, амплитудно качался из стороны в сторону, чертя невидимые круги над медной шкалой на полу. Башню маяка на этой высоте водило из стороны в сторону, как корабельную мачту.
— Если качка усилится, автоматический стопор ртутной ванны может соскочить, — мужчина повернулся к Ибо, и в очередной вспышке света его глаза показались неестественно огромными, лихорадочными. — Тогда линза заклинит. Огонь замрет в одной точке, стекло перегреется и лопнет от холодной воды снаружи. Наша задача — следить за ходом шестеренок. Если сорвет фиксатор, мы должны удерживать эту трехтонную дуру вручную. Вдвоем. Упираясь плечами в станину. Понял, матрос?
Ибо молча кивнул, глядя на гигантский стеклянный глаз, который в этот момент показался ему живым, древним существом, запертым в клетке из гранита и стекла.
Вдруг линза издала странный, прерывистый звук. Шестеренки часового механизма со скрежетом провернулись, и ход гигантского стекла на долю секунды замедлился, словно что-то тяжелое снаружи, на обледенелой внешней галерее, прижалось к стеклу, тормозя вращение светового луча. Огромная линза Френеля качнулась, ртуть в ванне глухо плеснула, и гигантский стеклянный глаз продолжил свой плавный, размеренный бег. Вспышка. Тьма. Вспышка.
Сяо Чжань медленно выдохнул. Напряжение, сковавшее его плечи под тяжелым бушлатом, немного спало.
— Показалось... — негромко произнес он, скорее для себя, чем для Ибо. — Металл остывает неравномерно из-за ледяной воды снаружи, вот станину и ведет на долю миллиметра. Насос работает исправно, давление в норме.
Ибо ничего не ответил. Он подошел ближе к штормовому остеклению в том месте, где луч света только что затормозил. На внешней стороне трехслойного стекла, прямо посреди бушующего соленого ада, остался блеклый, маслянистый развод. Из-за брызг было плохо видно, но пятно подозрительно напоминало смазанный след от прижатой к стеклу ладони. Парень протянул руку, коснувшись пальцами стекла изнутри — оно было ледяным, вибрирующим от ударов ветра.
«Просто пена, — решил Ибо. — Обычная морская пена».
Сяо Чжань тем временем подошел к стене башни, где из серого гранита выступал изогнутый медный раструб, похожий на небольшую трубу граммофона. Рядом на цепочке висела деревянная пробка со встроенным в неё латунным свистком.
— Смотри сюда, Ван Ибо, — смотритель постучал пальцем по меди. — Это наша связь с жилым блоком. Если ты дежуришь здесь один, а внизу что-то пошло не так — например, потекла керосиновая магистраль или начала гаснуть печь — ты выдергиваешь пробку и кричишь прямо в раструб. Внизу услышат. И наоборот. Если я захочу проверить, жив ли ты тут на высоте пятидесяти метров, я дуну в трубу внизу, и этот раструб засвистит у тебя над ухом. Понял?
— Понял, — Ибо кивнул, внимательно осматривая простую, но надежную систему.
— Регламент дежурства простой, — Сяо Чжань сел на высокий металлический табурет у пульта, подтянув колени к груди. — Каждые сорок минут проверяешь уровень керосина. Каждые два часа — делаешь запись в журнале погоды. Сидишь здесь шесть часов, потом свистишь мне в трубу, спускаешься вниз и я иду тебя менять. Первую ночь посидим вместе. Тебе нужно привыкнуть к качке.
Остаток ночи прошел в изнуряющем, монотонном полузабытьи. Башню водило из стороны в сторону. Огромный белый луч методично резал темноту, выхватывая из мрака то бледное, осунувшееся лицо Сяо Чжаня, который курил одну сигарету за другой, стряхивая пепел в жестянку, то застывшее каменной маской лицо Ван Ибо.
Они почти не разговаривали. Лишь трижды за ночь Ибо вставал, брался за холодный рычаг ручного насоса и с тяжелым, металлическим хрустом качал топливо в горелку, чувствуя, как под брезентовым плащом Сяо Чжаня его собственное тело начинает согреваться, приспосабливаясь к суровому ритму острова.
Когда за окнами маяка чернота ночи сменилась блеклым, грязно-серым рассветом, шторм даже не подумал стихать. Океан вокруг Черных Скал превратился в кипящий котел из свинцовой воды и белой пены, которая взлетала так высоко, что долетала до их окон.
— Время, — Сяо Чжань поднялся с табурета, его суставы хрустнули от долгого сидения в одной позе. Лицо мужчины казалось серым от усталости, вокруг глаз залегли темные круги. — Спускаемся. Нам нужно поспать перед дневной вахтой.
Ибо с облегчением двинулся к люку. Подъем был тяжелым, но спуск по крутой спиральной лестнице после бессонной ночи оказался еще тем испытанием — колени дрожали от усталости, а чужие сапоги, хоть и держали сцепление, казались неподъемными гирями.
Когда они наконец толкнули дверь жилого яруса, комната встретила их относительным уютом. Печь почти остыла, но внутри все еще сохранялось сухое тепло. Запах дегтярного мыла и вчерашней тушенки показался Ибо самым прекрасным ароматом на свете.
Стянув тяжелые плащи и сапоги, они рухнули каждый на свою койку. Ибо достался нижний ярус. Стоило ему положить голову на жесткую, набитую соломой подушку, как усталость навалилась на него свинцовой плитой. Качка башни теперь казалась даже убаюкивающей, баюкающей его, как колыбель.
Где-то над головой, на верхнем ярусе, заскрипели доски под весом Сяо Чжаня.
— Доброй... ночи, новенький, — глухо донеслось сверху.
— Доброй, — пробормотал Ибо, закрывая глаза.
Он уже засыпал, когда до его слуха, сквозь гул печной трубы и рев океана, донесся странный, едва различимый звук. Из медного раструба переговорной трубы, расположенного прямо у его изголовья, донеслось тихое, прерывистое шипение. Звук был ритмичным, похожим на чье-то тяжелое, хриплое дыхание прямо в медный купол трубы на верхнем ярусе. Кто-то там, наверху, медленно вдыхал и выдыхал холодный воздух, пуская его по медному колодцу прямо к уху спящего Ибо.
Но у Ибо уже не осталось сил, чтобы открыть глаза. Мозг, отравленный усталостью, принял это за галлюцинацию, и парень окончательно провалился в глубокий, тяжелый сон без сновидений.
Сон Ван Ибо был тяжелым, как гранитные блоки этого маяка. Ему снился Торсхавн, крики чаек и глухой, ритмичный стук отцовских шагов по деревянным половицам старого дома в Китае. Стук приближался, нарастал, заставляя парня дышать чаще, сжимая кулаки во сне.
Вдруг стук прекратился. Вместо него пришло мягкое, осторожное тепло.
Кто-то несколько раз легко, почти невесомо похлопал его по предплечью. Движение было осознанно неспешным, чтобы не напугать, не заставить резко вскочить.
Ибо распахнул глаза. Над ним в полумраке жилого блока стоял Сяо Чжань. Он уже переоделся в домашний свитер, волосы были аккуратно зачесаны назад, но по бледности кожи и легкой дрожи пальцев, державших жестяную кружку, было видно — старший тоже спал плохо.
— Вставай, — тихо, стараясь не повышать голос, сказал смотритель, убирая руку. — Двенадцать дня. Пора есть и заступать на дневную вахту. Шторм не утих, так что работы будет много.
Ибо сел на койке, потирая лицо ладонями. Тело после вчерашней разгрузки бочек ломило, но сухой воздух от печи, которую Сяо Чжань, очевидно, растопил после своего пробуждения, помог вернуть бодрость. Его вещи, развешанные на леерах, всё еще были влажными, но чужие подшлемник и свитер высохли идеально.
Завтракали они в таком же молчании, какое установилось между ними вчера. Дистанция в три шага казалась невидимой, но прочной стеной. Сяо Чжань выставил на стол миску с разваренной овсянкой из хлопьев и остатки галет.
— Манометр на керосиновой линии днем держи на тройке, — смотритель размешивал чай ложкой, глядя в окно. — Из-за ветра тяга в трубе горелки слишком сильная, пламя может сорвать. Если увидишь копоть на призмах — сразу зови через трубу.
— Хорошо, — коротко отозвался Ибо, отправляя в рот ложку каши. Он ценил это молчание. Сяо Чжань не лез к нему в душу, не пытался казаться дружелюбным, и это вызывало у парня глухое уважение. Они были просто двумя механизмами, призванными удерживать этот огонь посреди Атлантики.
Внезапно, когда Ибо допивал свой чай, сквозь яростный рев урагана и грохот бьющихся о скалы волн прорвался звук.
Это не было похоже на ветер. И не было похоже на треск железа.
Высокий, пронзительный, почти человеческий крик. Он прозвучал со стороны океана — долгий, полный отчаянной, рвущей горло боли, а затем резко оборвался, будто кричавшего захлестнуло волной.
Ибо мгновенно замер, оставив кружку в воздухе. Его слух среагировал быстрее разума.
— Слышал? — Ибо резко повернулся к мужчине. — Это... человек? Там кто-то кричит? Кораблекрушение?
Сяо Чжань даже не шелохнулся, но Ибо заметил, как его губы сжались в тонкую, побелевшую линию. Смотритель медленно поставил свою чашку на деревянную поверхность стола.
— Это птицы, Ибо, — ровно, чересчур спокойно ответил Сяо Чжань. — Ветер бросает их на скалы, ломает крылья. Они часто так кричат перед смертью. Не обращай внимания.
— Птицы так не кричат, — отрезал Ибо. Он поднялся, на ходу хватая с вешалки брезентовый плащ старшего. — Я три года на сухогрузах ходил, я знаю, как кричат птицы, когда их бьет о мачты. Это был человеческий голос.
— Куда ты собрался? — в голосе мужчины впервые прорезались жесткие, панические нотки. Он тоже встал, преграждая Ибо путь к выходу на смотровую галерею второго яруса. — Там видимость нулевая! Шторм двенадцать баллов! Ты ничего не увидишь, тебя просто сдует в воду!
— Я просто посмотрю с нижней платформы, — Ибо упрямо обошел того, застегивая карабины плаща. Его упрямство и привычка полагаться только на себя сейчас работали на полную мощность. Если там, внизу, на камнях кто-то умирал, он не мог просто сидеть и доедать овсянку.
Сяо Чжань не стал его удерживать силой — он лишь тяжело, горько вздохнул и отступил, возвращаясь к столу.
— Иди, — тихо бросил он вслед. — Иди, смотри. Сам всё поймешь.
Ибо толкнул тяжелую дубовую дверь технического выхода, ведущую на открытую кольцевую платформу второго яруса, и сразу же едва не покачнулся. Ледяной удар ветра в лицо сорвал бы с него капюшон, если бы тот не был наглухо затянут шерстяной манишкой.
Снаружи был ад.
Мир вокруг Объекта «Черные Скалы» исчез. Не было ни неба, ни горизонта, ни гранитных утесов. Была лишь сплошная, несущаяся на бешеной скорости грязно-серая стена из водяной пыли, пены и тумана. Видимость составляла от силы три-четыре метра. Океан внизу ревел так, словно миллиарды тонн железа скрежетали друг о друга. Волна разбивалась о подножие башни, и соленые брызги долетали сюда, мгновенно оседая коркой на брезенте плаща.
Ибо, крепко держась обеими руками за ледяной леер, прошел пару шагов вперед, до самого края ограждения. Перегнувшись через перила, он вглядывался в серую кипящую бездну внизу.
— Эй! — во всю мощь легких крикнул Ибо, но ветер мгновенно сорвал его голос, унося в темноту. — Есть кто?!
В ответ прилетел лишь очередной удар соленой пены. Ничего. Ни обломков шлюпок, ни силуэта судна. Только серая слепота и белое бешенство воды.
Ибо уже собирался повернуться, решив, что смотритель прав и это действительно был крик какой-то безумной птицы, как звук повторился.
На этот раз он шел не снизу, от воды. Он раздался прямо под платформой, на которой стоял Ибо. Совсем близко. Это был хриплый, булькающий вдох, словно кто-то, захлебываясь ледяной водой, пытался подтянуться на гранитных уступах фундамента маяка, цепляясь ногтями за скользкие камни.
Ибо резко перегнулся через перила, всматриваясь в узкую расщелину в скале прямо под своими ногами. Из-за тумана и брызг там была лишь серая пелена. Но сквозь эту пелену парень отчетливо увидел, как из кипящей белой пены на мгновение показалось нечто темное. Гладкое, продолговатое и слишком крупное для морского животного. Оно замерло на секунду на гранитном выступе, а затем с тихим, тяжелым шлепком соскользнуло обратно в бушующий прибой.
Ибо захлопнул тяжелую дубовую дверь, отсекая рев Атлантики, и несколько секунд просто стоял в тамбуре, тяжело дыша. С брезентового плаща ручьями стекала соленая пена. Руки парня, сжимавшие леера, всё еще мелко дрожали — не столько от холода, сколько от того странного, скользкого силуэта, который он на мгновение разглядел в пене у самого фундамента.
Он вернулся в жилой блок, стянул капюшон и молча уставился на Сяо Чжаня.
Мужчина сидел на том же месте, медленно протирая тряпкой медную деталь старого барометра. Его взгляд был опущен, а движения казались чересчур размеренными, почти механическими — словно он отчаянно пытался заставить свои руки не дрожать.
— Ну? — не поднимая глаз, тихо спросил Сяо Чжань. — Нашел утопленника, матрос?
Ибо прошел к печи, вешая мокрый плащ. Он бросил короткий, пронзительный взгляд на чужой профиль.
— Там внизу, в расщелине... — Ибо на секунду замялся, подбирая слова. — Что-то было. Большое. Темное. Из пенистого прибоя вылезло на камни, а потом ушло обратно. Крик был прямо оттуда.
Сяо Чжань наконец поднял голову. Он пожал плечами, наводя на лицо маску абсолютного, даже немного ленивого равнодушия, но Ибо заметил, как его пальцы сильнее сжали несчастную медную деталь.
— Может... кит? — ровно произнес мужчина, глядя куда-то мимо Ибо, в стену. — Гринда или малый полосатик. Их часто выбрасывает на скалы во время таких ураганов. Они застревают между базальтовыми глыбами, бьются о камни и кричат. Довольно жутко кричат, согласен.
Сяо Чжань отложил барометр и поднялся, убирая руки в карманы брюк, чтобы скрыть их внутреннюю дрожь.
— Я здесь уже год, Ибо. И я усвоил одно правило: в такую погоду на внешние платформы не выходят. Никогда. Чтобы не придумывать себе лишнего. Океан умеет играть с разумом, если слишком долго в него всматриваться. Иди переодевайся, твое время на световом ярусе.
Ибо промолчал. Он отчетливо понимал, что Сяо Чжань врет. Или, по крайней мере, недоговаривает. Никакой кит не смог бы удержаться на вертикальном обрыве фундамента, цепляясь за него так, словно у него были конечности. Но парень решил не лезть на рожон. В конце концов, смотритель прав в одном: он здесь год, он выжил, а Ибо — лишь новичок, который еще не изучил этот проклятый остров. Мало ли, какие причуды у фарерской фауны.
— Хорошо, — коротко бросил Ибо.
Он натянул сухой подшлемник, застегнул куртку и молча направился к винтовой лестнице. Ему нужно было работать. Физический труд — лучшая анастезия от подступающего безумия.
Следующие три дня превратились в сплошной, изнуряющий, серый марафон.
Шторм не утихал ни на час. Мир сузился до размеров гранитной башни. Мужчины почти не разговаривали, общаясь исключительно через медные переговорные трубы: «Ибо, давление упало, подкачай», «Сяо Чжань, уголь заканчивается, я спущусь на первый ярус», «Принял».
Они двигались по маяку как два призрака, сменяя друг друга каждые шесть часов. Смотритель держал глухую, каменную дистанцию. Он никогда не заговаривал первый на личные темы, не спрашивал Ибо об его прошлом, а сам в свободное время либо читал старые журналы, либо сидел на своей верхней койке, тихо шурша угольком по бумаге. Ибо уважал эти границы. Ему самому нужно было время, чтобы переварить этот остров, привыкнуть к постоянной, выматывающей качке башни и научиться игнорировать странные звуки.
А звуки продолжались. По ночам из медных раструбов труб всё так же доносилось чужое, хриплое дыхание. Иногда казалось, что по внешней обшивке фонаря кто-то мягко стучит, будто просит впустить погреться. Но Ибо упрямо твердил себе: «Это ветер. Это просто ветер вошел в резонанс со скалами». Они притирались друг к другу, притирались к совместной работе и быту. Становились частью этой суровой экосистемы.
На четвертое утро шторм наконец-то начал выдыхаться. Бешеное весеннее солнце Фарер пробило свинцовые тучи, залив жилой блок ярким, почти ослепительным светом. Океан вокруг Черных Скал всё еще кипел и плевался пеной, но ветер утих до терпимого свиста.
Ибо проснулся от непривычной тишины. Башню больше не водило из стороны в сторону.
Он сел на койке и зажмурился от непривычно яркого света. Сяо Чжань стоял у стола. На нем был простой белый свитер, который делал его лицо менее суровым. Старший варил кофе — настоящий, зерновой, из тех запасов, что они подняли в первый день. По комнате плыл невероятный, горьковато-сладкий аромат, вытесняя въевшийся запах дегтя.
Мужчина обернулся на шорох, и на его лице впервые за эти дни появилась слабая, но совершенно искренняя, теплая улыбка.
— С добрым утром, Ибо, — негромко сказал он, кивая на окно. — Мы пережили этот ад. Шторм ушел на восток.
Он подошел к койке Ибо и протянул ему горячую жестяную кружку, из которой валил густой пар. На этот раз Сяо Чжань не стал убирать руку сразу — он дождался, пока пальцы Ибо сомкнутся вокруг горячего металла, и мягко, ободряюще сжал его плечо.
— Отличная работа, Ибо. Ты справился. Настоящий смотритель.
Ибо поднял глаза на мужчину, чувствуя, как внутри, под ребрами, от этого простого жеста и горячего кофе начинает медленно, со скрипом оттаивать какая-то очень старая, ледяная глыба.
Ибо поднял глаза на мужчину, чувствуя, как внутри, под ребрами, от этого простого жеста и горячего кофе начинает медленно, со скрипом оттаивать какая-то очень старая, ледяная глыба.
Выход наружу после четырех дней замкнутого пространства башни оглушал. Остров Микинес (или тот безымянный базальтовый клык, на котором стоял Объект) встретил их пронзительной, звенящей тишиной, в которой лениво переругивались бакланы. Океан утих, но всё еще тяжело, грузно дышал, разбивая грязно-белую пену о подножие утеса.
Сяо Чжань шел впереди, уверенно переставляя ноги по едва заметной тропе, выбитой в граните. Без тяжелого бушлата, в одном белом свитере и с биноклем на шее, он казался частью этого сурового ландшафта — такой же тонкий и обветренный, как прибрежная трава.
— Держись ближе к выемкам, Ибо, — мужчина обернулся, щурясь от непривычно яркого солнца. — Земля размокла. Один неверный шаг — и полетишь кормить треску. Спасать тебя здесь некому.
Ибо молча кивнул, жадно вдыхая чистый, морозный воздух, пахнущий солью и гниющими водорослями. Он осматривался. Остров оказался крошечным — узкая, вытянутая полоса черного камня, похожая на хребет доисторического ящера, восставшего из воды. Повсюду свисали клочья бурого мха, а в расщелинах стояла мутная, солоноватая вода. Маяк возвышался на самой высокой точке, действительно напоминая Око Саурона, безжалостно осматривающее свои мертвые владения.
Они спустились к восточной расщелине, где Ибо три дня назад слышал слепой крик. Здесь, у подножия фундамента, камни были отполированы океаном до зеркального блеска. Вода ушла, обнажив глубокие, мрачные гроты, в которых со свистом гулял сквозняк.
— Ну и где твой кит? — Ибо остановился, засунув руки в карманы куртки и вглядываясь в черную воду расщелины.
Сяо Чжань поднес к глазам бинокль, медленно ведя им по линии прибоя.
— Видимо, смыло обратно в море, — ровно ответил он. — Набегающая волна здесь такой силы, что может утащить пятитонную тушу за пару минут.
Ибо прищурился. Его взгляд зацепился за плоский гранитный уступ чуть выше линии максимального прилива. Там, где вода уже успела высохнуть под блеклым солнцем, темнело что-то странное. Парень осторожно, цепляясь пальцами за выступы скалы, спустился на метр ниже.
— Ибо, назад! — резко скомандовал Сяо Чжань, но опоздал.
Матрос уже стоял над уступом.
На черном базальте отчетливо виднелись глубокие, рваные царапины, будто кто-то с невероятной силой скреб камень чем-то острым и твердым. Но пугало не это. Рядом с царапинами, в небольшой впадине, куда не добралось солнце, скопилась густая, студенистая слизь серо-зеленого цвета. Она слабо флуоресцировала на свету и источала тот самый удушливый, приторно-сладкий запах разложения, который Ибо на секунду почуял в первую ночь.
А прямо посреди этой слизи лежал мертвый баклан. Птица была не просто разбита о скалы штормом. Её тело было аккуратно, почти хирургически выпотрошено, а крылья вывернуты под неестественным, ломаным углом, образуя подобие правильного креста.
Сяо Чжань спустился следом, его тяжелое дыхание раздалось прямо за спиной Ибо. Мужчина посмотрел на изуродованную птицу, затем на царапины, и его лицо мгновенно утратило все краски, став бледнее белого свитера.
— Кит, говоришь? — тихо, не поворачивая головы, спросил Ибо. Его голос прозвучал на удивление спокойно, но внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. — Киты так умеют, Сяо Чжань?
Смотритель молчал. Он смотрел на эту жуткую инсталляцию, и в его глазах, глубоких и темных, Ибо впервые без всяких масок увидел то, что тот так тщательно скрывал все эти дни.
Там был чистый, первобытный, парализующий ужас человека, который точно знает: они на этом острове не одни.
Сяо Чжань резко отвернулся от выпотрошенной птицы, и его плечи судорожно дернулись, словно от сильного удара под дых. Он сделал глубокий вдох, пытаясь удержать контроль, но Ибо видел, как крупно дрожат его пальцы, сжимающие ремешок бинокля.
— Назад, — хрипло произнес мужчина. — Ибо, уйдем отсюда. Пожалуйста.
Но Ван Ибо не двинулся с места. Он стоял на скользком базальтовом уступе, нависая над серо-зеленой слизью, и его колючий, прямой взгляд намертво пригвоздил архитектора к месту.
— Хватит бегать, лао Сяо, — голос Ибо прозвучал тихо, но в нем прорезался металл, который появляется у матросов, когда шторм рвет паруса. — Ты здесь год. Ты нанимал меня не как грузчика. И не для того, чтобы я просто крутил шестеренки. Тебе нужен был напарник, потому что ты до смерти боишься оставаться в этой башне один. Что это за дрянь на скалах? Что ты слышишь по ночам в переговорных трубах? Говори.
Сяо Чжань замер. Несколько секунд между ними слышался лишь тяжелый, ленивый плеск океана. На бледном лице мужчины отразилась целая буря: отчаянное желание снова соврать, гордость, а затем — глухая, звенящая капитуляция. Он словно сдулся, разом потеряв всю свою напускную строгость бывалого смотрителя.
— Я не знаю, — выдохнул он, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Мужчина наконец посмотрел Ибо прямо в глаза — открыто, беззащитно и с глубоким, застарелым ужасом. — Клянусь тебе, Ибо, я не знаю, что это.
Сяо Чжань сделал шаг назад, прислонившись спиной к холодной стене скалы, и устало прикрыл глаза.
— Всё началось три месяца назад, на исходе июля. Сначала пропали все овцы. Фарерцы привозили их сюда на выпас на лето. Пятнадцать голов. В одну ночь они просто исчезли со скал. Не было ни следов крови, ни костей, ничего. Только эта серая слизь на траве у обрыва. Датское руководство в Торсхавне решило, что их смыло волной. Но волны не умеют открывать загоны, Ибо. Загоны были заперты изнутри на тяжелые железные засовы.
Ибо нахмурился, слушая этот тихий, надломленный голос.
— Потом они начали приходить к маяку, — продолжил Сяо Чжань, и его голос опустился до шепота. — Сначала только в туманные ночи. Я слышал, как что-то тяжелое, мокрое ползает по внешней лестнице. Окна на нижних ярусах заколочены железом, но они поднимались выше. На световой ярус. Я сидел у линзы и видел, как огромные смазанные тени прижимаются к стеклу с той стороны. Они дышат в вентиляционные шахты. Медные трубы... этот звук, который ты слышал в первую ночь... Это они. Они дуют в раструбы на смотровой галерее, и их дыхание спускается прямо в жилой блок. К моей койке.
Сяо Чжань открыл глаза, и в них блеснули лихорадочные искры.
— Месяц назад я чуть не сошел с ума. Я проснулся от того, что из переговорной трубы кто-то позвал меня по имени. Моим собственным голосом. Очень хриплым, будто связки были забиты морской водой, но это точно был мой голос. На следующее утро я отправил радиограмму в порт, что мне нужен второй смотритель. Иначе я бы просто шагнул с этой скалы вниз, лишь бы не слышать этого каждую ночь. Я не выхожу наружу после заката, Ибо. Я забиваюсь в угол у печи, включаю все лампы и жду рассвета. Если не высовывать нос из башни — они не трогают.
Ван Ибо молча выслушал этот поток откровений. Любой другой на его месте — обычный городской парень — уже паниковал бы, требуя немедленно вызвать спасательный катер. Но Ибо лишь крепче сжал челюсти, сосредоточенно размышляя.
— Если они не трогают, пока мы внутри, это не значит, что так будет всегда, — произнес Ибо, делая шаг к смотрителю и заставляя того выпрямиться. — Я прятаться не собираюсь. Если эта тварь — или что бы это ни было — вылезает на скалы и потрошит птиц, нам нужно знать, с чем мы имеем дело. У нас есть оружие на маяке?
Сяо Чжань удивленно моргнул, пораженный этой внезапной, жесткой уверенностью молодого парня. В этот момент Ибо казался гораздо старше и сильнее его самого — сломанного, измученного страхом смотрителя.
— В техническом рундуке на первом ярусе... — неуверенно произнес мужчина. — Есть старая сигнальная ракетница и датский карабин «Краг-Йоргенсен» времен войны. Для отпугивания браконьеров. Но патронов там от силы штук десять. И я никогда из него не стрелял.
— Я стрелял, — коротко бросил Ибо. На его губах появилась едва заметная, жесткая ухмылка, в которой сквозила его истинная натура. — На сухогрузах от сомалийских пиратов не из рогаток отбиваются. Идем в башню, заберем карабин. Раз уж Око Саурона выбрало нас своими рабами, давай хотя бы покажем этому острову, что у этих рабов есть зубы.
Они поднимались обратно к маяку в гробовом молчании. Обманчивое весеннее солнце, секунду назад казавшееся спасительным, теперь словно обнажало всю беззащитность их базальтового клочка земли. Бежать отсюда было некуда.
Сяо Чжань шел быстро, почти срываясь на бег, и Ибо едва поспевал за ним в его тяжелых яловых сапогах. Стоило им перешагнуть порог нижнего яруса маяка — склада угля и мазута — как мужчина с силой захлопнул тяжелую дверь и задвинул массивный железный засов. В полумраке склада, пахнущем сыростью и горючим, его дыхание было рваным, паническим.
— Рундук в дальнем углу, за бочками с маслом, — выдохнул Сяо Чжань, прислонившись затылком к запертой двери. Он выглядел так, будто у него физически не осталось сил. — Ключ на гвозде у щитка. Забирай всё, что найдешь, Ибо. Я побуду здесь. Мне нужно прийти в себя.
Ибо молча кивнул. Он снял с гвоздя тяжелый потемневший ключ и направился вглубь склада. За массивными дубовыми бочками действительно стоял длинный зеленый ящик с эмблемой датского министерства береговой обороны.
Замок поддался со скрежетом. Внутри, завернутый в промасленную мешковину, лежал карабин «Краг-Йоргенсен». Старый, тяжелый, с продольно-скользящим затвором. Ибо бережно развернул ткань. Металл был в хорошем состоянии — Сяо Чжань, несмотря на свой страх, содержал техническую часть Объекта в идеальном порядке. Рядом в картонной коробке нашлась обойма. Девять патронов. Девять тяжелых свинцовых пуль калибра 6.5 мм. И старая сигнальная ракетница с тремя красными зарядами.
Ибо привычным, заученным движением проверил затвор. Металл щелкнул со звучным, хищным звуком. Это железо дарило осязаемое, весомое чувство контроля.
Когда Ибо вернулся к двери, мужчина уже немного успокоился. Он сидел на перевернутом ящике, обхватив голову руками. В тусклом свете единственной лампочки его белый свитер казался саваном.
— Девять штук, — Ибо продемонстрировал патроны, загоняя их в магазин карабина один за другим. Щелчок. Щелчок. — Для засады хватит. Мы не будем сидеть и ждать, пока они начнут ломать окна. Сегодня моя ночная вахта на световом ярусе. Ты останешься внизу, заперев люк. Я возьму карабин с собой. Если эта тварь снова прижмется к стеклу — я проверю, умеет ли она истекать кровью.
Сяо Чжань медленно поднял на него глаза, в которых плескалась смертельная усталость и странная, болезненная благодарность. Этот мальчишка, которого прислали ему, сейчас становился его единственным якорем в бушующем океане безумия.
— Хорошо, — тихо ответил смотритель, поднимаясь с ящика. — Пойдем наверх. Нужно почистить линзу от соли, пока светло.
Когда они поднялись на световой ярус, солнце уже катилось к закату, окрашивая бескрайнюю Атлантику в тяжелые, багрово-свинцовые тона. Огромная линза, только что тщательно протертая Сяо Чжанем от соленых разводов, вспыхнула первым вечерним лучом.
Вспышка. Тьма. Вспышка.
Ибо стоял у пульта, баюкая в руках тяжелый карабин. Он внимательно изучил конструкцию яруса. Остекление фонаря было монолитным, толстым — стрелять внутри означало остаться без маяка. Но его взгляд зацепился за тяжелую герметичную дверь в стене, ведущую на внешнюю галерею — узкий балкон, опоясывающий верхушку башни на высоте пятидесяти метров.
— Если они полезут на стекла, я выйду туда, — Ибо кивнул на дверь. — Буду караулить у входа на галерею. Плащ защитит от ветра, а настил там рифленый, ноги не поедут.
Сяо Чжань, проверявший уровень масла в часовом механизме, замер. Он медленно выпрямился, и в луче линзы его лицо снова показалось бледным, осунувшимся.
— Ветер на галерее ночью может сбить с ног, — тихо сказал он, подходя ближе. В его голосе была глухая, щемящая тревога. — Ты не сможешь целиться, если ураган возобновится. Если ты выйдешь туда и закроешь за собой дверь, я не смогу помочь тебе, если что-то пойдет не так. Световой люк блокируется изнутри.
— Мне не нужна помощь, — Ибо повернулся к нему, и его прямой, упрямый взгляд заставил мужчину замолчать. — Ты прятался последние месяцы, и это ситуацию не изменило. Теперь правила меняются. Твоя задача — сидеть в жилом блоке, держать руку на переговорной трубе и следить за давлением керосина. Если я свистну в трубу три раза — значит, дела дрянь. В остальных случаях — просто жди рассвета.
Сяо Чжань долго смотрел на этого не по годам жесткого парня. Внутри него боролись два чувства: профессиональная гордость старшего смотрителя и огромное, затапливающее облегчение от того, что кто-то наконец разделил с ним этот неподъемный груз страха.
— Ладно, — выдохнул Сяо Чжань и сделал шаг вперед, внезапно протягивая руку и крепко перехватывая запястье Ибо. Его пальцы были холодными, но хватка — неожиданно сильной. — Три свистка, Ван Ибо. Поклянись, что если станет жарко, ты не будешь строить из себя героя и вернешься в тамбур.
Ибо почувствовал, как через это прикосновение передается едва заметная дрожь - отчаянная мольба человека, который больше всего на свете боялся снова остаться один в этой пустоте.
— Клянусь, — тихо отозвался Ибо, не убирая руки. — Иди вниз, Чжань-гэ.
Стемнело стремительно. Океан, утихший после полудня, казался черным монолитом, лениво ворочающимся внизу. Ночная вахта началась в абсолютном безмолвии. Сяо Чжань спустился в жилой блок, и вскоре снизу, через медный раструб переговорной трубы, донесся короткий, чистый свист — знак того, что люк заперт.
Ибо остался один на высоте пятидесяти метров.
Он выключил керосиновую лампу на пульте, оставив световой ярус в относительной темноте. Единственным источником жизни здесь был гигантский стеклянный глаз линзы Френеля. Вспышка. Тьма. Вспышка. Каждые несколько секунд мощный, ослепительно-белый луч прорезал темноту, уходя далеко в ночную Атлантику, а затем комната снова погружалась в чернильный полумрак, где мерно и тягуче щелкали шестеренки часового механизма.
Ибо сидел на металлическом табурете, положив карабин на колени. Пальцы лежали на холодном затворе. Первые два часа не происходило ничего. Мышцы спины затекли, а глаза устали от постоянной смены света и тени. Качка башни почти прекратилась, но от этой монолитной статичности гранитного столба становилось только неуютнее.
Около двух часов ночи звук изменился.
Снаружи, за толстыми трехслойными стеклами фонаря, раздался тихий, едва различимый шорох. Будто кто-то огромный, мягкий и скользкий медленно волочил себя по рифленому металлу внешней смотровой галереи. Шурх... шурх... Звук перемещался по кругу, следуя за вращением луча маяка, словно это существо упрямо держалось в слепой зоне света, уползая от фокуса линзы.
Ибо медленно поднялся. Сердце застучало быстрее, глухими ударами отдаваясь в ушах. Он подошел к герметичной двери, ведущей на балкон. На секунду парень прижал ухо к холодному железу.
Из-за двери, сквозь свист высотного ветра, донесся звук, от которого у Ибо поползли мурашки по шее. Из вентиляционного зазора доносился шепот: нечленораздельный, хриплый, булькающий поток звуков, похожий на то, как человек пытается говорить, набрав в рот воды. Звук то поднимался до умоляющих интонаций, то опускался до утробного шипения.
Парень стиснул зубы. Рука легла на тяжелую рукоять засова, готовая рвануть её вниз и вывалиться на балкон с карабином наперевес. Проверить. Закончить это раз и навсегда.
Но в этот момент из медной трубы за его спиной раздался резкий, панический свист. Ибо вздрогнул, оборачиваясь.
— Ибо! — хриплый, приглушенный голос Сяо Чжаня из раструба сорвался на шепот. — Не выходи на галерею. Пожалуйста. Я слышу их внизу, у вентиляции склада. Они просто ходят вокруг.
Ибо перевел взгляд с железной двери на переговорную трубу. Его жесткий характер требовал действия, но в голосе смотрителя было столько осязаемого, живого страха, что парень отступил. Он подошел к трубе.
— Я внутри, Чжань-гэ, — негромко сказал Ибо в медный раструб. — Дверь заперта. Давление в норме.
— Хорошо... — выдохнул мужчина на том конце линии. — Просто держись. Скоро рассвет.
Шорохи за стеклом продолжались до четырех утра, а затем, с первыми признаками грязно-серого рассвета, всё стихло. Остров снова прикинулся мертвым.
Когда Сяо Чжань поднялся на световой ярус, чтобы сменить Ибо, парень всё еще сидел на табурете, не выпуская карабин из рук. Лицо младшего осунулось, глаза воспалились от бессонницы, но взгляд оставался жестким и трезвым.
— Ушли? — тихо спросил мужчина, оглядывая комнату. На нем были теплые шерстяные вещи, но он всё равно зябко кутался в воротник.
— Ушли, — Ибо поднялся, его суставы хрустнули. Он поставил карабин на предохранитель. — Но они были на галерее, Чжань-гэ. Весь третий час ползали за стеклом. Идем, посмотрим, что они там оставили.
Сяо Чжань нехотя кивнул. Ибо первым подошел к герметичной двери, нажал на тяжелый рычаг и с силой толкнул её наружу. Свежий, морозный утренний воздух Фарер ворвался в тамбур, пахнущий солью и тяжелым, удушливым запахом птичьего базара.
Они вышли на узкий балкон, держась за перила. То, что они увидели под ногами, заставило Сяо Чжаня судорожно схватиться за плечо Ибо.
Вся круговая металлическая платформа смотровой галереи была завалена тушками мертвых птиц. Тупики, бакланы, чайки — сотни пернатых тел лежали сплошным, кошмарным ковром, перепутанные крыльями и лапами. Но самое страшное было в том, как они здесь оказались. Их не разбило ветром о стекла маяка. У всех птиц были свернуты шеи, а тела были аккуратно, методично разложены по кругу вдоль перил, образуя ровную, непрерывную цепь из перьев и застывшей крови.
Это не было случайностью. Это была куча дохлых птиц, целенаправленно принесенная кем-то снизу, со скал, на пятидесятиметровую высоту. За одну ночь, как какой-то жуткий, предупреждающий подарок. Или подношение.
Ибо медленно нагнулся, поднял одну из птиц за лапу и посмотрел на Сяо Чжаня. На черном металле настила под тушкой остался жирный, медленно подсыхающий след серо-зеленой слизи.
— Ну что, Чжань-гэ, — тихо произнес Ибо, и его голос в утренней тишине прозвучал зловеще. — Кажется, причуды природы продолжаются. Как думаешь, зачем они навалили нам под дверь этот птичий базар?
Сбрасывать сотни мертвых пернатых тел в бурлящий внизу прибой было изнурительной, грязной работой. Ибо хмуро хватал птиц за лапы и швырял их через леера смотровой галереи, стараясь не смотреть на свернутые шеи. Сяо Чжань помогал ему, орудуя тяжелой деревянной шваброй, которой он счищал со скользкого настила остатки густой серо-зеленой слизи.
Ветер по-прежнему кусал лица, но после ночного бдения в Оке Саурона этот физический труд возвращал чувство реальности.
— Почти всё, — смотритель тяжело выдохнул, опершись на швабру у самого входа в тамбур. Его белый свитер у воротника был испачкан серой гарью от печи, а на щеке темнел мазок угля. — Последний ряд остался. Ибо, швыряй их быстрее, пока туман снова не поднялся с востока.
Ибо нагнулся к куче у самого основания станины маяка, протянул руку к массивному баклану и вдруг замер. На черном металле, придавленная тяжелым крылом птицы, лежала небольшая вещь, блеснувшая на блеклом солнце Фарер тусклым, позолоченным боком.
Парень аккуратно отпихнул птицу сапогом и поднял находку.
Это была маленькая фигурка кота из дешевого, толстого пластика — манеки-неко. Правая лапка, которая когда-то должна была мерно махать, зазывая удачу, была выломана. На пластиковом боку отчетливо виднелись следы глубоких царапин, точь-в-точь как на скалах внизу, а всё основание фигурки было покрыто засохшей соленой коркой и въевшейся серо-зеленой слизью.
Ибо медленно повернул кота в руках. На донышке фигурки была грубо выцарапана надпись иероглифами: «Счастливого пути, Лао Чэнь».
— Гэ, глянь-ка, — тихо позвал Ибо, не оборачиваясь.
Сяо Чжань подошел, волоча швабру, и нагнулся над ладонью младшего. Он прищурился, вглядываясь в золотистый пластик, и его брови удивленно поползли вверх.
— Это китайский сувенир? — мужчина осторожно взял фигурку двумя пальцами, будто она могла укусить. — Откуда она здесь? На Микинесе отродясь не было азиатских туристов. Да и местных фермеров зовут Хансами и Олафами, а не Чэнями. Может, выбросило штормом на скалы из какого-нибудь контейнера?
— Как бы она оказалась здесь тогда? — спросил Ибо. Он забрал кота обратно и засунул в карман куртки. — Эту штуку притащили снизу. Ночью. Вместе с птицами. И её хозяин явно был моряком.
Сяо Чжань нахмурился, обдумывая эти слова, но его прагматичный ум архитектора пока отказывался связывать дешевую пластиковую игрушку с чем-то масштабным.
— Мало ли судов проходит мимо архипелага, Ибо, — мужчина пожал плечами, хотя в его голосе снова зазвучала прежняя глухая тревога. — Атлантика огромна. Каждый год в этих водах кто-то теряет груз. Пойдем внутрь. Мы закончили. Нужно отмыть руки и проверить рацию. Скоро дневной сеанс связи с Торсхавном.
Ибо промолчал, но в его голове матросские шестеренки уже начали вращаться. Он слишком хорошо знал, что такие коты не валяются в море просто так. Их приклеивают намертво к приборным панелям в рубках. И чтобы этот кот оказался в зубах или лапах того существа, которое ползало ночью за стеклом, это существо должно было сорвать его с мясом прямо с капитанского мостика какого-то корабля.
В радиорубке на третьем ярусе было прохладно. На узком столе, привинченном к каменной стене, тяжело гудел массивный серый ящик датской КВ-радиостанции. Сяо Чжань сидел перед ним, надев тяжелые наушники с кожаными амбушюрами. Его пальцы уверенно крутили верньер настройки, вылавливая среди шипения эфира знакомую частоту порта Торсхавн.
Ибо стоял рядом, прислонившись плечом к косяку двери. Он уже успел отмыть ладони от птичьей крови и соленой слизи, но золотистый пластиковый кот-талисман, спрятанный в кармане его куртки, казался неестественно тяжелым, будто тянул вниз.
— Торсхавн-радио, Торсхавн-радио, здесь Объект «Черные Скалы», — ровно заговорил смотритель в тяжелый черный микрофон. — Как слышите меня? Прием.
Динамик рации пару раз щелкнул, выдал порцию чистого морского шума, а затем сквозь него прорезался бодрый, немного сонный голос диспетчера на той стороне. На Фарерах была тихая, мирная суббота.
— «Черные Скалы», слышу вас на четверку, — отозвался датчанин. — С окончанием шторма вас, парни. Как там фонарь? Повреждения есть? Нам передавали, что у вас там ураган двенадцать баллов зафиксировали.
— Фонарь в порядке, давление керосина держим, — Сяо Чжань бросил мимолетный взгляд на Ибо, но о ковре из мертвых птиц на галерее говорить не стал. Диспетчер всё равно списал бы это на буйство стихии. — Слушай, Олаф... Тут такое дело. Мой новый помощник интересуется... Мимо нас за последние три месяца никакие крупные суда не проходили с потерей курса? Может, были сигналы SOS или сообщения о пропавших контейнеровозах? Прием.
На той стороне воцарилось недолгое молчание. Было слышно, как диспетчер шуршит бумагами или перелистывает электронный журнал портового ведомства.
— Да нет, парни, всё чисто, — наконец ответил Олаф. — Из-за осенних штормов все международные маршруты сместили на двадцать миль южнее нашего архипелага. Был один норвежский сейнер месяц назад, но они просто потеряли сеть и благополучно догребли до Клаксвуйка. А что такое? Что-то увидели в море?
Мужчина перевел взгляд на Ибо, беззвучно спрашивая: «Ну что, доволен?». Но Ибо лишь упрямо качнул головой и одними губами произнес: «Спроси про конец июля. Когда пропали овцы».
— Олаф, а если вернуться чуть дальше назад? — Сяо Чжань снова нажал тангенту микрофона. — Конец июля. Числа двадцать пятое — тридцатое. Были какие-то происшествия в нашем квадрате? Прием.
— Конец июля? — диспетчер на той стороне на секунду задумался, а затем в его голосе проскользнули сомнительные нотки. — А, погоди... Конец июля. Ну да, точно. Тогда же из исландского Рейкьявика вышел старый сухогруз. Кажется, «Хай-Ань 88» под панамским флагом. Шел в Роттердам с грузом металлолома и оборудования. Команда полностью азиатская. Они дали последнюю отметку как раз в пяти милях от ваших Черных Скал, а потом у них, похоже, разом отказала вся навигация. Капитан передал, что они ложатся в дрейф из-за странного плотного тумана и...
Внезапно голос Олафа дрогнул.
Звук в динамике рации резко изменился. Бодрый фон портового офиса Торсхавна исчез, словно его отрезало ножницами. Вместо него из серой сетки динамика вырвался оглушительный, яростный каскад белого шума, сквозь который пробивался тяжелый металлический треск.
Сяо Чжань поморщился от удара по барабанным перепонкам и потянулся к ручке громкости, но не успел её повернуть.
Сквозь треск статических помех прорвался звук. Это была уже не связь с Торсхавном. Это был хрип. Тяжелый, булькающий, влажный звук, от которого у Ибо мгновенно напряглась спина. Кто-то на этой частоте судорожно, с трудом хватал ртом воздух, словно его легкие были до краев залиты ледяной морской водой. Кххх... уууххх... гххх... Звук становился всё громче, ближе, вибрируя в маленькой комнате радиорубки. А затем, посреди этого хрипа, динамик выдал четкий, ритмичный металлический стук — будто кто-то на том конце провода методично бил тяжелым железным предметом по медному корпусу микрофона.
Тук. Тук. Тук.
И этот ритм точь-в-точь повторял удары шестеренок линзы Френеля на верхнем ярусе.
Сяо Чжань сорвал с головы наушники, швырнув их на стол так, будто они были раскалены. Лицо архитектора в одно мгновение стало землисто-серым.
— Что это... — прошептал он, отшатнувшись вместе со стулом к стене.
Рация больше не отвечала. Из динамика шло лишь глухое, мертвенное шипение, перемежающееся далеким, едва слышным бульканьем океанской бездны. Связь с человеческим миром была мертва. Ван Ибо не стал тратить время на панику. Пока Сяо Чжань сидел у стены, тяжело дыша и не сводя глаз с замолчавшего серого ящика, парень шагнул к столу.
Его пальцы уверенно легли на тумблеры. Он щелкнул переключателем диапазонов, прогнал стрелку по аварийным частотам — везде была лишь глухая, плотная стена статики. Никаких хрипов больше не было, но и Торсхавн не отзывался.
— Дело не в частоте, — Ибо развернул рацию боком, заглядывая за её массивный металлический корпус. — И предохранители целы. Смотри, индикатор приема на нуле. Сигнал просто не доходит до платы.
Мужчина медленно поднял голову, с трудом возвращая себе самообладание. Его прагматичный ум инженера ухватился за техническое объяснение Ибо, как за спасательный круг.
— Коаксиальный кабель? — хрипло спросил он, поднимаясь со стула.
— Да. Либо сам разъем выбило, либо... — Ибо проследил взглядом за толстым черным проводом в резиновой изоляции, который уходил из корпуса рации прямиком в гранитную стену, наверх, к крыше светового яруса. — Либо мачту антенны на крыше фонаря погнуло штормом. Надо лезть проверять. Без связи мы тут как в гробу.
— Я пойду с тобой, — Сяо Чжань уже потянулся к своему бушлату, но Ибо жестко перехватил его за локоть.
— Нет, гэ. На крыше фонаря место только для одного. Там круглая купольная кровля, зацепиться не за что, а ветер всё еще сильный. Сиди у трубы. Если я сорвусь — хотя бы услышишь, как я покачусь по обшивке.
Сяо Чжань хотел было поспорить, но колючий, трезвый взгляд младшего снова заставил его отступить. Смотритель лишь молча кивнул, сжав губы.
Ибо поднялся на световой ярус, прошел мимо огромного, мерно вращающегося стеклянного глаза и открыл тяжелую дверь на внешнюю галерею. Птиц они утром скинули, но настил балкона под ногами всё еще оставался скользким. Наружная техническая лестница — узкие стальные скобы, вбитые прямо в медную обшивку купола маяка — уходила вертикально вверх, к самому шпилю, где крепилась КВ-антенна.
Парень перекинул карабин через плечо, поправил манишку и взялся за ледяную сталь первой скобы.
Ветер на этой высоте — почти шестьдесят метров над уровнем бушующего прибоя — ударил в грудь с такой силой, что из легких выбило весь воздух. Ибо карабкался медленно, упираясь носками жестких сапог в медь купола. Океан внизу казался бездонной свинцовой чашей.
Когда его голова поднялась над краем купольной крыши, он наконец увидел мачту.
Стальной штырь антенны не был погнут ураганом. Металл толщиной в палец был вывернут под диким, неестественным углом, словно по нему ударили тяжелым кузнечным молотом. Но самое главное — толстый черный кабель. На высоте человеческого роста от основания мачты резиновая изоляция провода была буквально содрана. Тяжелые медные жилы внутри были перекушены или разорваны с такой силой, что концы оплетки превратились в мочалку.
Ибо подтянулся выше, ложась животом на покатую медную кровлю и удерживая равновесие только за счет согнутых коленей. Он протянул руку к разорванному проводу.
На оборванном конце изоляции, намертво въевшись в черную резину, блестел густой, маслянистый след серо-зеленой слизи. И прямо в этой слизи, застряв между медными жилками кабеля, торчал обломок чего-то белого и острого.
Ибо аккуратно подцепил его ногтями и вытащил. Это был осколок кости или когтя. Длиной с палец, изогнутый, невероятно прочный и острый, как гарпун. Тварь не просто случайно задела антенну, когда ползала по куполу. Она целенаправленно рвала металл и провод зубами или лапами, заглушая рацию в тот самый момент, когда диспетчер в Торсхавне начал говорить про китайский сухогруз.
Парень зажал осколок в кулаке, чувствуя, как холодный пот выступает на спине, несмотря на ледяной ветер Атлантики. Око Саурона было полностью отрезано от мира.
Ибо спустился с купола, тяжело дыша и бережно прижимая герметичную дверь внешней галереи. Его пальцы окоченели от ледяных стальных скоб, а лицо горело от соленого ветра. Он зашел в радиорубку, где Сяо Чжань всё еще стоял у стола, напряженно вглядываясь в дверной проем.
Парень молча подошел к столу и разжал кулак.
На пожелтевшую бумагу вахтенного журнала с тихим стуком упал изогнутый, матово-белый осколок. На его остром кончике всё еще поблескивала засохшая серо-зеленая слизь.
Сяо Чжань нахмурился, подаваясь вперед, и осторожно коснулся находки кончиком карандаша.
— Что это? — тихо спросил он. — Осколок кости?
— Это коготь, гэ, — Ибо стянул влажный подшлемник, взъерошив темные волосы. Его голос звучал хмуро и устало. — Кабель антенны не просто порван ветром. Его перекусили или вырвали с мясом прямо из мачты. На высоте двух метров. И эта дрянь застряла в медной оплетке. Нас целенаправленно лишили связи.
Смотритель медленно перевел взгляд с когтя на замолчавшую радиостанцию. В комнате сгущались сизые вечерние сумерки — октябрьское солнце Фарер неумолимо катилось за горизонт, окрашивая стены в зловещие багровые тона. Океан внизу снова начал глухо, угрожающе ворчать.
— Мы сможем её починить? — Сяо Чжань сглотнул, силясь сохранить голос ровным.
— В рундуке на складе должен быть аварийный ЗИП-комплект, — Ибо подошел к узкому окну-бойнице, всматриваясь в наползающий с востока туман. — Нужна бухта нового коаксиального провода и паяльник. Запустим аварийную антенну-веревку вдоль лееров балкона. Но не сегодня. На улице уже темнеет, а на куполе сейчас скользко как на катке. Если я сорвусь в темноте, карабин меня не спасет. Починим завтра на рассвете.
— Ты прав, — смотритель согласно кивнул, и на его лице отразилось слабое облегчение от того, что Ибо не собирается бездумно рисковать. — Ночью на внешние платформы соваться нельзя. Спустимся на первый ярус за инструментами. Заодно забрем оттуда лоции и гидрографические карты нашего квадрата. Если этот сухогруз «Хай-Ань 88» действительно лег на дно где-то рядом... нам нужно понять, где именно.
Парни спустились по винтовой лестнице на самый нижний уровень маяка — на склад угля и технических материалов. Здесь, в монолитном базальтовом основании башни, было темно и пахло мазутом, сыростью и старым железом. Пока Ибо с фонарем в руках перебирал тяжелые деревянные ящики в дальнем углу, выуживая оттуда моток черного провода и коробку с инструментами, Сяо Чжань подошел к массивному дубовому комоду. Там, под слоем чертежной кальки и старых инструкций, хранились архивные документы Объекта.
Мужчина выдвинул широкий, заедающий ящик и достал тяжелую, скрученную в плотный рулон пожелтевшую от времени бумагу. Это были подробные навигационные карты глубин вокруг Черных Скал, составленные Датским королевским картографическим обществом.
— Нашел, — негромко позвал Сяо Чжань. — Забирай ЗИП и идем в тепло.
Они поднялись на второй ярус, в свой жилой блок. Мужчина сразу же запер люк лестницы на тяжелый засов, заставив комнату погрузиться в относительную безопасность. Ибо подбросил пару крупных антрацитовых углей в печь, и вскоре по комнате поползло спасительное сухое тепло, разгоняя могильную сырость склада.
Сяо Чжань пододвинул на столе жестяные кружки и с шорохом развернул тяжелую карту, придавив её края по углам.
Оба парня склонились над бумагой, подтянув ближе керосиновую лампу. Желтый круг света выхватил сложную сетку изобат — линий, отмечающих глубины вокруг их крошечного базальтового острова.
Ибо вытащил из кармана кота, поставил его ровно на то место, где на карте была обозначена их гранитная башня, и поднял глаза на Сяо Чжаня. Начиналась самая долгая и тихая часть их расследования.
Керосиновая лампа слабо коптила, бросая дрожащие тени на пожелтевшую сетку изобат. Сяо Чжань водил кончиком карандаша по линиям глубин, его пальцы оставляли едва заметные угольные следы на плотной бумаге.
— Смотри, Ибо, — он постучал грифелем по вытянутому черному контуру острова. — Наш Микинес — это не просто скала. Это вершина гигантского подводного хребта. С восточной стороны, где причал, дно уходит вниз плавно — там глубина всего тридцать метров, песчаная банка. А вот с западной стороны...
Карандаш переместился на противоположную сторону карты, где изобаты сжимались так плотно, что сливались в сплошную черную полосу.
— Здесь тектонический разлом. Прямо под западным обрывом острова глубина резко падает с десяти метров до четырехсот. Это гигантская подводная расщелина, Черная Глотка. Местные рыбаки туда никогда не ходят, там аномальные донные течения.
Ибо придвинулся ближе, его плечо коснулось плеча Сяо Чжаня. От мужчины пахло сухой бумагой и хвоей. Парень взял золотистую фигурку кота-манеки и медленно двинул её по карте, имитируя курс пропавшего судна.
— Диспетчер сказал, что «Хай-Ань 88» шел из Рейкьявика в Роттердам, — негромко заговорил Ибо, вглядываясь в цифры широт. — Капитан потерял навигацию из-за тумана в пяти милях отсюда. Шторм в конце июля дул строго с северо-запада. Если у них отказали машины и они легли в дрейф, их должно было тащить на юг. Прямо на наш хребет.
Сяо Чжань быстро начертил на полях карты пару векторов, сопоставляя скорость течения и водоизмещение сухогруза. Его лицо, сосредоточенное на расчетах, на мгновение разгладилось. В этот момент он снова был инженером, архитектором, человеком науки, а не испуганным затворником.
— Если их несло сюда... — смотритель провел финальную линию. Карандаш замер ровно у самого края Черной Глотки, под западным утесом. — То они не просто сели на мель. Они врезались в подводную стену хребта на полной скорости. Корма осталась на мелководье, а нос рухнул в четырехсотметровую бездну. Судно перевернулось и... застряло в горловине расщелины как пробка.
Ибо молча зажал осколок когтя в руке. Паззл сложился с сухим, математическим щелчком.
— Они жили в этой бездне, — тихо произнес он, глядя на Черную Глотку. — Сухогруз запечатал их единственный выход на глубине. Перекрыл кислород или доступ к пище. И они полезли наверх, через скалы, ища другой путь. Овцы в июле были первыми, кого они встретили, когда выбрались из воды. А теперь овец нет.
В комнате воцарилась тяжелая, звенящая тишина. За стенами маяка Атлантика глухо, ритмично ухала, будто подтверждая их выводы. Твари не были призраками. Они были голодными обитателями замурованной бездны, у которых корабль людей отобрал дом.
Ужинали они быстро, почти не чувствуя вкуса еды — Сяо Чжань просто разогрел на печи остатки вчерашней фасоли. Карта так и осталась лежать на столе, придавленная пластиковым котом, который теперь казался зловещим надгробием для всей азиатской команды «Хай-Аня».
Часы на стене глухо пробили восемь вечера. Время смены вахты.
Сяо Чжань поднялся из-за стола, застегнул пуговицы своей тяжелой шерстяной кофты и потянулся к леерам, где сох его армейский бушлат.
— Моя очередь, Ибо, — ровно сказал он, затягивая манишку на шее. — Иди спать. Насос я проверю сам, записи в журнал внесу.
Ибо, сидевший на койке и чистивший ветошью затвор карабина, медленно поднял голову, и его колючий, свинцовый взгляд намертво пригвоздил мужчину к полу.
— Ты никуда не пойдешь, гэ, — тихо, но с абсолютной, непреклонной уверенностью произнес Ибо.
Сяо Чжань замер с бушлатом в руках. Его брови взлетели вверх, а на бледных щеках проступил резкий румянец возмущения.
— Что значит «не пойду»? — мужчина сделал шаг к нему, и в его голосе прорезалась профессиональная строгость старшего смотрителя. — Ван Ибо, ты забываешься. Здесь есть регламент министерства. Маяк не должен гаснуть ни на минуту. Сейчас моя вахта. Я год справлялся с этим один, и...
— Ты последние месяцы прятался внизу, забившись в угол у печки, — Ибо поднялся во весь рост, перехватив карабин поудобнее. Он был чуть шире Сяо Чжаня в плечах, и его матросская выправка сейчас подавляла любую попытку мужчины вернуть себе авторитет. — Ты сам сказал, что месяц назад они звали тебя твоим собственным голосом. Если сегодня ночью из трубы снова пойдет этот хрип, ты просто сойдешь со ума. А мне нужен живой напарник.
— Ибо, это моя работа! — Сяо Чжань почти выкрикнул это, делая шаг к люку винтовой лестницы, но парень оказался быстрее.
Ибо мягко, но железно выставил руку вперед, упираясь ладонью в чужую грудь, прямо через плотную ткань свитера. Он чувствовал, как бешено и часто колотится сердце мужчины — Сяо Чжань был напуган, он до смерти не хотел идти наверх, но его гордость и чувство долга заставляли его кричать.
— Я пойду, — отрезал Ибо, ослабляя хватку, но не убирая руки. Его голос внезапно стал мягче, потеряв жесткий металл. — Я привык к темноте на мостике, гэ. Меня этим шепотом не взять. Запри люк за мной. Поспи. Нам обоим нужны силы на завтра.
Сяо Чжань смотрел на него сверху вниз — тяжело, прерывисто дыша. На его лице отражалась отчаянная, болезненная борьба между упрямой гордостью и колоссальным, затапливающим облегчением. Ладонь Ибо на его груди казалась невероятно горячей.
Наконец смотритель медленно опустил плечи. Бушлат выскользнул из его пальцев, падая на пол.
— Девять патронов, Ибо, — глухо, почти умоляюще произнес Сяо Чжань, отводя взгляд, чтобы скрыть выступившую от бессилия влагу в глазах. — У тебя всего девять патронов. Если они начнут ломать стекла, три свистка в трубу. Поклянись еще раз.
— Поклялся уже, — Ибо едва заметно улыбнулся одними уголками губ, подбирая бушлат и вешая его обратно на леера. — Закрывай засов, старший смотритель. Око Саурона под моим присмотром.
Парень развернулся, подхватил карабин и шагнул в темную пасть винтовой лестницы, оставив того стоять в теплом круге света у карты. Через секунду снизу донесся тяжелый, скрежещущий звук — Сяо Чжань послушно задвинул массивный железный засов, запирая себя внизу.
Тишина этой ночи давила на барабанные перепонки сильнее, чем двенадцатибалльный ураган. Башня маяка застыла. Без качки и вибраций она казалась мертвым гранитным столбом, торчащим из черной бездны.
Вспышка. Тьма. Вспышка.
Ван Ибо сидел на табурете, положив ладонь на холодную сталь затвора карабина. Часы на пульте мерно отсчитывали минуты: два часа ночи, половина третьего... Никаких шорохов на смотровой галерее. Никакого хрипа из вентиляции. Остров словно затаил дыхание, притворяясь необитаемым.
Около трех часов ночи появился какой-то подозрительный звук.
Он пришел не сверху и не из переговорной трубы. Он поднялся снизу, от самого подножия западного утеса, пробивая толстые базальтовые стены маяка. Звук, похожий на пение.
Низкий, вибрирующий, утробный гул, как песни горбатых китов в брачный период, но лишенный их природной гармонии. Звук состоял из тысяч переплетающихся голосов. Они тянули одну бесконечную, качающуюся ноту на грани ультразвука, от которой латунные шестеренки часового механизма начали едва заметно звенеть. Мелодия была завораживающей, тягучей, как сама океанская бездна, и в то же время от нее подсознательно хотелось разодрать себе уши до крови.
Ибо медленно поднялся с табурета. Его сердце колотилось где-то в горле. Парень подошел к штормовому остеклению, выходящему строго на запад — в сторону Черной Глотки.
Огромная линза сделала плавный оборот. Белый, ослепительный луч света скользнул по черной глади океана и... Ибо забыл, как дышать.
В полумиле от острова, там, где на карте была отмечена четырехсотметровая подводная расщелина, океан изменился. Луч маяка не отразился от воды. Воды там вообще не было видно.
Вся поверхность Черной Глотки на сотни метров вокруг была заполнена сплошным, шевелящимся черным ковром. Живая, лоснящаяся масса из тел вздымалась и опускалась в такт этому жуткому пению. В очередных вспышках света Ибо видел, как из этой жижи наружу синхронно взмывают тысячи длинных, гладких конечностей, покрытых фосфоресцирующей серо-зеленой слизью. Они не пытались плыть. Они просто качались на поверхности, обратив свои слепые, безглазые морды вверх — к сияющему маяку.
Их было не две. И не три. Их были тысячи. Мириады голодных тварей, запертых сухогрузом в узком мелководье, поднялись наверх, притянутые единственным источником тепла и света на этом мертвеющем архипелаге.
Пение на секунду взлетело до пронзительного, торжествующего свиста, а затем луч линзы ушел дальше на север, погружая Черную Глотку в непроглядную тьму.
Ибо отступил от стекла на шаг, чувствуя, как карабин в его руках внезапно стал легким и бесполезным, как детская игрушка. Девять патронов. Против этой копошащейся черной бездны, заполнившей пространство до самого горизонта, у него было всего девять патронов.
Парень медленно повернулся к медной переговорной трубе. Ему нужно было свистнуть три раза. Нужно было разбудить Сяо Чжаня, закричать, сделать хоть что-то, чтобы заглушить этот нарастающий хор за стеной. Но Ибо замер.
Если мужчина узнает, сколько их там на самом деле... его хрупкий, надломленный разум просто не выдержит этого знания. Старший смотритель сойдет с ума до того, как они успеют починить рацию.
Ибо сжал челюсти так, что зубы хрустнули. Он опустил руку, вернулся к табурету и сел, намертво уставившись в темноту за окном. Он оставит этот кошмар себе. Он пережует его один.
Пение оборвалось ровно в тот момент, когда блеклый, грязно-розовый диск полярного солнца коснулся восточного горизонта. Шевелящийся черный ковер в Черной Глотке медленно, волна за волной, начал погружаться в свинцовые глубины, оставляя после себя лишь хлопья густой белой пены. Туман неохотно отступал под лучами холодного солнца.
Ван Ибо дождался, пока океан снова прикинется обычным, мертвым куском воды, и только тогда медленно поднялся с табурета. Всё его тело ломило так, будто по нему проехался сухогруз. Глаза резало от бессонницы, а челюсти свело от постоянного, яростного напряжения.
Он спустился по винтовой лестнице на второй ярус и со скрежетом отодвинул тяжелый засов.
Сяо Чжань не спал. Он сидел на своей койке, подтянув колени к подбородку, одетый и готовый к худшему. Стоило люку открыться, как архитектор вскинул голову. В его темных глазах отразился дикий, лихорадочный страх, который тут же сменился колоссальным облегчением при виде Ибо.
— Ты как? — мужчина мгновенно вскочил, подходя к нему. Он потянулся рукой к плечу Ибо, но парень мягко уклонился, проходя мимо к столу. — Ибо, я слышал гул... Это было похоже на... я не знаю. Как будто земля под маяком пела. Они приходили?
— Всё спокойно, Чжань-гэ, — Ибо соврал так ровно и глухо, что сам удивился своей выдержке. Он повернулся к смотрителю, напустив на себя свой самый безразличный вид. — Обычная акустика. Ветер утих, течения в Черной Глотке изменились, вот расщелина и загудела как пустая бутылка. Можно мне кофе? Нам нужно запустить рацию прямо сейчас, пока солнце светит и этот проклятый туман прижало к воде.
Сяо Чжань пристально вглядывался в его каменное лицо. Он видел и бледность младшего, и то, как неестественно крепко тот сжимает пальцами ремень карабина, но спорить не стал. Желание ухватиться за трезвое, техническое объяснение Ибо было сильнее подсознательной жути.
— Да... да, конечно. Сейчас, — мужчина быстро налил в жестяную кружку дымящуюся черную жидкость.
Ибо выпил кофе в три глотка, почти не чувствуя, как кипяток обжигает горло. Ему нужно было протрезветь. Каждую секунду, пока солнце стояло над горизонтом, они должны были использовать для ремонта. Потому что Ибо твердо знал: как только наступит ночь и скалы снова накроет влажная штормовая пена — эти твари вернутся. И их вожаки снова полезут вверх по граниту к свету фонаря.
Парни подхватили тяжелый зеленый ящик с ЗИП-комплектом, бухту черного коаксиального кабеля, паяльник и поднялись в холодную радиорубку на третьем ярусе.
Работали они рука к руке в тесном пространстве у стола. Ибо, ловко орудуя матросским ножом, зачищал толстые жилы нового провода, а Сяо Чжань держал тяжелую спиртовую горелку, прогревая массивный паяльник. Между ними снова повисло плотное, рабочее молчание.
— Держи ровнее, — негромко скомандовал Ибо, поднося оловянный пруток к медному стыку кабеля.
Пальцы мужчины, удерживавшие горелку, на секунду соприкоснулись с холодными пальцами Ибо. Сяо Чжань перевел взгляд на профиль Ибо — на его плотно сжатые губы, на резкую складку между бровей.
— Ты ведь не просто так сбежал из Китая, Бо-ди? — внезапно, очень тихо спросил он. Его голос в замкнутом пространстве радиорубки прозвучал мягко, почти интимно, контрастируя с шипением паяльника. — Парень твоего возраста... с таким характером и навыками... Ты ведь прячешься здесь от чего-то конкретного. От кого-то?
Ибо замер. Олово застыло на медной жиле аккуратной каплей. Он медленно повернул голову к мужчине, и в его воспаленных от бессонницы глазах промелькнула настоящая, живая человеческая боль. Он долго молчал, глядя на застывшую оловянную каплю на медном проводе. Шипение спиртовой горелки в руках Сяо Чжаня казалось единственным живым звуком в радиорубке. Ибо медленно отложил паяльник на металлический поднос, выпрямился и убрал руки в карманы куртки, словно пытаясь спрятать их внутреннюю дрожь.
— Мой отец убил мою маму, — глухо, почти без эмоций произнес он, уставившись в серую гранитную стену перед собой. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось колоссальное, вековое напряжение. — Не ножом. Гораздо медленнее. Он пил, приводил в дом женщин, бил маму на моих глазах. А она терпела. Любила его. В один день просто не выдержала. Похоронили её в дождливый вторник, мне тогда восемнадцать исполнилось. В тот же вечер отец привел свою постоянную любовницу жить к нам. Насовсем.
Ибо повернул голову к Сяо Чжаню, и на его губах появилась жесткая, горькая ухмылка.
— Эта женщина зашла в наш дом, посмотрела на меня, как на кучу мусора в углу, и сказала отцу: «Зачем нам этот щенок в доме? Отправь его куда-нибудь в интернат, глаза мозолит». И отец согласился. Ему вообще было плевать, я родился от нелюбимой женщины. Я не стал ждать. Собрал сумку, ушел в порт и нанялся на первый попавшийся сухогруз кочегаром. Три года из машин не вылезал. Железо, мазут, соль. Я думал, что если уплыву на край земли, то всё забуду. А оказалось, от этого нельзя уплыть.
Сяо Чжань слушал его, не шевелясь. Горелка в его ладони слегка дрогнула, но он вовремя перехватил её, не позволяя пламени погаснуть. В его темных глазах, устремленных на Ибо, не было жалости — той дешевой, приторной жалости, которую Ибо ненавидел всей душой. Там было глубокое, тихое понимание человека, который сам слишком долго носит в себе выжженное поле.
— От этого нельзя уплыть, — эхом отозвался мужчина, опуская горелку и выключая её. Металл затрещал, остывая. Он устало сел на край стола. — Ты прав, Ибо. Наш разум — самый паршивый конвоир. Запирает тебя внутри твоих же воспоминаний и выкидывает ключ.
Сяо Чжань потянулся к карману, достал помятую пачку сигарет, выудил одну и подкурил. Густой, горький дым поплыл к потолку радиорубки.
— Я ведь архитектор, Ибо. Был им в прошлой жизни, в Шанхае, — Сяо Чжань сделал глубокую затяжку, прикрывая глаза. — У меня была хорошая карьера, амбиции, крупное бюро. Три года назад я спроектировал торгово-развлекательный центр. Огромное, красивое здание из стекла и легкого бетона. Гордился им безумно. Но подрядчики решили сэкономить на арматуре и несущих перекрытиях фундамента. Подделали документы, дали взятки инспекторам. А я не проконтролировал.
Пальцы мужчины, державшие сигарету, крупно задрожали. Он открыл глаза, и в них Ибо увидел глухую, удушливую вину, которая заставила Сяо Чжаня замуровать себя на Черных Скалах.
— Здание рухнуло, — тихо, почти беззвучно сказал тот. — В субботу днем. Там было много людей, Ибо. Очень много. Был суд. Долгий, грязный. Меня оправдали — по всем экспертизам вышло, что моей ошибки не было, это была халатность строительной компании. Но для людей на улице я остался убийцей.
Сяо Чжань стряхнул пепел прямо на пол, даже не заметив этого.
— Я бросил всё. Руки дрожали так, что я карандаш держать не мог. Нанялся сюда, на Фареры, через датское министерство. Подумал: на маяке ничего строить не надо. Здесь уже всё построено до меня. Здесь я ничего не разрушу и никого не убью. А этот остров... он вывернул меня наизнанку.
Ибо медленно подошел к столу и протянул руку, отбирая у Сяо Чжаня догорающую сигарету и бросая её на пол, раздавив подошвой тяжелого сапога.
Затем Ибо сделал еще шаг вперед, сокращая последние сантиметры дистанции между ними, и крепко обнял Сяо Чжаня, позволяя тому уткнуться в его плечо.
— И выберемся отсюда весной, — тихо произнес Ван Ибо. — Вместе. Ты больше не останешься здесь, Чжань-гэ.
Сяо Чжань прикрыл глаза, вдыхая чужой запах. Внутри него что-то судорожно, болезненно всхлипнуло, и он впервые за эти долгие, серые месяцы одиночества почувствовал, как удушливый узел вины в груди немного ослаб, пропуская в легкие холодный, но спасительный воздух.
— Хорошо, — выдохнул он, прижимаясь к Ибо ещё крепче.
Они простояли так еще несколько секунд в полумраке радиорубки, слушая, как за толстыми стенами начинает подниматься вечерний ветер.
Через два часа, когда сумерки окончательно затопили остров, аварийный коаксиальный кабель был наконец припаян и изолирован. Ибо протянул толстый черный провод через технологическое отверстие наружу, закрепив временную антенну-веревку вдоль металлических лееров балкона.
Массивный серый ящик радиостанции на столе снова тихо, обнадеживающе загудел, готовый к работе.
Ибо щелкнул главным тумблером радиостанции. На передней панели серого ящика ровно, без скачков загорелась зеленая лампа подсветки шкалы. Динамик выдал чистый, упругий шум эфира — без того удушливого хрипа и металлического стука, что напугали их вчера.
Сяо Чжань глубоко выдохнул, возвращая себе маску профессионального смотрителя. Он взял тяжелый черный микрофон, нажал тангенту и заговорил — уверенно, четко, скрывая недавнюю дрожь в голосе:
— Торсхавн-радио, Торсхавн-радио, здесь Объект «Черные Скалы». Как слышите меня? Прием.
Эфир пару секунд пошипел, а затем сквозь него прорезался запыхавшийся голос Олафа. На той стороне явно заволновались из-за внезапного исчезновения связи.
— «Черные Скалы», слава богу! — выдохнул диспетчер. — Что у вас там стряслось? Связь оборвалась на полуслове, мы уже собирались объявлять аварийную тревогу и слать к вам катер береговой охраны, как только море утихнет.
— Всё в порядке, Торсхавн, — Сяо Чжань мельком посмотрел на Ибо, стоявшего рядом с карабином на плече. — Во время дневного осмотра обнаружили повреждение КВ-антенны. Мачту погнуло остаточным штормовым ветром, коаксиальный кабель перебило. Мы провели ремонт своими силами. Перешли на аварийную наклонную антенну из ЗИП-комплекта. Слышимость стабильная.
— Принял вас, «Черные Скалы», фух, ну вы и напугали нас, — Олаф на той стороне заметно расслабился. — Запись в журнал внес. Качество сигнала на троечку, но для рапортов хватит.
— Олаф, запиши еще кое-что, — смотритель перевернул страницу вахтенного журнала. — Мы полностью израсходовали аварийный рулон кабеля и припой. Внеси в манифест следующего судна снабжения полную замену ЗИП-комплекта для радиорубки. Нам нужны новые материалы до начала зимних заморозков. Прием.
— Записал, парни. Сделаем. Судно снабжения «Мария» выйдет к вам по графику, в конце ноября, если Атлантика позволит. Держитесь там. Конец связи.
Рация щелкнула и замолчала, вернувшись в режим дежурного приема.
Сяо Чжань медленно поставил микрофон на стол и поднял глаза на Ибо. Обманчиво мирный разговор с Торсхавном вернул им ощущение, что цивилизация где-то рядом, в паре десятков миль. Но золотистый пластиковый кот и обломок кости напоминали: эта близость — иллюзия. Помощь придет ещё не скоро. И это время им нужно пережить вдвоем.
Сумерки за окнами радиорубки окончательно сгустились, превращаясь в плотную, маслянистую полярную ночь. Океан внизу, у Черной Глотки, вел себя тихо, но Ибо знал, что эта тишина временная.
Они поднялись на световой ярус. На этот раз Ибо не стал выгонять Сяо Чжаня вниз. После их разговора в радиорубке разделяться казалось глупым и опасным. Они заперли нижний люк и сели вдвоем у пульта управления, прямо под мерно вращающейся гигантской линзой.
Вспышка. Тьма. Вспышка.
Около двух часов ночи тишину светового яруса разорвал звук, от которого у Сяо Чжаня мгновенно перехватило дыхание.
Снаружи, прямо по штормовому остеклению, скрежетнул мощный, костяной коготь, оставляя на толстом стекле глубокую, белую борозду. Вспышка трехметровой линзы выхватила из темноты огромный, лоснящийся силуэт, прижавшийся к стеклу с той стороны. Тварь была огромной. Сквозь маслянистую серо-зеленую слизь, покрывавшую её плоское безглазое тело, проступали мощные, жгутообразные щупальца, усеянные загнутыми гарпунами-когтями.
— Ибо... — выдохнул мужчина, цепенея от ужаса, но парень уже вскочил.
— Сиди у люка! — приказал Ибо.
Он рванул на себя тяжелую рукоять засова герметичной двери и вывалился на узкий балкон смотровой галереи. Ледяной, пропитанный солью и туманом воздух мгновенно ударил в лицо, заставляя глаза слезиться. Ибо вскинул карабин, упирая тяжелый приклад в плечо.
Тварь была в пяти шагах от него. Она медленно переваливалась через перила балкона, шумно, с булькающим хрипом втягивая ледяной воздух огромной, вертикально разорванной пастью. Вспышка маяка ослепила её, выхватив ряды острых, как бритва, желтоватых клыков, в которых легко могла исчезнуть человеческая голова.
Бах!
Грохот выстрела на секунду заглушил рев океана. Тяжелая пуля калибра 6.5 мм ударила существу точно в грудь, выбив фонтан густой, темной жижи. Тварь глухо взвыла — этот звук, похожий на крик раненого кита, завибрировал в подошвах сапог Ибо. Её отбросило назад, к леерам.
Парень резко передернул затвор. Щелчок. Выброс гильзы.
— Получила, сука?! — крикнул Ибо, целясь снова.
Но холодный ужас сковал его изнутри в следующую же секунду. Тварь не упала. Она затрясла головой, её рана на груди мгновенно затянулась густой серо-зеленой слизью, останавливая кровотечение. Существо лишь немного притормозило, а затем, издав яростный, булькающий рык, рванулось вперед с пугающей, неестественной для её габаритов скоростью.
Бах! Бах!
Ибо выстрелил еще дважды в упор. Пули рвали склизкую плоть, но тварь упрямо шла напролом, выставив вперед длинные щупальца с когтями. Вспышка. Тьма. Одно из щупалец с силой хлестнуло Ибо по руке. Карабин с металлическим звоном вылетел из онемевших пальцев, покатившись по рифленому настилу галереи прямо к обрыву.
Ибо отлетел спиной к штормовому стеклу, больно ударившись затылком. Времени не было. Секунды таяли. Огромная пасть, пахнущая гниющей рыбой и смертью, раскрылась прямо над его лицом. Из-за тумана и слизи подошвы сапог поехали, лишая парня возможности увернуться.
— Ибо!!!
Тяжелая железная дверь тамбура резко распахнулась. Сяо Чжань, чье лицо в этот момент выражало смесь парализующего страха и безумной, отчаянной решимости, выскочил на балкон. В его руках был тяжелый стальной лом, который они забыли убрать после чистки шестеренок.
Преодолевая ужас перед смертью, мужчина с криком обрушил кусок железа прямо на безглазую голову твари. Сталь с всплеском вошла в склизкую плоть.
Существо яростно взвизгнуло, дернулось в сторону и, потеряв равновесие на скользком металле балкона, с тяжелым шлепком повалилось назад — через перила галереи, улетая в черную бездну к подножию скал.
Сяо Чжань тяжело дышал, выронив лом из дрожащих рук. Он мгновенно опустился на колени перед Ибо, хватая его за куртку:
— Ты цел?! Ты живой, Ибо?!
Парень судорожно хватал ртом воздух, прижимая к себе ушибленную руку. В его глазах впервые отразился трезвый, леденящий страх — они только что заглянули в могилу.
— Живой... — хрипло выдавил Ибо, поднимаясь с помощью мужчины. Он посмотрел на край балкона, куда улетела тварь, а затем перевел взгляд на смотровое остекление.
Со стороны западного утеса, из Черной Глотки, к вершине маяка уже поднималось новое, дружное, низкое пение тысяч голосов. Вожак-разведчик был лишь первым.
— Внутрь, — Ибо перехватил Сяо Чжаня за пояс, буквально вталкивая его обратно в тепло светового яруса. — Закрывай дверь, гэ! Быстрее! Их там сотни.
Они ввалились в тамбур, тяжело дыша и со скрежетом захлопывая герметичную дверь. Ибо прислонился спиной к холодному металлу, его рука инстинктивно скользнула по груди... и замерла. На бушлате не было ремня карабина.
— Карабин... — хрипло выдохнул Ибо, и его глаза дико расширились. — Я оставил его на настиле. Там, у лееров.
Вспышка линзы Френеля пробила штормовое остекление, и сквозь стекло они отчетливо увидели: из-за перил галереи уже поднимались две новые, лоснящиеся черные тени. Одна из тварей, булькая, слепо поползла прямо к лежащему на металле оружию.
— Стой... — Сяо Чжань попытался схватить его за рукав, но парень уже рванул рукоять засова вниз.
Ибо выскочил наружу как безумный. Секунды таяли, адреналин выжигал легкие. Он сделал три скользящих шага по покрытому слизью настилу, буквально в падении выбрасывая руку вперед. Пальцы намертво сомкнулись вокруг холодного приклада Краг-Йоргенсена ровно в тот момент, когда огромная, усеянная когтями лапа твари опустилась в сантиметре от его лица, выбивая искры из рифленого железа.
Парень крутанулся на боку, уходя от прямого удара пасти, и рванул обратно к приоткрытой двери, где Сяо Чжань уже держал лом наготове.
Он почти успел. До спасительного тепла тамбура оставался всего шаг, когда вторая тварь, бесшумно взметнувшаяся с левого фланга, с силой полоснула его длинными когтями по спине. Тяжелый брезентовый плащ и армейский бушлат лопнули с противным, сухим треском, словно бумажные.
— А-а-а-гх! — дикий, хриплый крик вырвался из груди Ибо.
Сила удара буквально вбросила его внутрь помещения. Он упал на каменный пол, сжимая карабин в руках, а Сяо Чжань с яростным криком навалился на герметичную дверь, задвигая массивный засов за секунду до того, как снаружи в железо с глухим, костяным стуком врезались тела существ.
Ибо лежал ничком. На его спине, прямо поверх разорванной ткани, стремительно проступало темное, густое рубиновое пятно.
— Ибо! Ибо, господи, посмотри на меня! — мужчина упал перед ним на колени, его руки судорожно затряслись, окрашиваясь в чужую горячую кровь. Парень не отвечал, его глаза закатились, а пальцы, сжимавшие карабин, наконец бессильно разжались. Он потерял сознание от болевого шока.
На секунду Сяо Чжаня накрыла паника. Башня вокруг них вибрировала от нарастающего, оглушительного хора из Черной Глотки, а за дверью, на галерее, твари начали бесноваться — они скребли когтями по бронированному остеклению фонаря, оставляя глубокие белые борозды. Скрип... хруст... скрежет... Этот звук проникал под череп, выедая остатки разума.
Но мужчина сделал глубокий, судорожный вдох. В его голове будто что-то переключилось. Тот испуганный смотритель, который прятался от этого ужаса несколько месяцев, умер прямо сейчас, на этом залитом кровью полу.
— Живи, бао... только живи, слышишь? — прошептал Сяо Чжань.
Он вскочил, пулей скатился по винтовой лестнице на второй ярус, ворвался в жилой блок и сорвал со стены тяжелую металлическую аптечку с красным крестом. Захватив чистые полотенца и бутыль со спиртом, он взлетел обратно на световой ярус.
Ремонтировать Ибо пришлось прямо там, под гигантским, мерно вращающимся Оком Саурона.
Вспышка. Тьма. Вспышка.
Каждые несколько секунд ослепительный белый луч выхватывал из полумрака страшную картину: Сяо Чжань, чьи руки по локоть были в крови, зубами рвал медицинский пластырь. Он щедро залил рану спиртом — Ибо даже в беспамятстве судорожно выгнулся и глухо застонал. Рана была глубокой, рваной, когти твари прошлись по лопатке, но, к счастью, не задели позвоночник и легкие.
Снаружи, за стеклом в двух метрах от них, твари продолжали бесноваться, их плоские безглазые морды то и дело прижимались к стеклу в лучах линзы. Но трехслойный бронированный штормовой фонарь держал удар — министерство строило этот маяк на века. Внутрь им было не попасть.
Мужчина работал быстро, лихорадочно, зашивая края раны толстой медицинской иглой из аварийного комплекта, туго стягивая кожу и накладывая плотные повязки. Весь его страх ушел, сменившись ледяной, хирургической сосредоточенностью. Он защищал своего человека. Единственного человека, который вернул ему смысл жить.
Рассвет наступил незаметно, принеся с собой холодное, серое протрезвление.
Пение из воды наконец затихло, и твари медленно, одна за другой, соскользнули со смотровой галереи обратно в океанскую бездну. Маяк продолжал мерно крутить свою линзу, выбрасывая блеклый луч в утренний туман.
Ван Ибо так и не пришел в сознание. Он лежал на боку, укрытый бушлатом Сяо Чжаня, его дыхание было слабым, но ровным. Лихорадка пока не началась, повязки держались крепко.
А рядом с ним, прислонившись спиной к станине линзы, сидел Сяо Чжань. Его белый свитер был полностью пропитан засохшей кровью, лицо осунулось и потемнело от усталости, а вокруг глаз залегли черные тени. Но его взгляд, устремленный на герметичную дверь, был абсолютно чистым, трезвым и страшным.
В руках мужчина крепко, до белизны в костяшках пальцев, сжимал карабин «Краг-Йоргенсен». В магазине оставалось ровно шесть патронов. И теперь старший смотритель был готов использовать каждый из них.
Первое, что вернулось к Ван Ибо, — это запах. Не привычный аромат дегтярного мыла или печной гари, а тяжелый, едкий запах медицинского спирта и запекшейся крови. Затем пришла боль. Она не была острой — она навалилась на спину свинцовой, раскаленной докрасна плитой, от которой каждое дыхание отзывалось тупой судорогой в ребрах.
Парень приоткрыл тяжелые, словно налитые песком веки.
Мир вокруг плыл в грязном сером тумане фарерского утра. Огромная линза Френеля над головой больше не сияла — Сяо Чжань выключил горелку с первыми лучами солнца, и теперь гигантское стекло медленно и мертвенно вращалось в полумраке, ловя блеклые отсветы рассвета.
Ибо попытался дернуться, повернуться на бок, но его тело отказалось подчиняться. Из груди вырвался лишь слабый, хриплый стон.
— Не двигайся, Бо-ди.
Голос Сяо Чжаня раздался совсем близко. Ибо с трудом повернул голову, фокусируя взгляд. Мужчина сидел рядом, прямо на холодном граните пола. Его белый некогда свитер на груди и рукавах превратился в сплошную, бурую от засохшей крови корку. Лицо Сяо Чжаня казалось высеченным из того же базальта, что и стены башни: серые тени под глазами, плотно сжатые губы и абсолютно пустой, трезвый взгляд.
На коленях мужчины, поперек окровавленной ткани, лежал карабин. Пальцы старшего смотрителя покоились на спусковой скобе — уверенно, без намека на прошлую дрожь.
— Чжань... гэ... — хрипло выдохнул Ибо, его губы пересохли и потрескались. — Где они?
— Ушли, — ровно ответил тот, наконец переводя взгляд на парня. В его глазах на долю секунды промелькнуло что-то живое, теплое, но тут же скрылось за ледяной броней. — Спустились обратно в Черную Глотку. Мы выстояли эту ночь.
Ибо почувствовал, как к горлу подступает липкая, горячая волна тошноты. Озноб начал колотить его тело — мелко, судорожно. Рана от когтей глубинной твари, пропитанная слизью, уже начинала гореть изнутри. Сознание парня снова начало медленно полярными кругами уплывать в темноту, он перестал понимать, где находится, и лишь упрямо пытался зафиксировать взгляд на лице Сяо Чжаня.
— У тебя начинается лихорадка, Бо-ди, — мужчина отставил карабин в сторону и аккуратно, стараясь не тревожить разрезанную лопатку, подсунул руки под мышки парня. — Мне нужно спустить тебя вниз, в тепло. Помоги мне. Переставляй ноги, если слышишь меня.
Ибо слышал его словно сквозь толщу воды. Подчиняясь этому жесткому, не терпящему возражений голосу, он судорожно ухватился здоровой рукой за чужое плечо.
Подъем и спуск по крутой винтовой лестнице превратились в ад для них обоих. Сяо Чжань, который никогда не отличался атлетическим сложением, сейчас тащил на себе поджарого, тяжелого парня, буквально пересчитывая его телом чугунные ступени колодца. Ибо хрипел, его сапоги слепо бились о металл, а сознание то вспыхивало белым шумом, то проваливалось в черноту. Мужчина же не издал ни звука. Он лишь крепче сжимал зубы, чувствуя, как горячая кровь Ибо сквозь свежие повязки снова начинает пропитывать его бушлат. Он не отпустит его. Ни за что.
Когда они наконец вывалились в жилой блок второго яруса, Сяо Чжань аккуратно опустил Ибо на нижнюю койку. Парня уже откровенно трясло, его зубы стучали, а на лбу выступила крупная, липкая испарина.
Смотритель действовал быстро и безжалостно к собственной усталости. Он разрезал ножом остатки одежды на Ибо, избавляясь от грязной ткани. Стянул тяжелые сапоги. Достал из аптечки ампулу с пенициллином и тяжелый металлический шприц.
— Будет больно, — коротко предупредил он и с силой вогнал иглу в бедро Ибо, вводя антибиотик. Парень лишь судорожно выгнулся, глухо застонав, и окончательно провалился в тяжелый, бредящий сон лихорадки.
Сяо Чжань укрыл его двумя тяжелыми шерстяными одеялами, подошел к печи и швырнул в топку сразу несколько крупных кусков антрацита. Спасительный огонь жадно загудел в трубе, наполняя круглую комнату сухим, плотным теплом.
Только после этого мужчина позволил себе дойти до стола. Он налил в кружку остатки ледяного, горького вчерашнего кофе, выпил его в один глоток и посмотрел на карту глубин, где золотистый пластиковый кот всё так же сторожил Черную Глотку.
Первый этап был завершен: Ибо был в тепле и безопасности. Но Сяо Чжань знал, что расслабляться нельзя — натянутая несколько дней назад аварийная антенна-веревки могла пострадать, когда твари бесновались на балконе. Ему нужно было идти наружу и проверять кабели, пока остров слеп от дневного света.
Винтовой колодец встретил его глухой, серой тишиной. Сяо Чжань поднимался медленно, чувствуя, как каждая мышца после тяжелого спуска с Ибо на плечах наливается свинцовой усталостью. На световом ярусе было пусто. Огромная трехметровая линза продолжала свой плавный, мертвенный бег в полумраке, тихо шипя ртутной ванной.
Мужчина подошел к станине, поднял с каменного пола тяжелый карабин и движением, подсмотренным у Ибо, перекинул ремень через плечо. Железо приятно легло на спину, возвращая ощущение контроля.
Он толкнул тяжелую герметичную дверь и вышел на внешнюю галерею.
Воздух Фарер после душного жилого блока показался ледяным уколом в легкие. Погода на Объекте «Черные Скалы» изменилась — ураган ушел, уступив место абсолютному, звенящему штилю. Океан внизу лениво катил тяжелые свинцовые валы, а вокруг острова висел густой, неподвижный молочно-белый туман. Видимости не было никакой — маяк словно парил в пустоте, отрезанный от земли и неба.
Сяо Чжань медленно пошел по круговому настилу балкона, внимательно осматривая кабели аварийной антенны. Черный коаксиальный провод, который они с Ибо так лихорадочно паяли в радиорубке, чудом уцелел. Твари топтались по нему, на резине остались жирные мазки серо-зеленой слизи, но изоляция выдержала. Связь с Торсхавном по-прежнему была в рабочем состоянии.
Но когда мужчина дошел до западной стороны галереи — той, что нависала строго над расщелиной — он резко замер.
Тяжелые, толстые стальные леера — перила ограждения, способные выдержать удар ураганной волны — в одном месте были безжалостно, с мясом вывернуты наружу. Металл толщиной в руку был скручен в дикую спираль, словно сухая ветка. Твари, когда Ибо выхватил у них из-под носа карабин, бесновались здесь с такой яростной, первобытной силой, что просто раздавили обшивку балкона. Под сломанным поручнем, прямо над пятидесятиметровой бездной, чернел ровный, чистый провал. Одно неверное движение в темноте — и человек улетел бы вниз без шансов зацепиться.
Сяо Чжань подошел к самому краю разлома. На обломке стальной балки висел клочок разорванного брезента от плаща Ибо, пропитанный бурой кровью.
Архитектор посмотрел в белую пустоту тумана внизу, откуда ночью поднималось это жуткое, гипнотическое пение. В его душе больше не было паники. Тот липкий, парализующий страх, который заставлял его прятаться, окончательно выгорел дотла, оставив после себя лишь холодную, жестокую решимость. Эта бездна только что чуть не забрала его человека. И теперь Сяо Чжань смотрел на нее как на личного врага.
— Подавитесь, твари, — тихо, со злостью процедил он в туман.
Он развернулся, вернулся на световой ярус, тщательно запер герметичную дверь на все засовы и спустился обратно в жилой блок. Карабин он оставил на столе, прямо поверх карты глубин, рядом с золотистым котом.
Ибо бредил. Его лицо покраснело от жара, он ворочался на жесткой койке, судорожно сжимая одеяло здоровой рукой и что-то хрипло шепча по-китайски — звал маму, ругался с отцом, путал портовые ночлежки Торсхавна с ледяной вышкой маяка.
Мужчина переоделся в сухую одежду, швырнув окровавленный белый свитер в ведро. Он взял чистую тряпку, смочил её в ледяной дождевой воде из помпы и сел на край койки Ибо. Час за часом он осторожно обтирал горячий лоб, шею и широкие плечи младшего, сбивая лихорадочный жар. Менял повязки, когда на них проступала сукровица с каплями серо-зеленой слизи. Вкалывал пенициллин строго по часам.
Ему повезло. Следующие три дня погода на Фарерах оставалась обманчиво тихой, штилевой. Туман стоял такой плотный, что Око Саурона ночью светило в никуда, упираясь белым лучом в молочную стену в двух метрах от стекол. Твари больше не поднимались наверх — без штормовых брызг и соленой пены их амфибийная кожа не выдерживала сухой воздушной среды башни. Они сидели внизу, в своих затопленных гротах, выжидая.
И Сяо Чжань выжидал тоже. Эти три дня он практически не спал, разрываясь между рутинной работой на световом ярусе — подкачкой керосина, ведением журналов — и уходом за Ибо. Он похудел, его скулы стали острыми, а движения — резкими и точными. Израненный, мягкий архитектор прошлого окончательно превратился в жестокую, монолитную тень самого себя. Он выхаживал Ибо, как раненую добычу, которую он отвоевал у океана. И отдавать его обратно он не собирался.
На исходе третьих суток, когда за узким окном-бойницей начали сгущаться очередные серые сумерки, Сяо Чжань, обессиленный, прямо в бушлате опустился на табурет у койки Ибо. Его голова тяжело упала на матрас рядом с плечом парня. Рука мужчины так и осталась лежать поверх здоровой ладони Ибо. Он закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокий, чуткий сон без сновидений — впервые за все эти кошмарные дни.
Ван Ибо открыл глаза. На этот раз туман в его голове рассеялся, оставив после себя лишь кристальную, звенящую пустоту. Жар ушел. Спина всё еще отзывалась тяжелой, тянущей болью при каждом вздохе, но это была здоровая, чистая боль заживающего тела, стянутого прочными медицинскими швами. В круглом жилом блоке было тепло и тихо, а за узким окном-бойницей занимался блеклый, холодный рассвет.
Ибо попытался пошевелить рукой и ощутил чужое, ровное тепло. Прямо на его койке, уткнувшись лицом в край матраса, спал Сяо Чжань. Мужчина так и вырубился прямо в тяжелом армейском бушлате. Его лицо, осунувшееся, с резко заострившимися скулами и глубокими тенями под закрытыми глазами, казалось серым от колоссального истощения. Но ладонь Сяо Чжаня мертвой, собственнической хваткой сжимала пальцы Ибо, словно даже во сне он продолжал удерживать младшего на этом свете.
Ибо замер, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот чуткий, выстраданный сон. Он перевел взгляд на стол. Там, поверх гидрографической карты глубин, рядом с золотистым пластиковым котом-манеки, лежал карабин. Металл был тщательно протёрт от соленой слизи, затвор поблескивал свежим маслом.
Ибо медленно, аккуратно повернул ладонь, переплетая свои пальцы с пальцами Сяо Чжаня, и чуть заметно сжал их.
Мужчина вздрогнул и мгновенно распахнул глаза. В его взгляде на первую долю секунды вспыхнул безумный, лихорадочный ужас ночи, но стоило ему сфокусироваться на спокойных глазах Ибо, как этот страх испарился, сменившись спокойствием.
— Очнулся, Бо-ди, — тихо, сорванным от долгого молчания голосом произнес смотритель. Он не убрал руки. Напротив, выпрямился на табурете, продолжая держать Ибо за пальцы. — Наконец-то пенициллин сработал и жар спал.
— Сколько я был в отрубе, гэ? — хрипло спросил Ибо.
— Три дня. Штиль стоял, туман прижало к воде. Они не поднимались.
Ибо попытался приподняться на локтях, но Сяо Чжань свободной рукой мягко, но непреклонно надавил ему на здоровое плечо, заставляя лечь обратно.
— Лежи, бао. Работать ты еще дня три точно не сможешь — швы разойдутся. Тебе надо беречь свои силы. Барометр на столе час назад пополз вниз, а значит штиль заканчивается. К ночи Атлантика снова начнет бесноваться.
Сяо Чжань медленно поднялся с табурета. Он подошел к столу, взял карабин, привычным, заученным движением проверил магазин и перекинул ремень через плечо. В его движениях больше не осталось ничего от того изнеженного, испуганного шанхайского архитектора. Перед Ибо стоял монолит. Человек, который за эти три дня выжег в себе остатки страха и теперь был готов защищать свой маяк и своего раненого человека до последнего патрона.
— Отдыхай, Бо-ди, — мягко произнес Сяо Чжань и подошел к люку винтовой лестницы, оборачиваясь у самого проема. На его губах промелькнула едва заметная улыбка. — Теперь моя очередь караулить Око Саурона.
Ночью шторм вернулся, как и предсказывал барометр. Холодный ураганный ветер снова погнал соленую пену по стеклам светового яруса, и из Черной Глотки поднялось низкое, утробное пение стаи. Сяо Чжань сидел на металлическом табурете у пульта управления под мерно вращающейся гигантской линзой. Карабин лежал на его коленях. Когда первая лоснящаяся черная тень перевалилась через искореженные леера балкона и прижалась слепой мордой к штормовому остеклению, он даже не дрогнул. Только поднялся, подошел к герметичной двери, рванул засов и вышел на внешнюю галерею, прямо навстречу ледяному шквалу воды и тумана.
Вожак-разведчик, булькая, рванулся к нему, раскрывая огромную клыкастую пасть. Сяо Чжань хладнокровно вскинул карабин, поймал скользкое тело в прицел и нажал на спуск.
Бах!
Пуля ударила твари в плечо, заставив её покачнуться. Мужчина не стал ждать, пока слизь затянет рану. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.
Бах! Бах!
Еще два выстрела в упор — точно в безглазую морду. Существо яростно взвизгнуло, его голова превратилась в месиво из темной жижи, и тяжелая туша с грохотом перевалилась через край платформы, улетая в бездну. Три выстрела.
Сяо Чжань развернулся и спокойно зашел обратно в тамбур, наглухо заперев дверь.
В следующие часы шторм пригнал новых тварей. Смотровая галерея за стеклом превратилась в кипящий котел из черных лоснящихся тел, которые скребли когтями по бронированному остеклению фонаря, пытаясь прорваться к свету линзы. Но смотритель больше не паниковал и не дергался. Он вернулся на свой табурет, положил карабин на колени и просто наблюдал. Он методично изучал их движения, их реакцию на вспышки света, их повадки сквозь толщу трехслойного стекла. Они были заперты снаружи, он — внутри. Око Саурона продолжало гореть, разрезая полярную ночь плотным белым лучом.
Когда наступило серое, штормовое утро, твари уползли обратно в море. Сяо Чжань со скрежетом отодвинул засов жилого блока и спустился вниз. Его лицо было бледным, свитер пах пороховой гарью, но взгляд оставался пугающе трезвым.
Ибо уже сидел на койке, бледный, но уверенно держащий спину ровно. Он посмотрел на вошедшего мужчину и негромко задал вопрос, который крутился в его голове всю ночь:
— Чжань-гэ... А на маяке есть взрывчатка?
Сяо Чжань остановился посреди комнаты. Он медленно повернул голову к Ибо, и в его глазах понимающе блеснули искры. Мысли инженера и матроса сошлись в одной точке.
— Есть, — ровно ответил смотритель. — В глубине склада, в сейфе под двойным замком. Аммонал и детонаторы.
Мужчина подошел к печи, водрузил на нее огромный бак с дождевой водой, чтобы тот закипел. Ему нужно было смыть с Ибо остатки трехдневной лихорадки и крови.
— Вода согреется через час, — Сяо Чжань устало потянул завязки своего бушлата, сбрасывая его на пол. — Тебе стоит вымыться, а мне поспать. А то сил нет никаких.
Мужчина, прямо как был в одежде, повалился на свою верхнюю койку и мгновенно отключился, погружаясь в мертвый сон вымотанного бойца.
Через час Ибо с трудом поднялся. Вода в баке кипела, наполняя комнату густым паром. Парень разбавил её в большом оцинкованном тазу у печи, встал босыми ногами на каменный пол и стянул штаны, оставшись полностью обнаженным. Каждое движение спины отзывалось тупой болью в швах, но горячая вода из ковша, омывшая его поджарое, мускулистое тело, показалась благословением. Он смывал с себя пепел болезни, мазут и пот, чувствуя, как сила возвращается в мышцы.
Где-то наверху Сяо Чжань судорожно вздохнул и приоткрыл глаза. Сквозь полусон, сквозь ресницы, он посмотрел вниз, в полумрак комнаты, освещенный лишь оранжевыми щелями печной заслонки. В густом влажном пару силуэт обнаженного, мокрого Ибо казался высеченным из античного мрамора — широкие плечи, рельефная спина с аккуратными, темными стежками медицинских швов на лопатке, сильные бедра. От парня веяло такой первобытной, дикой жизненной силой и здоровьем, что Сяо Чжань на секунду замер, не в силах отвести взгляд.
Мужчина тихо выдохнул, его веки снова тяжелыми шторами опустились, и он окончательно вырубился обратно в темноту сна, унося этот горячий, влажный образ с собой.
Ибо вытерся жестким полотенцем, натянул чистые сухие штаны и свободный свитер Сяо Чжаня. Положив себе в миску фасоли, он быстро поел, чувствуя, как внутри разгорается упрямый огонь действия. Карабин на столе манил его. Парень взял с гвоздя тяжелую связку ключей от нижнего склада, подхватил фонарь и медленно, держась за стены, начал спускаться на первый ярус.
Пришла пора найти аммонал. Пришла пора составить план, как обрушить западный утес прямо на голову Черной Глотке.
В подвальном ярусе маяка царил вечный, замогильный холод. Сюда не проникали лучи блеклого полярного солнца, и единственным источником света был качающийся желтый круг от фонаря. Парень медленно спускался по ступеням, ведя ладонью по сырой гранитной стене. Каждое движение всё еще отзывалось тянущей болью в районе лопатки, но пенициллин делал свое дело — голова была ясной, а в мышцах постепенно закипала прежняя упрямая сила.
Здесь, в самом основании Ока Саурона, рев океана трансформировался в низкий, утробный гул, от которого едва заметно вибрировали подошвы. Ибо прошел мимо ровных рядов угольных ящиков, мимо массивных дубовых бочек с мазутом и остановился в самом дальнем, тупиковом углу склада.
Здесь, вмонтированный прямо в монолитную скалу, чернел тяжелый стальной сейф с эмблемой Датского королевского министерства. На нем висели два массивных навесных замка, покрытых зеленоватым налетом соли и ржавчины.
Ибо поставил фонарь на ящик рядом, вытащил из кармана тяжелую связку ключей и присел на корточки, стараясь не сгибать резко спину. Металл замков поддавался неохотно, со скрежетом и сухим хрустом, словно сопротивляясь чужому вмешательству. Но ловкие пальцы Ибо знали, как справляться с упрямым железом.
Щелчок. Хруст.
Первый замок упал на каменный пол с тяжелым металлическим стуком. За ним последовал второй. Ибо уперся ладонью в толстую стальную дверцу сейфа и с усилием потянул её на себя. Петли завыли на всю пустую комнату.
Внутри, на деревянных настилах, аккуратно, ряд к ряду стояли три массивных ящика из грубой сосновой доски, стянутые железными обручами. На каждом из них черной краской было выведено клеймо: «Аммонал. Взрывчатка. Опасно».
Ибо вытащил матросский нож, поддел деревянную крышку верхнего ящика и с сухим треском приподнял её. Комнату мгновенно заполнил резкий, специфический запах селитры, парафина и сухого тротила — запах, который ни один моряк не спутает ни с чем другим. Внутри, пересыпанные сухими опилками для защиты от сырости, плотными рядами лежали тяжелые, серые цилиндрические шашки в промасленной бумаге. Рядом, в отдельной оцинкованной коробке, были аккуратно уложены капсюли-детонаторы и мотки бикфордова шнура.
Парень взял одну шашку в руку, взвешивая её на ладони. Холодная, плотная, весомая. Это железо и эта химия не знали страха и не слушали гипнотического пения из бездны. Они просто делали свою работу — взрывали.
Ибо закрыл крышку ящика, поднялся на ноги и несколько секунд просто стоял в полумраке, глядя на три ящика взрывчатки. Он понимал, что это весь их арсенал. Датчане завезли его сюда года три назад, и запасов больше нет. Попытка у них только одна. Если они ошибутся в расчетах хотя бы на метр, базальтовый козырек над Черной Глоткой не рухнет вниз, запечатывая расщелину, а просто разлетится мелким щебнем.
Но теперь, когда они знали, что сквозь толстые трехслойные бронестекла фонаря существам не пробиться, у них появилось то, чего так не хватало все эти дни — время. Спокойное, холодное время для подготовки. Пусть твари беснуются по ночам на галерее, пусть скребутся когтями по металлу и воют в переговорные трубы. Это были просто звуки. Бессильные, слепые звуки капкана, из которого существа отчаянно пытались выбраться.
Ибо подхватил фонарь, запер сейф на один замок, чтобы дверца не гуляла от вибраций, и медленно, баюкая ноющую спину, направился вверх по лестнице — нести Сяо Чжаню новость о том, что их маленькое карманное солнце готово к закладке.
Ибо поднялся с нижнего склада, тихо звякнув связкой ключей. Сяо Чжань всё еще спал на своей верхней койке. Он лежал на боку, подложив ладонь под щеку, и его дыхание было глубоким и ровным. Ибо не стал его будить. Он аккуратно положил ключи на стол рядом с картой и двинулся вверх по винтовой лестнице — проверить, как там световой ярус.
Наверху царило серое, штормовое марево. Огромная линза мерно вращалась в полумраке. Ибо подошел к герметичной двери, открыл засов и осторожно шагнул на внешнюю галерею.
Воздух, как всегда, был сырым, соленым и пронзительно холодным. Парень медленно дошел до западной стороны балкона и остановился перед провалом, перегибаясь через край и всматриваясь в молочно-белый туман, заполнивший Черную Глотку. Океана не было видно, но оттуда, из белой слепоты, поднимался едва уловимый, приторный запах серо-зеленой слизи. Он вернулся внутрь, тщательно запер дверь и спустился в жилой блок. Пора было браться за ужин.
Ибо растопил печь, подбросив пару свежих антрацитовых углей, и вскоре по комнате поползло уютное сухое тепло. Он достал две банки консервированной ветчины, вскрыл их ножом и вывалил на тяжелую чугунную сковороду, добавив сушеные фарерские коренья и рис. Вскоре по круглому помещению поплыл густой, дразнящий аромат жареного мяса, вытесняя запах медицинского спирта.
От этого запаха Сяо Чжань и проснулся. Он медленно сел на койке, потирая затекшую шею, и сонно зажмурился от яркого света печи. Волосы его были растрепаны, а свитер сполз с одного плеча, и в этот момент он снова казался обычным домашним парнем, а не суровым смотрителем с карабином.
— Пахнет потрясающе, Бо-ди, — хрипло произнес Сяо Чжань и улыбнулся, спуская ноги с койки.
— Иди мойся, гэ, — Ибо обернулся от плиты, помешивая ужин деревянной ложкой. — Вода в баке как раз нагрелась.
Мужчина послушно поднялся. Он разбавил горячую воду в оцинкованном тазу, встал у печи и с видимым наслаждением начал обмываться, смывая с кожи трехдневную усталость, гарь и следы чужой крови. Ибо старался не смотреть в его сторону, сосредоточенно помешивая ветчину, но в полумраке комнаты, под треск углей, этот простой, интимный бытовой процесс создавал невероятное, почти осязаемое чувство дома посреди враждебного океана.
Ужинали они за чистым столом, прямо из сковороды, деля одну буханку черствого хлеба на двоих. В этот вечер они не говорили о тварях и аммонале. Сяо Чжань неторопливо пил горячий чай, расспрашивая Ибо о его плаваниях на сухогрузах, а Ибо внимательно слушал, как мужчина рассказывал про узкие улочки старого Шанхая и про то, как сильно он скучает по вкусу нормальных специй. Это был удивительно теплый, тихий вечер. Отогревались не только их тела, отогревались их души.
Но часы на стене неумолимо приближались к восьми вечера и ночь окончательно захлопнула свои челюсти за узким окном.
Сяо Чжань поднялся, аккуратно натянул свой чистый шерстяной свитер и протянул руку к карабину, лежащему на карте.
— Я пойду, Чжань-гэ, — Ибо тоже встал, но швы на лопатке тут же отозвались резкой, предупреждающей болью. Парень поморщился, перехватывая оружие. — Спина уже почти не ноет. Я посижу у пульта.
Мужчина остановился. Он мягко, но совершенно непреклонно забрал карабин из пальцев Ибо, перекидывая ремень через свое плечо. Его взгляд был спокойным и твердым.
— Ты никуда не пойдешь, Ван Ибо, — тихо, с улыбкой произнес Сяо Чжань, завязывая манишку на шее. — Что они мне сделают-то? Пробраться внутрь сквозь штормовые стекла они не могут, мы это уже проверили. Пусть повоют за окном, если захотят. Звуками меня теперь не испугать. А твоя задача — лечь на койку, укрыться одеялом и восстанавливаться.
Ибо открыл было рот, чтобы по привычке поспорить, но встретив этот уверенный, сильный взгляд старшего, лишь глухо выдохнул и отступил. Сяо Чжань был прав.
— Три свистка в трубу, если что, — буркнул Ибо, укладываясь на нижнюю койку и натягивая тяжелое одеяло до самого подбородка.
— Договорились, бао, — мужчина тепло улыбнулся ему на прощание, шагнул к люку винтовой лестницы и скрылся в темноте колодца.
Эта ночь прошла под аккомпанемент привычного скрежета когтей по стеклу и утробного пения из Черной Глотки. Твари бесновались на смотровой галерее, но Ибо, убаюканный сухим теплом печи и уверенностью в силе Сяо Чжаня, засыпал со спокойным сердцем.
Мужчина проснулся в полдень. Солнце едва пробивалось сквозь узкую бойницу, утопая в плотном, неподвижном тумане, который за эти дни намертво окутал Объект. Ночная вахта прошла без происшествий — твари бесновались за стеклом, но смотритель действительно перестал обращать на них внимание, методично занося технические данные в журнал.
Он сел на койке, потянулся и сразу же блаженно зажмурился.
В комнате пахло просто божественно. Ван Ибо, орудуя тяжелой чугунной сковородой, готовил суровый датский биккемад. Он мелко порезал сырой картофель, смешал его с кубиками сочной ветчины из банок и щедро обжарил всё это в свином жиру с луком до золотистой корочки. По круглому помещению плыл густой, домашний аромат, напрочь выветривая ночную сырость.
— Доброе утро, старший смотритель, — Ибо повернулся от печи, ставя сковороду прямо по центру стола на деревянную подставку. Движения парня были плавными — он по-прежнему берег спину, но лихорадочная бледность окончательно уступила место здоровому румянцу. — Садись есть, пока горячее.
Сяо Чжань быстро умылся ледяной водой из помпы, разгоняя остатки сна, и сел за стол. Они ели молча и жадно, подцепляя ложками дымящуюся картошку с мясом прямо со сковороды. Суровая северная еда мгновенно возвращала силы.
Едва мужчина отставил пустую кружку из-под чая, Ибо бесцеремонно отодвинул сковороду в сторону и резким движением разгладил по центру стола пожелтевшую гидрографическую карту глубин. Рядом с золотистым пластиковым котом лег тяжелый латунный капсюль-детонатор и кусок бикфордова шнура, который парень принес снизу.
— Нам нужен план, гэ, — серьезно заговорил Ибо, упираясь здоровой ладонью в край стола. — Я проверил склад. У нас три ящика аммонала — это примерно сорок килограммов взрывчатки. Плюс детонаторы и около десяти метров огнепроводного шнура. Этого веса мало, чтобы разнести скалу в щебень. Нам и не нужно её взрывать целиком. Нам нужно обрушить базальтовый козырек западного утеса строго вниз, чтобы он перекрыл горловину Черной Глотки.
Сяо Чжань внимательно посмотрел на разложенные перед ним взрывные компоненты, а затем перевел взгляд на карту глубин. Внутри него мгновенно проснулся профессиональный инженер-строитель. Тот самый, который умел не только возводить монолитные конструкции, но и просчитывать точки их максимального напряжения.
— Сорок килограммов... — мужчина задумчиво закусил губу, беря в руки карандаш. — На открытом пространстве это просто громкий хлопок и куча дыма. Если заложить заряды на поверхности козырька, взрывная волна уйдет в атмосферу, а базальт лишь слегка потрескается, потому что это вулканическая порода: невероятно прочная, монолитная и вязкая. Чтобы его обрушить, нам нужен направленный кумулятивный эффект.
Мужчина склонился над картой, быстро набрасывая на полях схематичный разрез западного обрыва. Его карандаш летал по бумаге с идеальной, выверенной точностью.
— Нам придется закладывать аммонал не сверху, а изнутри, — Сяо Чжань постучал грифелем по нарисованному склону. — На западном обрыве, примерно в пяти метрах ниже уровня смотровой площадки, есть естественная тектоническая трещина. Я видел её летом, когда осматривал фундамент башни. Шторма углубили её. Нам нужно спуститься туда и заложить все три ящика в самую глубь этой расщелины. Чтобы взрыв шел изнутри камня наружу — по направлению к океану. Тогда сила аммонала сработает как гигантский клин. Он оторвет пятитонный кусок скалы по линии естественного скола, и весь этот массив рухнет прямо в Черную Глотку, намертво похоронив под собой застрявший сухогруз и выход для этих тварей.
Ибо внимательно слушал его, и в его глазах разгорался яростный, трезвый огонь. Расчет мужчины был идеален.
— Попытка только одна, — напомнил Ибо, глядя на набросок. — Шнура у нас десять метров. Скорость горения бикфордова шнура — примерно один сантиметр в секунду. Это значит, что после того, как мы подожжем запал в трещине скалы, у нас будет ровно шестнадцать минут, чтобы подняться обратно на обрыв и добежать до герметичной двери маяка.
— Пятнадцать минут и сорок секунд, если быть точным, — поправил его Сяо Чжань, поднимая на парня тяжелый, решительный взгляд. Его лицо снова стало каменным и монолитным. — Спуститься туда с сорока килограммами аммонала, заложить шашки вглубь сырого базальта, правильно соединить детонаторы и успеть подняться обратно с твоей раненой спиной... Ибо, это чертовски нелегкое дело. Ошибка в один сантиметр шнура или одна осечка капсюля — и мы либо останемся без взрывчатки, либо взлетим на воздух вместе с этим утесом.
— Значит, мы не ошибемся, гэ, — коротко и жестко отрезал Ибо, накрывая ладонью его чертеж. — Нам нужно три дня. За эти три дня ты полностью выверишь координаты и схему подключения зарядов. Я разработаю систему страховочных тросов и лебедок, чтобы спустить ящики на обрыв без лишнего шума. Мы подготовим всё до последнего винтика внутри башни. А на четвертый день, когда туман немного рассеется, мы выйдем наружу и запечатаем эту глотку навсегда.
На второе утро случилось то, чего они не ожидали. Молочно-белый туман, плотным саваном укутывавший Объект последние дни, внезапно сполз со скал, уносимый резким северным течением. Воздух стал кристально чистым, прозрачным и по-осеннему колючим. Бескрайняя Атлантика открылась до самого горизонта — холодная, свинцово-синяя, лениво катящая тяжелые валы.
— Погода идеальная для осмотра, — Сяо Чжань стоял у окна-бойницы, застегивая карабины своего штормового плаща. — Тумана нет, видимость отличная. Ибо, если твоя спина позволяет, идем на западный утес. Нужно своими глазами увидеть ту трещину и точно выверить точки для бурения и закладки. Пока солнце высоко, у нас есть пара часов безопасности.
— Идем, — Ибо поднялся с койки, осторожно пошевелил левым плечом. Швы тянули, но острая боль ушла, сменившись глухим нытьем. Он перекинул через плечо ремень карабина, в магазине которого оставалось всего три патрона, и подхватил тяжелую бухту пенькового страховочного троса.
Они вышли наружу через нижний склад, тщательно заперев за собой массивную дубовую дверь на два засова.
Остров после тумана казался обнаженным и суровым. Черный базальтовый хребет, покрытый клочьями пожухлой, просоленной травы, круто обрывался в бурлящую внизу воду. Парни медленно, след в след, двинулись к западной оконечности Микинеса — туда, где скала вертикальной стеной уходила прямо в Черную Глотку.
Ветер здесь, на открытом обрыве, дул с ног, швыряя в лица ледяные соленые брызги. Сяо Чжань подошел к самому краю утеса, нагнулся и указал рукой вниз — метра на четыре ниже их уровня, где в черной монолитной стене базальта зияла глубокая горизонтальная трещина, похожая на приоткрытый рот.
— Вот она, — крикнул мужчина сквозь гул прибоя. — Тектонический скол. Если забить туда все сорок килограммов аммонала, этот пятитонный козырек оторвется по идеальной линии...
Внезапно смотритель осекся на полуслове. Его тело неестественно натянулось, а пальцы, указывающие на расщелину, судорожно замерли.
Ибо, стоявшая чуть позади со страховочным тросом, мгновенно подобрался, перехватывая карабин здоровой рукой. Он сделал шаг вперед, заглядывая за край обрыва, и почувствовал, как ледяной ветер Фарер внезапно показался ему обжигающе горячим.
Там, глубоко внизу, у самого подножия утеса, где Черная Глотка кипела белой пеной, вода расступилась.
Из ледяного прибоя медленно, одна за другой, вылезли две твари. Но они не ушли обратно в гроты, как делали это обычно при первых лучах солнца. Они начали карабкаться вверх по вертикальной гранитной стене. Прямо средь бела дня. Под прямыми, хоть и холодными лучами полярного солнца.
Это было жуткое, противоестественное зрелище. Было отчетливо видно, что делают они это впервые, превозмогая физическую боль и сопротивление собственной природы. Их амфибийная, лоснящаяся кожа, покрытая густой серо-зеленой слизью, под воздействием сухого дневного воздуха на глазах начинала порываться белой, сухой коркой. Слизь шипела и испарялась, выделяя пар. Твари яростно, булькающе хрипели, их вертикально разорванные пасти судорожно хватали воздух, а безглазые морды дергались из стороны в сторону, словно слепнущие от яркого дневного света.
Но они упрямо шли вверх. Мощные жгутообразные щупальца с силой вбивали загнутые костяные когти в малейшие трещины базальта, вырывая куски мха и кроша вековой камень. Они пробовали свои силы. Они адаптировались. Стая в бездне эволюционировала с пугающей, бешеной скоростью, преодолевая барьер давления и света ради одной цели — добраться до тепла и сияющего Ока Саурона.
Высоко они не залезли. Поднявшись метров на десять, первая тварь глухо, мучительно взвыла — её кожа в одном месте треснула, выпуская фонтан темной жижи, и существо, потеряв сцепление, с тяжелым шлепком сорвалось обратно в кипящую пену Черной Глотки. Вторая тварь, постояв пару секунд на уступе и слепо покрутив головой, медленно, нехотя сползла следом за ней в спасительную глубину.
На обрыве воцарилась звенящая, мертвая тишина, прерываемая лишь криками далеких бакланов.
Ибо медленно опустил карабин, чувствуя, как внутри всё сжалось в один тугой, ледяной узел. Он посмотрел на Сяо Чжаня. Мужчина стоял у края, его лицо было бледнее базальтовой пены, но в глазах не было паники.
— У нас нет трех дней, Бо-ди, — тихо, но с абсолютной, звенящей твердостью произнес мужчина, поворачиваясь к Ибо. — Они полезут днем. Через два дня, максимум через три, их кожа привыкнет к солнцу, и тогда они заблокируют нам выход из башни. Шевелить извилинами придется быстрее. Возвращаемся. Сегодня ночью мы должны полностью закончить схему детонаторов. Завтра на рассвете выходим на подрыв.
Ибо лишь молча кивнул в ответ. Парень подхватил бухту троса, и они стремительным шагом направились обратно к маяку, над которым в чистом синем небе безмолвно и грозно высился их гранитный конвоир. Правила игры снова изменились. И время теперь играло против них.
Ночь опустилась на Черные Скалы как топор палача — резко, глухо и безвозвратно. На этот раз шторм не просто вернулся, он принес с собой ледяной полярный град, который с сухим, пулеметным треском заколотил по стенам башни.
Они не стали разделяться. Люк на световой ярус остался открытым, но и Ибо, и Сяо Чжань сидели внизу, в жилом блоке, подтянув керосиновую лампу к самому центру стола. Помещение было наполнено резким запахом серы, канифоли и бензина. Ибо, бережно удерживая спину ровно, плоскогубцами обжимал латунные гильзы детонаторов, соединяя их с концами огнепроводного шнура. Сяо Чжань сидел напротив, его карандаш лихорадочно вычерчивал на карте финальную сетку шпуров — точек, куда завтра утром они должны будут забить сорок килограммов аммонала.
Около полуночи пение в Черной Глотке прекратилось.
Вместо него пришел звук, от которого Ибо мгновенно замер, сжав инструмент в руке. Он раздался совсем близко — прямо за тяжелой дубовой дверью технического выхода со второго яруса, ведущего на открытую кольцевую платформу.
БАМ!
Удар был такой силы, что гранитные стены жилого блока дрогнули. Металлическая посуда на полках со звоном покатилась на пол. Твари больше не ползали вокруг — они шли напролом.
— Не отвлекаемся, — тихо, с пугающим спокойствием произнес Сяо Чжань. Он даже не поднял головы от карты, лишь сильнее вдавил грифель карандаша в бумагу. — Если ошибемся — нам эта дверь уже не понадобится.
БАМ! БАМ!
Снаружи, за толстым деревом и стальной обшивкой, раздался яростный, булькающий рев сотен глоток. Существа наваливались на дверь всей своей монолитной, скользкой массой. Послышался жуткий, протяжный скрежет — это тяжелый железный засов, сдерживающий натиск, начал со стоном выгибаться внутрь комнаты. Сантиметр за сантиметром толстая стальная пластина двери деформировалась под диким давлением тел, прогибаясь внутрь жилого блока уродливым, лоснящимся пузырем. Капли серо-зеленой слизи начали медленно сочиться сквозь лопнувшие уплотнители прямо на каменный пол.
Ибо стиснул зубы так, что на щеках заиграли желваки. Рука инстинктивно дернулась к карабину, стоявшему у стола, но парень заставил себя остановиться. Три патрона. Против этой ярости у них было всего три патрона. Карабин был бесполезен. Их единственным спасением были эти серые шашки в опилках.
Ибо перевел взгляд на Сяо Чжаня. На лбу мужчины выступили крупные капли пота, его пальцы были черными от угля, но он продолжал методично, с точностью швейцарского механизма связывать медные проводки запалов, объединяя три ящика аммонала в единую, смертоносную цепь. Они работали в этом адском грохоте, под вой тварей и треск ломающегося железа, как саперы на передовой. Страх ушел, оставив после себя лишь чистый, концентрированный адреналин и абсолютное, слепое доверие друг к другу.
— Готово, — на исходе четвертого часа ночи выдохнул смотритель, откладывая плоскогубцы. На столе лежал собранный, соединенный воедино подрывной узел. Основная магистраль была выверена до миллиметра.
Удары за дверью начали медленно стихать — с первыми признаками блеклого рассвета твари, подчиняясь инстинкту, начали отступать обратно в океанскую бездну. Грохот прекратился, оставив после себя лишь свист ветра в вентиляции.
Сяо Чжань медленно поднялся из-за стола, подошел к погнутой технической двери и коснулся пальцами холодной, выгнутой внутрь стальной обшивки. Металл сохранил вмятины от чужих мощных тел, став похожим на искореженный щит.
— Выдержала... — тихо произнес он, оборачиваясь к Ибо. Лицо старшего смотрителя было осунувшимся, глаза воспалились от бессонницы, но взгляд был прямым и страшным. — Но вторую такую ночь она не переживет. Сегодня они уйдут на дно вместе с кораблем. Пора, Ибо.
Они накинули тяжелые штормовые плащи. Ибо перекинул через плечо ремень карабина, а Сяо Чжань подхватил ящик с детонаторами и бухту страховочного троса. Они спустились на первый ярус — к главному входу на склад. И здесь их ждал финальный, леденящий аккорд ушедшей ночи. Тяжелая, кованая дубовая дверь нижнего склада — главный въезд на маяк — была точно так же вогнута внутрь массивным полукругом. Твари штурмовали башню с двух сторон одновременно. Стальные петли были вывернуты с мясом из гранитных пазов, удерживаясь лишь на честном слове и массивном нижнем штыре. Выход был заблокирован наполовину — им пришлось протискиваться наружу в узкую, искореженную щель, буквально обдирая брезент плащей о рваный металл.
Они вышли на скалы Микинеса. Блеклое, серое штормовое утро встретило их ледяной крупой и колючим ветром. Остров казался вымершим, но из Черной Глотки уже поднимался едва заметный, приторный запах серо-зеленой слизи.
Времени больше не было.
Западный обрыв встретил их яростным, ледяным шквалом. Океан внизу, в Черной Глотке, кипел грязно-белой пеной, выбрасывая в воздух тучи соленых брызг.
Ибо, намертво упершись ногами в базальтовые выступы, обмотал страховочный трос вокруг массивного гранитного валуна и натянул его здоровой рукой. Спина выла от напряжения, но парень лишь крепче сжимал зубы. Сяо Чжань, обвязавшись вторым концом троса, перевалился через край обрыва и начал медленно спускаться по вертикальной стене вниз — к тектонической трещине скалы. Рядом с ним, на отдельной веревке, раскачивались связанные воедино три тяжелых сосновых ящика с аммоналом.
— Принял! Я на уступе! — донесся снизу глухой, сорванный ветром голос смотрителя.
Мужчина заскочил внутрь узкого, сырого зёва расщелины. Изнутри скалы тянуло могильным холодом и удушливым, приторным запахом серо-зеленой слизи. Действовать нужно было быстро. Сяо Чжань сдернул крышки с ящиков, обнажая серые промасленные шашки тротила, воткнул в центральное гнездо латунный капсюль и плотно зажал медные контакты. Основная жила десятиметрового бикфордова шнура послушно потянулась за ним наружу, кольцами укладываясь на мокрый камень.
Вдруг сверху, со стороны обрыва, раздался резкий, сухой стук затвора карабина.
— Чжань-гэ! Быстрее! — рявкнул Ибо, и в его голосе прорезалась острая, паническая нотка. — Они лезут! Они выползают, гэ!
Ибо стоял у самого края скалы, удерживая натянутый страховочный трос Сяо Чжаня одной рукой, а второй упирая тяжелый приклад «Краг-Йоргенсена» в раненое плечо.
Твари почувствовали. Из кипящей белой пены прибоя на вертикальную стену утеса одна за другой вымахнули две лоснящиеся черные особи. Их амфибийная кожа, уже успевшая немного адаптироваться к сухому воздуху, больше не шипела на ветру. Они карабкались вверх с пугающей скоростью, вбивая когти в базальт и стремясь перехватить смотрителя прямо у входа в расщелину. А следом за ними, разрывая воду, на скалы полезла третья — огромная, с уродливо разорванной вертикальной пастью, в которой желтели ряды клыков.
В магазине карабина было ровно три патрона. Ибо сделал глубокий вдох, заставляя мир вокруг замереть. Ошибка означала смерть Сяо Чжаня.
Бах!
Первая тварь, находившаяся всего в трех метрах от уступа, дернулась. Тяжелая свинцовая пуля разнесла ей безглазую морду в клочья. Существо, издав захлебывающийся свист, потеряло сцепление и рухнуло вниз, увлекая за собой лавину каменной крошки.
Щелчок. Выброс гильзы. Загон нового патрона.
— Чжань-гэ! Вылазь! — закричал Ибо, ловя в прицел вторую особь, которая уже обходила расщелину с правого фланга.
Бах!
Пуля ударила существу точно в основание мощного жгутообразного щупальца. Конечность с когтями отлетела в сторону, тварь яростно взвыла, покачнулась на скользком уступе и, не удержавшись на одной лапе, с тяжелым шлепком улетела в бездну. Два патрона — два трупа. В магазине остался последний, финальный свинец.
А третья тварь, самая крупная, уже преодолела половину расстояния. Она двигалась зигзагами, прижимаясь к камням, и её пасть раскрылась в торжествующем, булькающем реве.
Сяо Чжань в этот момент буквально вывалился из расщелины скалы. В его руках был зажат свободный конец десятиметрового бикфордова шнура, который змеей тянулся за ним из глубины базальта.
— Тяни, Ибо! Тяни! — закричал тот, цепляясь ногами за скользкие выступы.
Ибо рванул страховочный трос на себя со всей силой, на какую только было способно его израненное тело. Швы на лопатке с треском лопнули, горячая кровь моментально пропитала свитер под курткой, но парень даже не поморщился. Он тащил Сяо Чжаня вверх, дюйм за дюймом, вырывая его из лап бездны.
Когда голова мужчины показалась над краем обрыва, третья тварь уже взлетела на уступ расщелины. Она пружиной согнула свои мощные лапы, готовая прыгнуть прямо на архитектора и утащить его за собой на дно Черной Глотки.
Ибо отпустил трос, перехватил карабин обеими руками и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок в последний раз.
БАХ!
Финальный выстрел разорвал штормовой воздух. Пуля влетела твари прямо в открытую клыкастую пасть, пробив основание черепа. Существо замерло на долю секунды, его безглазая морда уродливо перекосилась, и тяжелая, склизкая туша беззвучно завалилась назад, исчезая в серой пене прибоя.
Карабин был пуст. Оружия больше не было.
Ибо упал на колени, протягивая руку и хватая Сяо Чжаня за шиворот бушлата. Он с силой выдернул его на твердую землю обрыва. Мужчина упал рядом, тяжело дыша, весь испачканный в черной угольной пыли и серо-зеленой слизи. Но в его руке был намертво зажат серый, пороховой конец бикфордова шнура. Основная магистраль из трех ящиков аммонала была проложена идеально.
Они стояли на вершине утеса. Шнур лежал у их ног. И теперь оставался последний, самый страшный шаг — зажечь запал и успеть добежать до погнутой двери Ока Саурона, пока шестнадцать минут их жизни не истекли.
Сяо Чжань выхватил из кармана зажигалку. Его испачканные пальцы мелко дрожали, но искра послушно чиркнула по кремню. Крошечный оранжевый огонек лизнул серый срез бикфордова шнура.
Пш-ш-ш!
Шнур яростно, ядовито зашипел, выбрасывая снопы едких искр. Сизый пороховой дым мгновенно растворился в штормовом ветре. Огонь побежал по кольцам шнура — вниз, за край обрыва, прямиком вглубь базальта к сорока килограммам аммонала. Время пошло. Каждая секунда теперь стоила жизни.
— Бежим! — Мужчина обхватил Ибо за пояс.
Ибо попытался сделать шаг, но из его груди вырвался глухой, страшный стон. Лопнувшие на лопатке швы отозвались такой дикой судорогой, что у парня подкосились колени. Свитер под бушлатом стал липким и горячим от хлынувшей крови. Его выправка сдалась перед физическим пределом тела.
— Ибо! Нет-нет-нет, держись за меня! — Сяо Чжань рванул парня вверх, заставляя его опереться на свое плечо.
Они бежали по скользкому, мокрому хребту Микинеса против шквального ветра. Ледяная крупа била в лица, туман снова начал наползать с океана, слепя глаза. Ибо почти не чувствовал ног, он слепо переставлял их, оставляя на пожухлой траве капли собственной крови, в то время как смотритель тащил его на себе с какой-то безумной, нечеловеческой силой. Тот хрупкий архитектор из Шанхая исчез — сейчас Сяо Чжань был яростным зверем, который вырывал свою добычу из лап смерти.
Десять минут. Восемь минут.
Осталось всего триста метров до башни, когда из Черной Глотки за их спинами раздался огненный, панический рев. Из-за обрыва, превозмогая дневной свет, на скалы начали десятками выплескиваться черные лоснящиеся тела. Они не карабкались — они неслись за людьми по траве, булькая и вбивая когти в базальт.
— Быстрее, Ибо! Быстрее, родной! — кричал Сяо Чжань, задыхаясь от нехватки воздуха.
До погнутой двери нижнего склада оставалось всего двадцать метров, когда Ибо окончательно рухнул на колени, увлекая мужчину за собой на камни. Твари были уже в пятидесяти шагах за ними, их клыкастые вертикальные пасти раскрывались в торжествующем визге. Шнур в расщелине скалы должен был догореть через полторы минуты.
Сяо Чжань не стал поднимать Ибо. Он схватил его за бушлат и буквально поволок по скользкому камню к искореженной щели входа. Они протиснулись внутрь, раздирая брезент плащей о рваный металл кованой двери, и упали на сырой пол склада.
Мужчина мгновенно вскочил, уперся ногами в монолитную стену и со всей силы потянул на себя погнутый железный засов. Металл со скрежетом встал в пазы ровно в тот момент, когда снаружи в дубовые доски с глухими ударами врезались первые тела существ.
— Ложись!!! — Сяо Чжань мертвой хваткой прижал Ибо к каменному полу, накрывая его своим телом и закрывая ему голову руками.
Время истекло.
Б-А-А-А-М-М-М!!!
Это не был просто взрыв. Это был тектонический сдвиг. Земля под основанием Ока Саурона судорожно, страшно содрогнулась. Монолитные гранитные стены толщиной в два метра завыли, а чугунная винтовая лестница над их головами отозвалась пронзительным металлическим звоном. С потолка склада посыпалась каменная крошка и пыль, погружая комнату во тьму.
Снаружи, со стороны западного утеса, раздался оглушительный, протяжный хруст ломающегося базальта. Пятитонный каменный козырек, отсеченный направленным кумулятивным ударом сорока килограммов аммонала, с грохотом оторвался по идеальной линии скола. Гигантская лавина из гранитных глыб, скал и вековой земли рухнула вниз — прямо в горловину Черной Глотки.
Многотонный каменный замок намертво запечатал подводный разлом, похоронив под собой застрявший панамский сухогруз, серо-зеленую слизь и всю беснующуюся стаю. Их единственный выход на мелководье был стерт с лица земли.
Крики тварей за дверью склада мгновенно оборвались, сменившись тяжелым, глухим всплеском стометровой волны, которая ударила в подножие острова и медленно покатилась обратно в Атлантику.
Затем наступила тишина. Абсолютная, звенящая, мертвая тишина, которой на этом острове не было с июля.
Прошло три недели.
Наступил конец ноября. Зимний ураган окончательно покинул Фарерские острова, оставив после себя кристально чистое синее небо и легкий мороз. Океан вокруг Черных Скал успокоился, лениво катя прозрачные, мирные волны. Западный утес теперь выглядел иначе — вместо ровного обрыва там чернел свежий, рваный скол, а Черная Глотка внизу превратилась в спокойную, заваленную гранитными глыбами отмель.
В жилом блоке на втором ярусе было тепло и пахло свежесваренным кофе.
Ван Ибо сидел на своей койке, одетый в чистый свитер Сяо Чжаня. Его лицо слегка округлилось, вернув здоровый, молодой вид. Спина больше не болела — мужчина вчера аккуратно снял последние нити со швов, которые затянулись прочными, ровными шрамами. Парень лениво крутил в руках золотистую фигурку китайского кота-манеки, на донышке которого больше не было ни следа серо-зеленой слизи.
Сяо Чжань стоял у стола, наводя порядок в вахтенных журналах. Он заметно успокоился, плечи расправились, а в темных глазах больше не было того застарелого страха. Остров был чист. Они победили свою бездну — и внешнюю, и внутреннюю.
Сверху, из радиорубки на третьем ярусе, сквозь открытый люк донесся громкий, чистый и совершенно будничный свист аварийной рации. На этот раз из динамика не шло ни треска, ни хрипа.
— «Черные Скалы», «Черные Скалы», здесь судно снабжения «Мария», — бодро заговорил капитан датского судна в эфире. — Мы вышли из Торсхавна, везем вам уголь, провизию и новый ЗИП-комплект для антенны. Подходим к вашему причалу через два часа. Готовьте швартовы, парни! Как у вас дела? Прием.
Сяо Чжань подошел к Ибо, опустил ладонь на его здоровое плечо и чуть заметно сжал его. Тот поднял на него глаза — теплые, спокойные и полные абсолютного обожания.
Смотритель быстро поднялся на третий ярус, подошел к переговорной трубе и открыл медную крышечку, ровно, с легкой улыбкой отвечая в раструб:
— «Мария», здесь «Черные Скалы». Вас поняли. На Объекте всё спокойно. Фонарь горит исправно. Мы вас ждем.
Апрель на Фарерских островах наступил внезапно, словно океан в один день просто устал злиться. Ледяные зимние шторма отступили, уступив место мягкому, прозрачному теплу. Базальтовый хребет Микинеса за пару недель покрылся невероятным, сочным ковром ярко-зеленой травы, в которой пушистыми облаками уже бродили новые овцы, привезенные фермерами на летний выпас.
Объект «Черные Скалы» больше не казался зловещим Оком Саурона. В лучах весеннего солнца гранитная башня выглядела мирной, почти величественной.
Ван Ибо стоял на верхушке смотровой галереи, лениво опершись на новенькие, пахнущие свежей краской стальные леера, которые министерство заменило еще в ноябре. Его спина больше не напоминала о себе болью — лишь три бледных, аккуратных шрама на лопатке остались вечным напоминанием о той кошмарной ночи. Парень засунул руки в карманы куртки и зажмурился от яркого весеннего солнца, подставив лицо теплому ветру.
Тяжелая герметичная дверь позади него тихо скрипнула. Сяо Чжань вышел на балкон, неся в руках две жестяные кружки с горячим кофе. На нем был тот самый белый свитер — мужчина отстирывал его так долго и упорно, словно вместе с бурыми пятнами крови смывал с себя всё свое прошлое.
— Смена прибыла в порт Торсхавна, — Сяо Чжань подошел ближе, протягивая Ибо кружку. Его лицо, за зиму посвежевшее и разгладившееся, светилось тихим, глубоким спокойствием. — Катер снабжения выйдет за нами завтра на рассвете. Новые смотрители приедут на полгода. А наш контракт закончен, Бо-ди. Мы уезжаем.
Ибо взял кружку, но пить не стал. Он повернулся к Сяо Чжаню, и его взгляд стал мягким, почти беззащитным.
— Куда мы поедем, гэ? — тихо спросил Ибо. — В Шанхай?
Сяо Чжань слабо улыбнулся, глядя на бескрайнюю, искрящуюся под солнцем Атлантику. Он сделал глоток кофе, а затем поставил свою кружку на широкие перила.
— Нет. В Шанхае слишком шумно. Я думал о Копенгагене. Маленький домик у каналов, где пахнет выпечкой, свежевыстиранным льном и мокрым деревом. Я снова начну чертить, Бо-ди. Но на этот раз — только маленькие, уютные жилые дома, в которых люди будут счастливы.
Ибо молча слушал его, и внутри него, под ребрами, разливалось такое колоссальное, затапливающее тепло, какого он не чувствовал с самого детства. Этот мужчина построил для них двоих новый мир прямо на руинах их прошлых жизней.
Парень отставил свою кружку рядом с кружкой Сяо Чжаня, сделал шаг вперед и уверенно, по-хозяйски обнял старшего за талию, притягивая к себе. Мужчина послушно уткнулся носом в его шею, шумно выдыхая и расслабляясь в этих сильных, надежных руках.
— В Копенгаген — значит в Копенгаген, старший смотритель, — прошептал Ибо, приподнимая лицо Сяо Чжаня за подбородок.
Их поцелуй на вершине пятидесятиметрового маяка был долгим, глубоким и пах горьким кофе, соленым весенним ветром и абсолютной, звенящей свободой. В нем больше не было страха, не было отчаяния или лихорадочного бреда. Это была осязаемая, чистая твердь, которую они заслужили, вырвав друг друга из зубов Черной Глотки.
Три года спустя.
В маленьком Копенгагенском пригороде, у самого берега пролива, стоял двухэтажный кирпичный дом с большими панорамными окнами и деревянной верандой, выходящей к воде. На веранде, лениво подставив позолоченный бок датскому солнцу, сидел всё тот же пластиковый кот-манеки, у которого по-прежнему не хватало одной лапки.
Внутри дома было тепло. На кухне вовсю шкворчал картофель с ветчиной — Ибо так и не разучился готовить суровый датский биккемад.
Сяо Чжань сидел за широким дубовым столом в гостиной, заваленном свежими архитектурными чертежами и эскизами нового загородного поселка. Он делал финальные штрихи карандашом, когда со спины к нему бесшумно подошел Ибо. Парень, ставший еще шире в плечах, обвил руками шею Сяо Чжаня, утыкаясь носом в его мягкие волосы.
— Ужин готов, инженер, — промурлыкал он, оставляя короткий поцелуй на щеке. — Бросай свои бумажки.
Мужчина отложил карандаш, откинулся спиной на грудь Ибо и с улыбкой положил свою руку на чужую. На их безымянных пальцах поблескивали золотые обручальные кольца. Здесь, в их маленьком теплом доме, наконец-то наступила вечная, тихая весна.
