Презумпция невиновности

      Второй день гоночного уик-энда близился к концу. Солнце клонилось к горизонту, опаляя паддок закатными лучами, такими теплыми и светлыми, что вера в завтрашние дожди угасала.        Хотя надежда на повышенную влажность была. Может тогда гонку отменят, или перенесут? Давая гонщикам немного дополнительного времени на нужный настрой. Кими бы это не помешало. После спринта и того самого момента с обгоном, он сам не свой. Чересчур взвинчен, агрессивен, даже после разговора с Тото и совместной пресс-конференцией с Ландо и Джорджем.        Последний особенно раздражал, до сжатых челюстей и пальцев, сомкнутых в кулаки. Кими, обычно радушный и позитивный, на этой самой пресловутой пресс-конференции, превратился в свой же антипод.        Резко нахмурившийся, зажатый и отстраненный от растягивающего удовлетворению улыбку Ландо, которому казалось было все равно на развернувшуюся драму между напарниками сильнейшей в этом сезоне команды.        Ну и от Джорджа, общество которого стало аксиомой и чем-то само собой разумеющимся. За время выступлений, они сильно сблизились, за счет постоянного нахождения вместе в паддоке, моторхоумах и тренировочных центрах.        И Кими совершенно точно проклинал эту невероятную способность Расселла читать его, как открытую книгу. Поэтому он уже который раз ловил на себе проницательный взгляд голубых глаз, в которых читалось раздражение чужой реакцией, понимание и что-то болезненно нежное.        Последнее Кими предпочел игнорировать, как и Джорджа в принципе, сухо пожав ему руку, и отсев подальше на диване. Расстояние инородно ощущалось кожей, он и не представлял, как привык к тонкому цитрусово-пряному аромату чужого парфюма, к теплу тела рядом. Собственное ощущение неполноценности выводило из равновесия, и наверное было неправильно ощущать иступляющее желание быть ближе к напарнику.       Но он готов был терпеть эти неудобства в силу своего замешательства и какой-то детской обиды, совершенно не свойственной профессиональному гонщику, которым бесспорно он и являлся.        Ему хотелось громко заявить о своей правоте в конфликтной ситуации, заставить всех признать то, что маневр Расселла был грязным, ну или хотя бы опасным, вне правил формулы-1 и морали. Хотелось спросить лично Джорджа, узнать, что он думает за всей этой маской вежливости, насильно надетой на обоих руками Тото.        Вероятно, это говорил в нем юношеский максимализм или горячая итальянская натура, привыкшая не только жестикулировать во время разговора, сыпля нецензурной бранью на родном языке, но и разбираться в спорных ситуациях с криком и лишней экспрессией.        Однако сейчас такой метод был явно недоступен, по крайней мере не тогда, когда между ними чересчур довольный Ландо, а каждое мимическое изменение лица фиксируют десятки камер и тысячи пар глаз. Слишком много свидетелей для одного сложного разговора.       Раздражало еще и то, как Джордж пытался сгладить углы, говоря унизительное, по мнению Антонелли, «Кими сделал хорошую попытку».       Подобная «похвала» ему не уперлась, вообще нет. Она только еще больше выводила, заставляла сильнее контролировать активные мышцы лица, чтобы не показать своего пренебрежения.        Он недоумевал, почему не было разбирательства, как с другими подобными случаями, произошедшими за последние два дня гоночного уик-энда. Ему хотелось честности, хваленного правосудия и авторитетного решения, которое рассудит их. Однако Тото оборвал его на полуслове, как только Кими заявил об этом, выкраивая время для аудиенции перед пресс-конференцией.       Джордж тоже был рядом в тот момент. Он ничего не сказал, не выдвинул даже малейшего возражения, лишь кивнул, и сказал что-то нейтрально-безразличное.        — Если тебе угодно, Кими.        Это заставило и так раздраженного Антонелли буквально вскипеть, поражаясь непроницаемости Джорджа. Это и бесило, и восхищало. Наверное, как и все в напарнике.       И сейчас, когда все привычные процедуры после завершающей квалификации были выполнены, дебриффинг, слишком уж напряженный, прошел, Кими наконец-то выдохнул.        Эмоции улеглись, оставив после себя моральную, а за одно и физическую, усталость. Сейчас хотелось просто поскорее вернуться в отель, и провести час-другой за просмотром бессмысленных тик-токов, а потом лечь спать, надеясь на то, что завтрашняя гонка пройдет для него куда успешнее. И ни один Джордж Расселл ни попадется ему на глаза. По крайней мере, сегодня.        Но планам его не удалось сбыться. Воздушные замки разбились о скалы реальности. И о крепкую хватку сухой и теплой ладони, сомкнувшейся на его запястье, как только Кими вышел за пределы моторхоума, ныряя в нишу, через которую он сможет покинуть паддок без излишнего внимания.       Он вздрогнул, кажется, всем телом, не ожидая вторжения. Специально ведь задержался в выделенной ему комнате, надеясь на то, что большинство людей уже разъедется, за исключением кучки механиков и инженеров. Ну и на то, что он тоже уедет.        Однако ощущение кожи на собственной было слишком знакомым, выученным за месяцы. В том, что это был Джордж, не оставалось сомнений.        И именно поэтому Кими замер, не в силах придумать, что сказать. Все заготовленные вопросы, резкие выражения и пламенные речи растворились в сознании без следа. А нужно ли что-то говорить вообще? Он и этого не знал, прикованный к месту одним лишь касанием и прожигающим взглядом в спину.        — Кими? — голос Джорджа впервые прозвучал так неуверенно. И впервые за сегодня, он звучал по-настоящему, без притворного безразличия.        И от казалось бы будничного звука собственного имени, его прошибло, вновь поднимая эмоции из глубин. Снова накатило раздражение, профессиональное мешалось с глубоко личным, и уже не только из-за гонки. Но и из-за того, как позорно он внимает каждому чужому вдоху, как восхищенно смотрит на Джорджа, как цепляется за него, надеясь, что касание продлится еще немного.        — Джордж.        Он мысленно поморщился от того, как ровно было сказано чужое имя. Он мог в деталях представить, как приподнимаются брови Расселла в немом удивлении, явно не ожидая подобного спокойствия.       Тот уже был готов к эмоциональной экспрессии и спору, в котором оба точно дойдут до компромисса, как и всегда. Но тишина и сухость от Кими стала открытием побольше, чем собранные поулы.       — Подвезти тебя? — звучит как почти откровенная просьба, вместо высокопарного предложения.       Кими, все еще замерший на месте, пытается вывести свою мыслительную деятельность из коматозного состояния. Он не хочет затягивать с ответом, но все же сравнивает десятиминутное ожидание трансфера и одну из предоставленных Джорджу машин. Результат негласного сравнения очевиден.       — Давай, — в голосе наконец-то угадываются отголоски привычных эмоций.       Глаза выхватывают из вечерней темноты то, как незаметно дергается кадык Джорджа, плечи его немного расслабляются, а ощущение его кожи пропадает, оставляя остаточное тепло, которое совсем скоро сорвет промозглый ветер. Последнее даже расстраивает, как бы Кими это не отрицал.       Джордж молча ведет его к своей машине, не проронив ни слова, пока мимо них снуют служебные работники и механики разных команд. Напряжение понемногу тает, особенно когда Кими задерживается на месте, вынуждено обмениваясь любезностями с одним из инженеров Мерседес.       Чужая ладонь ложится на поясницу, почти невесомо, но уверенно подталкивая вперед, заставляя прервать разговор и ускориться. Касание разрывается лишь спустя десяток секунд, когда сердце Кими предательски стучит где-то в горле, отказываясь принимать здоровый темп. Наверное, пульс не должен подскакивать до запредельных значений от простого жеста.       Вопреки его ожиданиям, собственное сердце вовсе не замедлилось, когда ладонь исчезла со спины. Хотя, наверное, оно готово было и вовсе остановиться, когда пальцы Джорджа легко прошлись по его талии, чуть ниже, чем принято для обычных напарников.       Передняя дверь одной из самых свежих моделей Мерседес закрылась с тихим хлопком. Приборная панель зажглась обилием кнопок, как только Джордж опустился на сидение с водительской стороны.       Но он не спешил трогаться с места, просто глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза. Кими ощутил собственной кожей чужое облегчение, которое выражалось в этом самом выдохе, в том, как обмякло тело рядом, будто бы пружина внутри разжалась, наконец позволяя расслабится.       — Ты как? — вдруг подает голос Джордж, так и не открывая глаз.       Мысли вновь разбежались, как тараканы, стоило ушам Кими уловить ту особую ноту то ли участия, то ли заботы, может привязанности или вовсе нежности. Где-то в районе солнечного сплетения иррационально теплеет, а на губах тлеет подобие улыбки. Злость и раздражение покидают его без следа.       — Нормально, наверное. Я не знаю, — он выбирает быть честным, просто потому что ему кажется, что Расселл этого заслуживает, как никто другой.       — Понятие «нормально» растяжимо, Кими, — почти с привычной саркастичностью, отвечает ему Джордж.       Звук собственного имени опять проходится по нему катком. Это начинает пугать, совершенно точно он не должен так реагировать на то, как Джордж, его напарник по команде, мягко произносит его имя, со своим, вероятно британским, акцентом, и каким-то гортанным придыханием. Это убивало любые крупицы самоконтроля.       — Я недоволен тем, что случай не стали даже рассматривать. Это недопустимо! Лэнса и Льюиса рассматривали за блокировки, Чеко тоже. Но нас нет, — привычная экспрессия возвращается, и Расселл лениво приоткрывает глаза, следя за тем, как ярко на чужом лице проявляются эмоции.       Это мимолетно брошенное «нас» отрезвляет Кими. Наверное, воспринимать Джорджа не как часть команды, в каком-то плане и часть себя самого, все сложнее. Для него нет разделения на «я и он». Есть только «мы», даже в конфликтной ситуации, даже когда Расселл — главный конкурент. Он в первую очередь свой. И это даже не про команду, это про какое-то внутреннее ощущение.       Кими видит, как Джордж тоже улавливает это «нас». По его лицу нельзя прочитать все точно, но ему явно нравится, до слегка поднятого уголка губы, вопреки смыслу сказанных слов.       — Тебе знакомо понятие презумпции невиновности? — нейтрально спрашивает Джордж, наконец-то приводя авто в движение, выезжая с пустой парковки.       — Я не настолько глупый, Джордж, — почти раздраженно звучит Кими, отворачиваясь к окну.       Расселл тихо хмыкает, про себя улыбаясь слегка обиженному тону. Мысли совершенно разного содержания крутятся в голове. Большинство из них о завтрашней гонке, о возможном дожде и будущей стратегии. Однако добрая половина состоит из размышлений о напарнике, о ситуации на трассе, и о том, что вероятно странно то, что чужая реакция его волнует куда больше, чем своя собственная. Кими волнует его больше, чем кто-либо.       — Нашу ситуацию не стали рассматривать, это уже факт, тут ничего не сделать. Но я не пытался играть грязно, и впредь не буду, как бы все не складывалось. Если ты победишь завтра — я буду рад. Но и сам лидерство не отдам.       Он звучал уверенно, вкладывая в слова помимо честности что-то личное, может быть негласное обещание не разжигать соперничество вне трассы. Не делить такое родное «мы» на две составляющие.       Кими вновь обернулся на него, резко повернув голову от окна. В свете мелькающих фонарей лицо Джорджа было расслабленным, восковым, бледным. Красивым. Он не пытался приукрасить, подать слова по-другому, и именно это цепляло. Он был честен, вверяя в чужие руки, казалось бы самое ценное — доверие и правду.       Это подкупало, заставляло детскую обиду отступать, уступая чему-то трепетному, еще не до конца понятому. И это «что-то» подскочило внутри, как только Кими уловил на чужом лице тень улыбки, искренней и не замутненной произошедшим.       — Спасибо, — приглушенная благодарность прокатывается по салону, мягко обволакивая обоих.       Кими и сам не знал, за что именно. Может, за правильно подобранные слова, без излишней драматичности и аккуратности. Может, за поддержку, которая чувствовалась между строк и диалогов. Во взгляде или касании, в том, как размеренно вел машину Джордж, специально растягивая этот момент, свободный от напряжения и соперничества. Может за то, что Джордж — это просто Джордж, уже свой, неизмеримо близкий, забравшийся куда-то глубоко под ребра, совершенно без усилий.       — За что? — праздно интересуется Расселл, хотя по расфокусированному взгляду Кими, направленному прямо на него, причина примерно ясна.       — Просто так, Джордж. Не занудствуй.       Тихие улыбки расцветают почти синхронно. И внутри, Кими отпускает ситуацию. Это не первое их соперничество, и далеко не последнее. Главное, что за пределами трассы и болида существует их принятое соглашение. Существуют мягкие касания теплой кожи к чужой ладони, во время слишком длинных светофоров. Существует это негласное «мы».

*****

      И это самое «мы» умело не только окрылять, но и отравлять. Особенно во время того, как Джордж сошел с дистанции, не проехав и половины кругов. Поломка болида была неожиданной и настолько обидной, что Кими физически почувствовал разочарование, а вкус победы, которую он активно пытался вырвать у напарника, поблек, исказился, стал абсолютно плоским, лишенным какого-то смысла.       Гонка продолжалась, но какая-то часть Кими осталась там, с Джорджем за сеткой и его заглохшей машиной. Это ощущалось не как желанная победа, а как личное поражение. Именно их поражение.       Он вел на автомате, отрываясь от Макса и Льюиса все больше и больше. Мысли были совершенно не в очередной шикане или прямой, не в обгоне отстающих на круг, не в этом кокпите вовсе. Они были там, с Джорджем. С бывшим лидером этого уик-энда.       Четвертая победа подряд встретилась ярко, с сияющим Льюисом рядом и, довольным просто впервые за этот сезон быть на подиуме, Максом. Однако глаза нервно искали Расселла, который вероятно скрывался где-то в моторхоуме или допрашивал механиков, и Тото заодно.       Шампанское слепило кудрявые пряди, насквозь пропитало комбинезон, который и так неприятно лип к телу. Пресс-конференция прошла быстро, интервьюер задавал вопросы в блиц-режиме, что не могло не радовать. Часть одного из ответов все еще крутилась в голове, пока Кими продирался к комнатам пилотов и душевым внутри моторхоума, через обилие поздравляющих его механиков и инженеров Мерседес.       — Довольны ли вы сегодняшней победой?       — Это не совсем та победа, которую я хотел получить. У нас с Джорджем была плотная борьба, которая продолжилась бы до самого конца.       Слова были привычны, те, которые явно одобрил бы Тото, любящий излишнюю любезность. Но слух резало вновь брошенное «нас». Потому что вместе с Джорджем с дистанции сошла какая-то часть Кими. Вероятно та, которая негодовала еще вчера, во время того самого спринта.       В моторхоуме, да и в паддоке в целом царила праздничная атмосфера. Четвертая победа — это серьезная заявка на чемпионство этого года. Однако даже сладость шампанского не делала вкус сегодняшнего триумфа для Кими более насыщенным, таким же, как было в Китае или Австралии. Таким же, где на подиуме рядом стоял Джордж.       Его удалось выловить только через пару часов, когда большинство, включая Кими, уехали в отель, а некоторые отправились праздновать. Расселл вошел в большой холл, огибая стойку администрации и двигаясь к лифтам. Вернулся он позже остальных, вероятно задержался в моторхоуме, где у него была аудиенция с Тото, скорее всего разбор того, что послужило причиной схода с гонки.       Выглядел он на порядок спокойнее, чем на повторе момента его поражения, который показали в комнате отдыха, после награждения, и который проигрывался в голове Кими раз за разом, повторяясь все эти часы.       Он копался в телефоне, сосредоточено строча кому-то сообщение, не поднимая глаз. Кими невольно засмотрелся, не выдавая своего присутствия на диванчике у лифтов.       — Джордж? — все же он подает голос, замечая как чужие плечи едва заметно вздрагивают, но вновь расслабляются, как только голубые глаза замечают знакомый силуэт.       На лице Рассела заметна тень грусти, бывшей ярости от бессилия, теперь же просто отражение особой меланхолии, вперемешку с виной, знакомой каждому гонщику, даже если сход не зависит от мастерства или маневров.       — Кими. Поздравляю с победой, — негромко говорит тот, подходя ближе и нажимая на панели лифта кнопку нужного этажа.       На языке крутятся оправдания, неловкие слова поддержки, и огромная куча вопросов, но Кими удается сдержать поток несвязной речи, кивая в благодарность, заскакивая за ним.       — Почему не празднуешь с остальными? — Джордж заводит будничный разговор, просто чтобы свист работы механизмов вкупе с тишиной не бил по ушам.       — Тебя ждал, — звучит как что-то будничное, типичное для них, хоть это было и не так.       Антонелли давит улыбку, при виде того, как на безэмоциональном лице появляется намек на удивление. Реакция явно ему понравилась. Створки лифта распахнулись, в кабину зашло еще пару человек, лишая Джорджа возможности ответить.       Спустя минуту, оба уже стоят на нужном этаже, и Кими немного тушуется, прежде чем пройти дверь собственного номера, последовав за Расселом дальше по коридору.       — Я зайду? — тон не был похож на вопросительный, больше на тот, с которым оглашают уже принятое решение, не терпящее обжалования.       Кивая, Джордж прижимает ключ-карту с считывателю и пропускает его вперед, заходя следом, и закрывает дверь, будто отрезав их от остального мира.       Разуваясь и скидывая кофту с лого Мерседес куда-то на полку, Кими замечает, как неосознанно расслабляется Расселл, кажется впервые за день, а может и за весь уик-энд. Самый подходящий момент для потрошения чужих чувств, по мнению Антонелли.       — Как ты? — он подает голос, проходя вглубь номера и устало падая на небольшой диван у окна.       Джордж замирает, вероятно подбирая ответ. Выбор между правильным и честным. Он кидает быстрый взгляд на Кими, что застыл в ожидании. Тот кажется был искренне обеспокоен, так что честность побеждает. Как и всегда, когда дело касается напарника. То самое «мы» призывно откликается где-то внутри теплом.       — Плохо, наверное. Я мог бы выиграть, — Расселл затихает, обдумывая, не слишком ли грубо прозвучало, с условием того, что перед ним победитель сегодняшней гонки. Однако Кими не реагирует, понимая, что это не все.       — Непонятное чувство вины и упущенных амбиций, если угодно, — продолжает Джордж, неловко опускаясь рядом.       Бедро касается чужого, и ему кажется, что лучшего ощущения быть и не может. Усталось накатывает волнами, думать абсолютно лень, ведь сознание раз за разом возвращается в момент, когда все было упущено. Хотелось это стереть из памяти, вместе с пресловутой виной и замашками перфекциониста, который потерпел сокрушительный крах сегодня.       — Ты не виноват, ты ведь знаешь? — Кими говорит тихо, почти шепотом, но даже так можно уловить нотки возмущения.       Он не отодвигается, наоборот, льнет ближе, прижимаясь к Джорджу сильнее, и раздумывая ровно мгновение, аккуратно опускает голову тому на плечо, ощущая чужой протяжный выдох.       — Знаю. Но от этого не легче, — в тон произносит Расселл, привыкая к тяжести чужой головы, и тонкому аромату шампанского, не до конца вымытого из копны кудрей, щекочущих его шею. Хочется спрятать в них лицо, желательно от всего мира и до следующей гонки.       — Тебе знакомо понятие презумпции невиновности? — звучит с небольшими смешинками в голосе, отсылаясь на вчерашний разговор.       — Не воруй мои фразы, Кими, — почти нравоучительно говорит Расселл, однако уголок губы упорно взлетает вверх.       На минуту воцаряется тишина, прерываемая размеренным дыханием и далеким шумом шоссе на улице. Джордж все же наклоняется ближе, касаясь носом чужих волос, хранивших запах шампуня и шампанского, и мягко оставляет целомудренный поцелуй на лбу.       Кими вздрагивает, поднимая удивленный взгляд, который тут же сменяется каким-то понимающе-притягательным, и находит чужую ладонь, быстрым движением переплетая пальцы. Слова кажутся лишними, по крайней мере сейчас точно.       Это была не последняя победа и не последний их проигрыш. Будущее было полно разочарований и триумфов, соперничества и споров. Но главное, что у них было это особое, родное «мы», которое говорит громче любых других слов.