let me

Концерт в Мельбурне только должен был начинаться — фанаты только сходились, скандируя любимые песни, размахивая светящимися лайстиками, заполняя огромный стадион гулом голосов и предвкушением чуда. А Дженни с каждым новым приходом фаната, с каждым новым криком из-за кулис ловила приступ боли и тошноты. Кто бы знал, что именно сегодня, в самый неподходящий момент, тело может подвести так жестоко. Она сидела в своей гримёрке, уже переодетая в сценический костюм, который сегодня казался неподъёмным. Стафф суетился вокруг, нанося последние штрихи макияжа, поправляя выбившиеся пряди, что-то говоря в рацию. Дженни не слушала. Она зажмурилась от нового приступа накатывающей боли, и подумать страшно: как она должна выйти и отпрыгать несколько часов на сцене? Она любила свою работу, любила своих фанатов, но сегодня будто всё внутри восставало против неё. Перед глазами всё чаще и чаще появлялись чёрные пятна, мелькали, словно предупреждая: ещё немного — и она упадёт в обморок прямо на сцене, перед тысячами глаз. Но Дженни не хотела подводить девочек. Она собрала все оставшиеся силы, впилась ноготками в ладонь, пытаясь хоть как-то отрезвить мозг, заставила себя встать и направилась к выходу из гримёрки. Только она собиралась открыть дверь, как та сама распахнулась, и Дженни замерла. Лиса стояла на пороге, уже готовая к выходу — сценический костюм, уложенные волосы, только губы ещё оставались ненакрашеными. Она смотрела на Дженни долгим, пристальным взглядом, слишком подозрительным, чтобы быть случайным. Минуту молчала, будто что-то обдумывая. — Дженни, мы тебя ждали, тебя уже звали, а ты не отвечаешь, — голос Лисы был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение. — Где твой телефон? Мы тебе звонили. — Я не слышала, — ответила Дженни, начиная бегать глазами по помещению. — Телефон где-то… Она не договорила. Куда-то забросила, потому что в последнее время ей совсем было не до него. Телефон казался лишним, как и еда, как и сон, как и всё, что не касалось работы. Дженни пошатнулась. Новый приступ головной боли накрыл с такой силой, что мир качнулся, и она невольно схватилась за косяк. Лиса рефлекторно вытянула руки, схватила её за плечи, удерживая. — Тебе плохо? Что случилось? — голос дрогнул. Дженни приставила указательный палец к её губам. — Не кричи, — прошептала она. — У меня просто голова немного болит. Всё нормально. И улыбнулась для подтверждения своих слов. Но улыбка вышла слишком больной, слишком вымученной, не той, что бывает, когда действительно «немного болит». — Я же вижу, что что-то не так, — Лиса не сдавалась. Её взгляд опустился на руку Дженни — туда, где на запястье красовался маленький чёрный пластырь. Она хотела задать вопрос, но в этот момент из коридора донёсся голос: «Выход через пятнадцать минут!» Она сжала губы, но промолчала. Только крепче сжала плечи Дженни, чувствуя, как её тело накрывает дрожь. — Я не буду с тобой спорить, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Но пожалуйста… если станет совсем плохо, дай мне знать. И поцеловала в висок. Легко, почти невесомо, как делала всегда перед выходом на сцену. Дженни прижалась к ней ближе, как довольная кошечка, ищущая тепло. В этот момент не было ни боли, ни страха, ни головокружения. Только Лиса. Только её руки, её дыхание, её запах. — Выход через пять минут! — раздалось из коридора. Стафф засуетился громче, кто-то поправил микрофон, кто-то дал воды. Лиса отстранилась первой, но взяла за руку. — Пойдём, — сказала она. — Я буду рядом. Дженни кивнула. Сделала глубокий вдох. И шагнула за ней.

***

Стафф подтолкнул их к выходу, и вот они уже у края сцены — за колоннами, за тяжёлыми чёрными занавесками, за которыми гудел стадион. Тысячи голосов сливались в один протяжный, низкий гул, прерываемый отдельными выкриками и скандированием имён. Воздух здесь был другим — плотным, вибрирующим, пропитанным электричеством и потом. Розэ и Джису уже ждали их, стоя вполоборота, и Дженни сразу заметила их взгляды. Обеспокоенные, цепкие, ищущие. Розэ приоткрыла рот, чтобы что-то спросить, но Дженни опередила её — коротко мотнула головой, чуть прикусила губу, и этого жеста хватило. «Всё в порядке». Они собрались в тесный круг — это было их предвыходным ритуалом, последние секунды перед тем, как погрузиться в шум, свет и бесконечную энергию зала. Джису что-то говорила про тайминг, про то, кто где стоит, про переходы между песнями. Дженни слышала, но не слушала. Она кивала, когда нужно было, улыбалась, когда нужно было, и чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. Не только в голове, не только в желудке — во всём теле. Каждая мышца протестовала, каждый сустав ныл, но она не подавала виду. А потом Лиса положила ладонь на её спину.Чуть выше поясницы, туда, где напряжение скапливается самым первым и уходит самым последним. Пальцы двигались медленно, методично, выписывая на ткани костюма маленькие круги. И почему-то именно это прикосновение — тёплое, чуть влажное от волнения — действовало лучше любых лекарств. Дженни сделала глубокий вдох. Мир перестал расплываться. Чёрные точки отступили на периферию. Она не сказала спасибо. Только чуть наклонила голову, позволяя себе на секунду прислониться к ней, и тут же выпрямилась. — Пора, — сказал кто-то из стаффа. Сцена выстрелила огнями, и они шагнули вперёд.

***

Первые секунды всегда самые страшные. Свет бьёт в глаза, ничего не видно, только тёмная масса внизу и вспышки телефонов, как маленькие белые звёзды, упавшие в толпу. Музыка бьёт в грудь, отдаётся в зубах, и тело двигается само — на автомате, на мышцах, на тысячах повторений, которые вбиты в память. Дженни улыбалась. Она всегда улыбалась на сцене. Это было её второе «я». На лице была идеальная, светящаяся улыбка. Фанаты не должны видеть правду. Они пришли за шоу, и Дженни давала им это. Она танцевала, пела, двигалась в такт с другими, и только одна Лиса знала, где посмотреть. Как Дженни чуть дольше держится за её руку, чем нужно. Как она иногда замирает на долю секунды дольше, прежде чем сделать следующий шаг. Как её улыбка становится чуть шире, когда боль становится сильнее — чтобы никто не заметил. Первый час пролетел как одно мгновение. Или как вечность. Дженни не знала. Она потеряла счёт времени. Только музыка, только свет, только голоса, которые становились всё громче, и Лиса, которая была где-то рядом — иногда в поле зрения, иногда за спиной, но всегда в пределах досягаемости. Дженни не знала, когда тело решит, что с него хватит. Она верила своему телу, которое ненавидела и любила одновременно.

***

В середине второго часа мир снова поплыл. Не резко — мягко, как будто кто-то повернул регулятор реальности. Звуки стали приглушёнными, огни — размытыми, ноги — чужими. Дженни почувствовала, как Лиса оказалась рядом — не случайно, а намеренно. Она взяла её за руку, и этот жест не был частью хореографии. — Дыши, — прошептали ей на ухо, улыбаясь в зал. Дженни вдохнула. Выдохнула. Улыбнулась шире. И вот он, тот самый момент. «Lovesick Girls». Дженни знала эту хореографию лучше, чем собственное дыхание. Руки, повороты, шаги — всё вбито в подкорку, в мышцы, в каждую клетку. Она могла бы станцевать её с закрытыми глазами, даже если бы музыка перестала играть, даже если бы свет погас. И сегодня, когда мир вокруг начал расплываться, а чёрные точки заплясали перед глазами, она поняла, что это знание — единственное, что держит её на ногах. Они выстроились в линию, и Дженни почувствовала, как Лиса встала справа от неё. Ближе, чем обычно. Свет упал так, что на секунду она ослепла, и только тепло чужого тела, едва уловимое, почти невесомое, напомнило ей, где она и кто она. Она сделала шаг, развернулась и вложила руку в руку Лисы. Пальцы сплелись, как делали это тысячи раз до этого, и этот жест был таким привычным, таким родным, что на секунду Дженни показалось — ничего страшного не случится. Она просто потанцует, просто улыбнётся, просто дотерпит до конца. Но сегодня она не просто держалась — она цеплялась. За эту руку, за тепло, за ту единственную точку опоры, которая ещё не растворилась в темноте перед глазами. Она сжала пальцы. Один раз. Коротко, почти незаметно. Лиса ответила — коротким, почти незаметным пожатием, от которого у Дженни перехватило дыхание. А потом хореография разорвала их, и Дженни осталась одна. Посреди сцены. Под светом софитов, под взглядами тысяч глаз. Она сделала ещё один шаг — не тот с хореографии. А в сторону, туда, где за кулисами было темно. Кто-то из стаффа бросился к ней, подхватил под локоть, зашептал что-то на ухо — Дженни не слышала, что. Она просто переставляла ноги, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и единственное, что держало её на плаву, — это чужая рука, которая вела её в безопасное место.

***

Концерт продолжался. Дженни слышала голоса девочек — далёкие, приглушённые стенами, но такие родные. Она сидела в гримёрке, уже переодетая в свободную футболку и серые штаны, и смотрела в одну точку. Ей дали таблетки, воду, оставили в покое. Стафф забегал несколько раз — спросить, как самочувствие, позвонить ли врачу, не нужно ли чего. Дженни качала головой, улыбалась своей дежурной улыбкой «я в порядке», и они уходили. Прошёл час. Может, два. Дженни потеряла счёт времени. Она слышала, как затихал стадион, как хлопали двери, как кто-то отдавал распоряжения в коридоре. А потом всё стихло. И в этой тишине — шаги. Медленные, уставшие и дверь приоткрылась без стука. Лиса вошла — без сценического макияжа, в своём обычном худи и джинсах, с влажными после душа волосами. Она выглядела такой же разбитой, как чувствовала себя Дженни. Она закрыла за собой дверь и щёлкнула замком. — Все ушли, — сказала она, прислоняясь спиной к двери. — Я сказала, что останусь с тобой. Дженни не ответила. Только посмотрела на неё — долго, пристально, впервые за весь этот день позволяя себе не притворяться. Лиса подошла и села рядом на диван. Пока не обнимая и не касаясь. Просто села, так близко, что Дженни чувствовала тепло её тела. — Ты как? — спросила она тихо. — Уже лучше, — Дженни сглотнула. — Таблетки подействовали. — Врёшь. Дженни усмехнулась — горько, без веселья. — А ты не врёшь, когда говоришь, что всё нормально? Она повернулась к ней. Их лица были в нескольких сантиметрах. — Я никогда не вру тебе, — сказала Лиса. — Никогда. Дженни смотрела в её глаза — тёмные, глубокие, без капли жалости. Только усталость и что-то ещё. Что-то, от чего у Дженни перехватывало дыхание даже сейчас, когда она была разбита. — Я сегодня так испугалась, — прошептала Лиса. Её голос дрогнул впервые за весь вечер. — Когда ты ушла со сцены. Я не знала, что с тобой, могла только догадываться и не могла уйти следом. — Но ты не ушла, — сказала Дженни. — Ты осталась, допела, дотанцевала. — Потому что ты бы на моём месте сделала то же самое. Повисла тишина. Дженни опустила взгляд — туда, где руки Лисы лежали на коленях. Такие сильные пальцы, такие нежные где она знала каждую линию, каждый шрамик. — Лис… — начала Дженни. — Не надо, — перебила она. — Не говори, что всё хорошо. Она взяла лицо Дженни в ладони — осторожно, но требовательно, заставляя смотреть на себя. — Скажи мне правду. Как ты себя чувствуешь? Дженни закрыла глаза. Сделала вдох. — Как дерьмо, — выдохнула она. — Как полное дерьмо. У меня всё болит, я устала, я хочу домой, я хочу… я не знаю, чего я хочу. — Я знаю, — прошептала Лиса. И поцеловала её. Глубоко, требовательно, так, как целуют, когда ждали слишком долго. Дженни всхлипнула в поцелуй — но это не были слёзы, а скорее облегчение. Руки скользнули с её лица на плечи, с плеч — на талию, задирая край футболки. Дженни не сопротивлялась. Она сама потянулась — ближе, ещё ближе, хватаясь за ткань худи, вцепляясь пальцами в спину. Она отстранилась первой. Тяжело дыша. — Ты уверена? — спросила Лиса. В её голосе не было сомнения — только желание, которое она сдерживала из последних сил. — Ты сегодня… — Я уверена, — перебила Дженни. — Я хочу забыть этот день. Я хочу, чтобы осталась только ты. Лиса посмотрела на неё несколько долгих секунд. Потом медленно, не отрывая взгляда, стянула с себя худи. Осталась в одном топе — тонкая ткань обтягивала грудь, и Дженни почувствовала, как у неё пересохло во рту. — Тогда, — сказала Лиса, откидывая худи на спинку стула, — не сдерживайся. Она пододвинулась ближе, и Дженни почувствовала её бедро между своими ногами. Пальцы взяли её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептала Лиса. Её губы скользнули по щеке Дженни, остановились у уголка губ. — Скажи, я сделаю всё. — Тебя, — выдохнула Дженни. — Только тебя. Лиса улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Дженни подкашивались колени. — Правильный ответ. Она впилась в её губы снова — жёстче, глубже, и Дженни ответила тем же. Их языки встретились, и мир перестал существовать. Только вкус, только дыхание, только руки, которые блуждали по телам, находя знакомые места. Лиса толкнула Дженни на диван, нависая сверху. Она стянула с неё футболку — резко, одним движением, и замерла. — Боже, какая ты красивая, — прошептала она, глядя на грудь, на соски, которые уже затвердели от холода и желания. — Даже сейчас. Особенно сейчас. Она наклонилась и взяла один сосок в рот. Дженни выгнулась, вцепившись в её волосы. — Не останавливайся, — простонала Дженни. — Я и не собиралась, — ответили ей, переключаясь на второй. Рука скользнула вниз — по животу, по краю штанов. Дженни затаила дыхание, когда пальцы коснулись её через ткань. Медленно, дразняще, круговыми движениями. — Ты уже мокрая, — констатировала Лиса, и в её голосе звучало удовлетворение. — Соскучилась? — Да, — выдохнула Дженни. — Очень. Она стащила с неё штаны вместе с бельём — одним рывком, не церемонясь. Дженни осталась полностью обнажённой на диване, под приглушённым светом гримёрки, и почему-то именно сейчас, в этой нелепой обстановке, она чувствовала себя желанной как никогда. Лиса смотрела на неё — жадно, голодно, изучая каждый изгиб. — Раздвинь ноги, — сказала она. Дженни послушалась. Лиса легла между её бёдер, и Дженни почувствовала её дыхание там, где хотела больше всего. — Пожалуйста, — прошептала Дженни. — Не заставляй меня ждать. Лиса улыбнулась — и опустила голову. Первое прикосновение заставило Дженни вскрикнуть. Она двигалась медленно, методично, вылизывая каждую складочку, посасывая клитор, проникая языком внутрь. Дженни вцепилась в её волосы, не давая отстраниться. — Быстрее, — хрипела она. — Ещё. Лиса ускорилась. Дженни чувствовала, как внутри нарастает волна — тёплая, тягучая, неизбежная. Она кончила с громким стоном, выгибаясь на диване, чувствуя, как мышцы пульсируют, как Лиса не останавливается, продлевая удовольствие. — Хорошая девочка, — прошептала Лиса, поднимая голову и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Теперь легче? Дженни не могла говорить. Она только кивнула, тяжело дыша, чувствуя, как тело наконец-то отпускает — всю боль, весь страх, всё напряжение, которое копилось неделями. Лиса забралась на диван и прижалась к ней сзади, обнимая. Пальцы снова заскользили по телу — успокаивающе, нежно. — У тебя есть силы встать? — спросила она через минуту. — Нам правда пора. Завтра рано утром вылет. Дженни пошевелилась. Тело слушалось — с трудом, но слушалось. Голова больше не раскалывалась. — Помоги мне, — попросила Дженни. Лиса помогла ей подняться, подала одежду, придерживала за талию, пока Дженни натягивала штаны и футболку. — Идти сможешь? — С тобой — смогу. Они вышли из гримёрки. Коридор был пуст и темен. И Лиса взяла Дженни за руку. — Спасибо, — сказала Дженни тихо, когда они шли к выходу. — Всегда пожалуйста, Нини. Они вышли на ноч ной Мельбурн. Холодный ветер ударил в лицо, но Дженни впервые за день дышала полной грудью. — Поехали в отель, — сказала Лиса. — Я закажу нам еду. И мы просто ляжем спать. — Вместе, — повторила Дженни.