С дуба рухнул!

Эта забавная история приключилась где-то в Москве… Летние вечера — прекрасны. Жара потихоньку сходит на нет. Дыхание приближающейся ночи наполняет воздух освежающей прохладой. Хор людских голосов заглушает вечный шум дорог. Молодёжь весело пляшет под уличную музыку. Певцы распевают вдохновляющие баллады. Кафешки и ларьки ломятся от наплыва голодных работяг и бессовестных тунеядцев. И среди всего этого пёстрого балагана «теряется» он… Хотя правильнее будет сказать: «сверкает алмазом среди дешёвых стекляшек!» На первый взгляд ларёк этот скромный. Даже вывески нет. Стоит себе тихохонько под деревьями и, кажется, никого не зовёт в гости. Но… каждый вечер возле него выстраивается длинная очередь. Всё потому, что горожане знают: там по ним плачет вкуснейшая шаурма. Илья любит крутить шаурму. Обожает собственноручно раскатывать тончайшее тесто для лаваша. Тщательно выбирает самые изысканные соусы. Овощи, мясо — всё отборное. Боже упаси положить что-то сомнительное во вкусное счастье. Цена, правда, больно кусается. Но парень справедливо считает, что его труд и скрупулёзность должны оплачиваться достойно. Впрочем, горожане не в обиде. Томный вечер плавно перетекает в ночь. Народ расходится по домам, довольно поглаживая набитый до отказа живот и сыто облизываясь. Город засыпает… Илья как раз заканчивает отмывать свою кухоньку, когда прямо над ухом раздаётся голос: — Здравствуйте! А у Вас есть шаурма? Звучит он странно. Механически как-то. Будто говорящий напрочь лишён всех эмоций. Незнакомца нещадно шатает. Одежда разодрана в клочья и весит на нём грязными лохмотьями. Лицо покрыто синяками и ссадинами. Он пристально смотрит на Илью, но взгляд его стеклянный. — Конечно! Вам среднюю или большую? — спрашивает парень, широко улыбаясь. Он старательно делает вид, что не замечает ничего странного. — Что такое «большая»? И «средняя»? — лицо странного оборванца смешно вытягивается, выражая крайнюю степень непонимания. — «С дуба рухнул!» — проносится в голове Ильи мысль. Он решает сделать щедрую шаурму. И пока заполняет её свежими овощами, нарезает аппетитные кусочки курицы и замешивает вкуснейший из всех своих соусов, краем глаза наблюдает за молчаливо ждущим чудиком. Стоит признать, синяки не могут скрыть его удивительную красоту. Некоторая бледность придаёт смуглой коже сероватый оттенок. И это сильнее подчёркивает… чуждость. Словно незнакомец… не от мира сего… — «Из Кащенко сбежал, что ли?» — думает Илья, смотря, как тот, подняв с земли листик, с интересом его осматривает и обнюхивает. — Держите! Приятного аппетита! — как ни в чём бывало, радостно говорит он, протягивая ему благоухающую шаурму, заботливо завёрнутую в бумагу. Чудик резко выхватывает её из рук ошарашенного Ильи и по-варварски срывает бумагу, разбрасывая разорванные куски в разные стороны. Он сжимает свёрток с такой силой, что лаваш рвётся. И поднимает изумлённый взгляд, глядя на Илью, как баран на новые ворота. — Кусай! — парень показательно клацает зубами, откусывая большой кусок своей воображаемой шаурмы. И чудик повторяет за ним. Только не подумав подрассчитать габариты и запихнув в рот сразу половину шавухи. В пряно-сливочном соусе измазано всё: Лицо, руки-ноги незнакомца… Майка Ильи, выбежавшего ему на помощь… Ларёк и деревья… И даже случайные прохожие… Белые капли повсюду. Чудик же не видит в этом никакой проблемы. Лишь пальцы облизывает и таращится на Илью глазами-блюдцами, удивлённо мыча от удовольствия. Илья качает головой, коротко хохотнув: — Ты с нашей планеты хоть, Чудо-Юдо?! — выпаливает он. Взгляд незнакомца снова стекленеет. Но парень ощущает в нём что-то, похожее на печаль. — Планета… Планета… Я ведь знаю, что это такое? — бормочет тот, с какой-то болезненной тоской поднимая глаза к небу.

«Реально с дуба рухнул!»

— Так! Ты давай доедай! А то всю вкусноту уже растерял! Илья широко улыбается. Он решает помочь бедному чудику, брошенному в огромном, непонятном ему, мире. Неважно, кто он. Сумасшедший или упавший с небес ангел. Сейчас — это невинное дитя, которому нужна...

Любовь... Забота... Безопасность...

И Илья готов стать для него путеводной звездой в мире, который ему предстоит открыть заново. — А имя своё знаешь? — осторожно спрашивает Илья, бережно обнимая его за плечи. Чудик вздрагивает от этого прикосновения, но отстраняться не спешит. Напротив, прижимается теснее, грея на чужих жарких боках свои холодные руки. И шепчет беззвучно и неуверенно: — Шейн? Илья кивает самому себе:

«Не так страшен чёрт, как его малюют, верно?»