Злодей

— Ты должна довести дело до конца. Ты обещала, помнишь? Вопреки всему Цукаса-кун улыбался. На самом деле он был единственным, кто улыбался. Бледное лицо Нене будто отнималось от ужаса. Руки дрожали в нерешительности, но она никак не могла заставить себя протянуть их вперёд. В отчаянии Нене обернулась к Ханако-куну, но он отвернулся. Лица совсем не различить. Она ждала: может, он обернётся, выкрикнет, запротестует? Может, наоборот, поддержит, поможет, скажет что-то ободряющее? Может, они всё же попрощаются, как нормальные братья? — Не смотри на Амане, смотри на меня. Цукаса-кун тихо цыкнул, схватил школьницу за щёки и резко повернул обратно к себе. Затем вновь расплылся в широкой улыбке, обнажив белые клычки. — Погоди, ты же не думаешь, что ему есть до меня дело, правда? Он просто ждёт, когда ты наконец сделаешь это. Вот и всё. Почему-то это звучало неправдоподобно. Но Ханако-кун так и не сказал ни слова ни в свою защиту, ни в защиту брата. Когда, устав от ожидания, Цукаса-кун решительно взял её руку и поднёс к печати на своей щеке, Нене тихо всхлипнула. Всё это было ужасно неправильно. Почему именно она должна стать каннаги, разрушающей чужие ёриширо? Почему именно она? Впрочем... это не должно быть так сложно. Цукаса-кун – злодей. Нене сотню раз говорила, что ненавидит его. И это правда. Он столько ужасных вещей совершил, что не счесть. К тому же, он был совершенно не в её вкусе! Так что дело было не в страхе, что он исчезнет. Дело было в том самом драгоценном воспоминании, которое хранило ёриширо. Что ей предстоит увидеть, когда она сорвёт печать? Это страшно. Она уже насмотрелась на отношения близнецов, и очень вряд ли хотела увидеть что-то шокирующее снова. Вся гамма неопределённых, двусмысленных, неправильных эмоций была написана на её лице. Но нельзя же стоять так вечно, чувствуя чужой холод и себя саму, словно застывшую во времени. Тогда она, поджав губки, потянула за уголок печати. *** Нож входил в плоть снова и снова, окрашивая руки в красный цвет. И стоило лишь на миг замереть, как тяжёлые капли одна за другой врезались в красную лужу, смешиваясь с ней в солёно-металлическое месиво. А в голове хаотично перебивали друг друга кричащие голоса: "прости меня, прости" и "это не я виноват, это ты виноват" Амане всхлипнул, размазывая по лицу кровь вместе со слезами. Чужую кровь. Он никогда не простит себе этого. Это не он виноват. Так почему вина звенит в ушах глухим колокольным звоном? Он никогда не сделает этого снова. Почему глядя на тело любимого брата, хочется сказать "это", а не "он"? Боже, дай ему шанс, он никогда и ни за что не поступит так снова... Боже, за что ему это испытание? За что ему эти страдания? Чем смерть лучше вечных мук совести, изводящих до чёртиков, до почти хронической чесотки? <...> В школе были огромные часы. Их будто спрятали от лишних глаз на чердаке старого здания. И хотя Амане узнал о них когда-то совершенно случайно, именно они стали его главной целью. Сколько он ни пытался, сколько раз ни возвращался в прошлое, ничего нельзя было изменить. Каждый раз измученный до смерти, он возвращался назад, снова чинил эти дурацкие часы, только чтобы вновь перенестись в прошлое и попытаться всё исправить. До чего же он глуп: никак не придумает, как убедить самого себя просто-напросто не спускать глаз с Цукасы. Со своего маленького брата... Которого он потерял. — Амане-е, вот ты где! Тот даже не обернулся. Спина враждебно напряглась, он стиснул зубы, лишь бы этот подменыш не вздумал с ним заговорить. — Ну конечно, ты же всегда здесь, — не обращая внимания на игнорирование, Цукаса весело поскакал к большому окну в старинной раме. Даже в летней школьной форме ему было безумно жарко, поэтому он подставил лицо лёгкому ветерку, точь-в-точь довольный котёнок. И только потом, всё с той же солнечной и пристальной улыбкой, обернулся посмотреть на брата. Амане усердно затягивал механизм, стискивая перепачканный сажей гаечный ключ. — Так ведь и лето пропустишь, — Цукаса снисходительно усмехнулся, подошёл ближе, сел на корточки перед близнецом и непринуждённо обнял колени. — Эй, Амане... Брось ты эти глупые часы. — Вовсе они не глупые... И вообще оставь меня в покое, — сквозь зубы процедил Амане, хмурясь ещё больше. Конечно, часы не нравятся "Цукасе". Это ведь угроза сущности внутри него, монстру, который захватил его личность и тело. — Чего ты хочешь добиться? — близнец улыбнулся ещё шире, искренне довольствуясь любым выражением лица брата, даже таким недовольным. — Чтобы я исчез? Амане застыл. Ему показалось вдруг, что он разучился дышать. Да. Да, да, именно этого он хотел. Чтобы "Цукаса" исчез, а на замену вернулся его настоящий брат. Которого он по-настоящему любил... Но Амане ничего не сказал. Только покрепче сжал гаечный ключ и бросил на "брата" взгляд, полный ядовитой ненависти. Цукаса понял намёк. Вздохнул, неспеша поднялся на ноги, а затем улыбнулся. Снова. — Велика проблема-а... — мягко пропел он, хихикая почти радостно, и вскочил на подоконник овального окна в полный рост. — Решается запросто! — Не надо! Металлический лязг брошенных инструментов заполнил пустой чердак неприятным эхом. Чуть не споткнувшись, Амане бросился к окну и протянул вперёд руки. Цукаса всё так же невозмутимо и раздражающе улыбался, глядя сверху вниз на любимого старшего брата. — Так определись, чего ты хочешь, — сказал он с нежностью, напоминающей материнскую. — Я люблю тебя, Амане... и сделаю для тебя всё. — Я тебя ненавижу! — яростно выкрикнул тот, задыхаясь от жгучей желчи, разлившейся по горлу. Отчаянный, он пристально вцепился глазами в фигуру, чьи каштановые волосы ласково развевал ветер. — Я тебя так ненавижу! Но... Амане запнулся. Улыбка Цукасы даже не дрогнула: он привык слушать это снова и снова, сколько помнил себя. В этом не было абсолютно ничего особенного. — Я сам найду способ спасти тебя, — сказал он неизвестно кому, неизвестно зачем, обиженно вытирая влагу со своих щёк. — А до этого момента... не смей уходить, понял? На секунду в потемневших глазах Цукамы проскользнуло недоумение, а затем он расплылся в улыбке и звонко захихикал. — Ах, Амане, Амане... — он тепло посмотрел на брата. — Какой же ты глупый. <...> Изнывая от жары, Амане стоял у заборчика, нервно сжимая прутья руками. За кустами его было толком не разглядеть, зато он сам отлично видел, что творилось по ту сторону: красивые девочки с красивыми мальчиками, одетые легко, по-летнему, сгребали в кучу листву и мусор. Он тяжело выдохнул. Наверное, он и сам не подозревал, как давно в нём жило это чувство... ощущение острой, щемящей в груди несправедливости. Почему одни так легко сходятся с другими? Почему у них есть всё, а у него, у Амане, ничего? Его жизнь рушится... И не по его вине. Так почему? Почему им можно беззаботно резвиться, ни о чём не думая, а ему нет? Его одноклассники наверняка свободно общаются с противоположным полом... а он двух слов не может связать даже со своим. Внезапно он громко ахнул — в его спину ударилась острая струя воды. — Цу-цукаса! — он резко развернулся, бровки сердито дёрнулись, точно застигнутые врасплох. — Это не смешно! — Ой, да ладно тебе, — засмеялся тот, покручивая в руках шланг. — Весело же! Амане невольно глянул на цветы в клумбах, которые доверили полить Цукасе. Все бутоны поникли, скорчившиеся лепестки бесславно валялись рядом. Никто не пережил этот великий потоп, беззаботно устроенный близнецом. Ну, впрочем, чего ещё ожидать? — От тебя одни проблемы... — негромко шикнул он. — Ну, хотя бы я не подглядываю за девчонками, как какой-то маньяк! — дразнясь, ответил Цукаса и так же весело показал язык. — Да ну! Кто бы говорил... Амане вспыхнул и, скрестив руки, отвернулся. Всё в этом мире было против него. Ни общения, ни друзей толком. Только этот глупый и навязчивый младший брат, который вечно лез туда, куда не просили. За что вот ему такое наказание в виде близнеца? — Ну, Амане-е-е... Цукаса резво бросил шланг, не обратив внимания, что тот продолжает пускать струйку. Земля вокруг намокала, становилась липкой и неприятной. Но ему было всё равно. Да он уже и так перепачкал свою летнюю форму в какой-то грязи. — Не расстраивайся, — он подошёл ближе, пытаясь заглянуть брату в глаза. — Ты расстроен же, да? Расстроен? — Отстань от меня... — Я знаю, что тебя развеселит! Цукаса отбежал к брызжущему шлангу, подхватил его снова и решительно направил вверх. Поглядывая на Амане, будто котёнок, ждущий одобрения хозяина, он наполовину заткнул отверстие большим пальцем, и из ручейка ударил настоящий фонтан. В каплях, кажется, искрами заиграли радужные отблески. Пусть и едва уловимо. — Глянь, глянь! — захихикал он, обнажая клычки в своей невинно-восторженной улыбке. Такой прекрасной, такой беспечной... будто она могла потягаться с самими звёздами в конкурсе красоты. — Правда же красиво? — Цу... — только и выдохнул Амане, невольно поддавшись немому восхищению, как в то же мгновение струя вновь окатила его с головы до ног. Закрывшись руками, он взбешённо закричал: — Цу-ука-аса! А ну дай сюда эту штуку! — Не дам, не дам! Амане, то и дело поскальзываясь на размокшей грязи, заметался за неугомонным близнецом, чтобы отобрать у него орудие военного преступника. Мокрая каштановая чёлка то и дело лезла в глаза. И каждый чёртов раз, когда он убирал её, чтобы разъярённо взглянуть на брата, тот снова пускал струю прямо ему в лицо. Но Амане не сдавался в тщетных догонялках. — Отдай! — А вот и не отдам! Поймай меня, Амане, Амане! — Цукаса весело хихикал, чем злил брата ещё сильнее. Этот школьный субботник был просто катастрофой. Им никогда больше не доверят ни ножницы, ни шланг, ни даже обычную метлу — вот об этом думал Амане, когда сбил Цукасу с ног. Тот выронил "святой источник" и заискрился весельем. — Ура, ты победил! — он просиял в улыбке, несказанно довольной, как у ребёнка, получившего конфетку. Но в следующий миг выражение вдруг сменилось на что-то более глубокое и очарованное. — Амане... я так рад видеть тебя таким-.. — Каким? — гневно пропыхтел тот и резко вскочил на ноги то ли в отвращении, то ли в ненависти. — Ты специально это делаешь каждый раз! Специально меня выводишь. Ургх... За что ты такой невыносимый? Почему тебе так нравится меня мучить? — Я просто хотел тебя повеселить... — тихо сказал Цукаса, приподнимаясь на локтях. Он виновато смотрел на него снизу вверх, но Амане не повёлся на его щенячий, полный жалости к себе, взгляд. Ну, или, по крайней мере, очень старался не вестись. — Я же сказал: это не смешно, — сказал он уже чуть спокойнее. — Если бы ты хоть чуть-чуть меня слушал... «...то не стал бы причиной всех моих бед» <...> Шлёпая маленькими ботиночками по траве, малыш выбежал из дома. Ручки дрожали, сердце быстро-быстро билось. — Цу-цу-цука-аса! — закричал он чуть не плача. Тот сидел в саду, сжимая что-то в кулачках, и удивлённо обернулся, когда увидел, что брат бежит к нему. Цукаса нередко видел близнеца заплаканным, но казалось, что сейчас всё иначе. — М-мне кажется, в доме кто-то есть! — он чуть не рухнул на него, когда неловко затормозил рядом и, хныча, плюхнулся на траву. — Я боюсь... — Там никого быть не может. Только мама. И папа, может... Рассеянный, Цукаса отвлёкся на свои ручки. Недолго думая, разжал кулачки, затем задумчиво стал отряхивать грязь с пальцев. Освобождённые мокрицы расползлись в разные стороны, вызвав ещё более панический визг от Амане. Он моментально вскочил и с детской обидой посмотрел на брата, а тот и не замечал, занятый мыслями: стоит ли погладить чистые волосы брата нечистыми ручками? — Ты никогда меня не слушаешь! — слёзы текли по щекам Амане, и он всё хныкал, размазывая их кулачками. — Я говорю: д-дома воры! Только сейчас ему в голову пришла идея вернуться и позвать маму, но он, хоть и обиженный, почему-то боялся оставить братика одного. — Думаешь? — улыбнувшись (как всегда своей невозмутимой, раздражающей Амане улыбкой), Цукаса поднялся с корточек. — Я точно их видел! — надул губы, глазки блестели от слёз и обиды. — Там была девочка... и, кажется, мальчик... Ой, да ну тебя! Мама-а! И бросился бежать к дому. Цукаса неспешно потянулся следом, не обращая внимания на шум, который поднял близнец. Из-за этой истерики родителям, чтобы успокоить старшего сына, пришлось перенести празднование из дома в кафе. — Дома было бы лучше. Там уютно. И интересно! А тут ску-учно... — опирая подбородок на свои ручки, улыбался Цукаса, глядя на то, как Амане терроризирует свой кусочек торта, тормоша его палочками. Мама, цыкнув, разок сделала ему замечание, прежде чем смириться. — Вечно ты думаешь только о себе, — буркнул тот, обиженно отправляя, наконец, десерт к себе в рот. — И никогда не веришь мне... — Ну это же не правда, — захихикал Цукаса, не переставая с нежностью улыбаться. — Но мама и папа сказали, что никаких воров нет... Так что всё в порядке, да? Амане не ответил. Только снова надулся и уткнулся в торт, не желая смотреть на близнеца. Он ужасен, он просто ужасен. Зачем кому-либо убивать его? Зачем Амане следить за ним? Зачем ворам вообще говорить ему это? И всё же он упустил его. Снова. *** Одно хаотичное воспоминание сменялось другим. До тех пор, пока Нене не обнаружила, что слишком долго стоит неподвижно, и по щекам её тянутся влажные дорожки. Едва подсохшие, слёзы брызнули вновь, стоило ей хотя бы чуть-чуть прийти в себя. — Яширо... что ты увидела? — осторожно спросил Ханако-кун, приближаясь. Ведь он и сам не знал, какие воспоминания хранит в себе ёриширо. — Там... Руки её дрогнули и, будто очнувшись, она стала вытирать мокрые щёки, пытаясь избавиться от слёз. Глупо, но она будто сама не знала, почему плачет. Не надо, не надо реветь, а то лицо опухнет, прямо как ноги... И за что же тогда Ханако-кун будет её любить? — Зато теперь бог исполнит моё желание. Это прозвучало не очень-то решительно. Казалось бы, они так долго шли к этой цели... чтобы в итоге Яширо глядела на него удивлённо, испуганно почти даже, будто не веря. Да и сам Ханако-кун смотрел куда-то мимо неё. Она открыла рот, чтобы спросить: что дальше? Что ты чувствуешь? Неужели Цукаса-кун был прав и тебе всё равно на его исчезновение? Но она передумала. Что бы Ханако-кун ни думал, это правильно. Цукаса-кун — злодей, а Ханако-кун как его брат знает куда больше и имеет свои причины его ненавидеть. — И теперь... — она потерянно пролепетала одними губами. Ей показалось, что окружение растворилось и они остались в пустом пространстве совсем одни. — Теперь ты... загадаешь, чтобы я не умерла, да? Пару секунд он молчал. Можно было подумать, что он колебался, но когда Нене взглянула на него, то увидела лишь какую-то пустую, тупую задумчивость в глухих глазах. — Ну... да, — он ответил, наконец, и повернулся к ней с кривой, точно почти неловкой улыбкой. — Я же именно этого хотел. Мы же... Яширо, ты сама знаешь. — Ты можешь попросить всё, что угодно. Любое желание, — произнесла она тихо с шумными, прерывистыми выдохами, точно забывала дышать. — И ты... загадаешь это? В янтарных глазах промелькнуло удивление. Что она имеет в виду? Ханако-кун как будто правда не понимал, к чему должна клонить Нене. Теперь ведь она знает, что всё это время он стремился к одному – продлить её жизнь. Разве может быть что-то ещё настолько важное? Нене смотрела на него, точно ждала, что тот сам догадается. Скажет: "Погоди, я знаю, у меня всегда было другое желание". Но он просто молчал. Смотрел своими ничего не понимающими (или делающими вид, что не понимают) глазами, ожидая объяснений от подруги. Эх, мальчики... вечно строят эти беспомощные глупые лица... — Ладно, ничего, — она отвернулась, кулачками вытирая остатки влаги. — Ты прав, глупый вопрос. Ханако-кун лучше знает Цукасу-куна. У него должны быть свои причины, чтобы отказаться от мысли спасти его. Может, потому что это тщетно? Может, потому что этот конец неотвратим? В конце концов, Цукаса-кун — злодей. Точно не ей беспокоиться о его вечном исчезновении, правда же? Наверное, он просто это заслужил.