Сладкая боль

Глава 44. Стыд

В четверг компания снова собралась в столовой. Они заняли свой привычный стол у окна — тот самый, где всегда шумно, весело и многолюдно. Полина сидела рядом с Барсом, и он, по своему обыкновению, почти не обращал внимания на остальных. Его локоть лежал на спинке её стула, а губы то и дело касались её уха — он что-то нашёптывал ей, низко, интимно, так, что слышала только она. — ...а потом ты на меня так посмотрела, что я чуть не кончил прямо там. В джинсы. На глазах у всей столовой. И это было бы позорно, но оно того стоило. Полина прыснула в ладонь, пытаясь сохранить невозмутимый вид, но смех всё равно вырвался наружу — тихий, серебристый, заразительный. Она пихнула его локтём в бок, но он даже не шелохнулся, только ухмыльнулся шире. — Вы опять? — простонала Лика с другого конца стола. — Вы можете хотя бы в университете не изображать голубков? На вас же люди смотрят. — Пусть смотрят, — пожал плечами Барс и демонстративно поцеловал Полину в висок. — Пусть завидуют. В этот момент к их столу подошёл Никита Ковалёв с подносом в руках. Он явно не был частью их компании — вечные очки, аккуратная стрижка, застенчивый вид, — но остановился возле них с таким выражением лица, будто собирался сказать что-то важное. — Привет, — сказал он, и вся компания повернулась к нему. — Я Ковалёв, с параллельного потока. Можно к вам? Вал переглянулся с Лёхой и пожал плечами. — Садись. Места много. Никита поставил поднос и сел с краю. Минуту он просто ел, неловко поглядывая на Барса и Полину, а потом откашлялся. — Я вчера с Кисляком разговаривал. В столовой. Он один сидит теперь, вы, наверное, заметили. Барс напрягся. Его челюсть чуть сжалась, но он промолчал, ожидая продолжения. — Я его спросил, почему он один. Ну, и он мне всё рассказал. Вернее... свою версию. — И что за версия? — спросила Полина, и голос её прозвучал ровно, но пальцы, сжимавшие вилку, чуть побелели. Никита помедлил, поправил очки. — Он говорит, что это ты с ним зажигала. Полгода назад. Пока Барс на гонках был. Говорит, что ты сама к нему пришла, а потом всё перевернула и выставила его виноватым. Что ты всё придумала — и приставания, и дрянь в коктейле, и раздевание. И что Барс тебе поверил только потому, что ты... ну, «юбка». За столом повисла тишина. Тяжёлая, вязкая. Вал замер с бутербродом в руке, не донеся до рта. Лёха прикрыл глаза и выдохнул. Диля сжала кулаки так, что побелели костяшки. Лика издала короткий, презрительный смешок. А Барс... Барс откинулся на спинку стула, и на его лице не было ни ярости, ни злости. Только холод. — Ясно, — сказал он коротко. — Значит, она сама к нему пришла. Сама разделась. Сама себе в коктейль дрянь подсыпала. Удобно. — Он сказал, что ты его предал, — добавил Никита. — Что ты из-за бабы выкинул друга, с которым с первого курса. Что вы все его предали. — Охренеть, — Егор даже присвистнул. — Вот это фантазия. — Я ему не поверил, — быстро добавил Никита, глядя на Полину. — Поэтому и пришёл к вам. Я подумал, вы должны знать, что он про вас говорит. Ну, и... хотел убедиться, что я прав. — Ты прав, — сказала Полина тихо, но твёрдо. — Спасибо, что рассказал. Никита кивнул, явно испытывая облегчение, и уткнулся в свой поднос, стараясь больше не отсвечивать. А компания постепенно вернулась к разговорам, хотя осадок остался у всех. В это время Лайм сидел через три стола от них — один, сгорбившись над пустым стаканом. Он видел, как этот очкарик Ковалёв подсел к Барсу и его шайке, и сразу понял, о чём там пойдёт речь. У него внутри всё сжалось. Он ждал, что сейчас кто-то из них встанет, подойдёт и снова набьёт ему морду. Но никто не подошёл. Они просто сидели, болтали, смеялись. Полина улыбалась. Барс заправлял ей прядь за ухо. А Лайм сидел один. Он опустил взгляд на свои руки. Костяшки были целыми — он сам удивился, когда понял, что в гараже Барс бил его, а он даже не пытался дать сдачи. Потому что крыть было нечем. Он начал вспоминать. Не для кого-то — для себя. Впервые за долгое время он позволил себе честно прокрутить в голове всё, что сделал. Как подсыпал дрянь в коктейль на той вечеринке. Как вёл её, пьяную, почти бессознательную, на второй этаж. Как она просила его уйти. Как отталкивала его слабыми, ватными руками. Как он стаскивал с неё одежду, а она даже не могла сопротивляться — только мычала что-то неразборчивое и плакала. Как потом увидел в дверях Барса — и сыграл свою лучшую роль. Разбитая губа — он сам себе её разбил за минуту до этого, — удивлённое лицо, руки в стороны: «Барс, я не виноват, она сама». А она не могла ничего сказать. Не могла даже пошевелиться. Лежала, полуголая, и смотрела на своего парня мутными, непонимающими глазами. А он ушёл. Лайм вспомнил и второй раз — кальянную, её дайкири, её расширенные зрачки и лихорадочный румянец. Как она отшатнулась от него, когда он предложил её подвезти. Как выпалила: «С тобой я никуда не поеду». Как прижалась к Барсу, умоляя отвезти её домой. А он, Лайм, стоял и смотрел им вслед, сжимая в кармане пустой пакетик от порошка. Он вспомнил всё это. И вдруг понял — без самооправданий, без привычной злобы, без зависти — понял, что он натворил. — Что я наделал, — прошептал он одними губами. Но никто не услышал. И никто не подошёл. Потому что прощение нужно заслужить, а он даже не начал. Да и не факт, что когда-нибудь начнёт. Он просто сидел, смотрел на свои руки и впервые в жизни чувствовал не злость, а стыд. Жгучий, тошнотворный, прожигающий насквозь. И с ним было гораздо больнее, чем с переломанным носом.