Под сенью моих снов

      Чемодан с тихим шорохом опускается в траву у калитки, и Юнги мгновение просто стоит, глядя перед собой. Перебирает в голове причины, которые могли бы заставить его развернуться обратно, но ни одна так и не кажется достаточно убедительной.       Старый дом стоит в глубине участка, почти утонув в старом саду. Сколько лет Юнги здесь не был? Он и не помнит. После аварии память вообще стала похожа на старую киноплёнку с выцветшими участками, где одни моменты оставались пугающе чёткими, а другие исчезали бесследно, стоило только попытаться за них ухватиться. Он медленно обводит взглядом обшарпанный фасад, и тяжело вздыхает. Ветки яблонь нависают низко, цепляясь листьями за крышу веранды, трава разрослась вдоль дорожки, а деревянные ступени потемнели от времени и давно уже перестали ждать чьих-то шагов.       И всё же Юнги ловит себя на неожиданной мысли, что ему здесь не плохо. Не хочется сесть обратно в машину и уехать туда, где ночи светятся окнами высоток, а улицы никогда не бывают по-настоящему тихими. Натянутая, нервная, наполненная далёкими сиренами и гулом машин городская суматоха не манит обратно.       Здесь его обволакивает умиротворяющая тишина, в которой потрескивают цикады, лениво качаются ветви, и ветер шевелит висящие под крышей давно потухшие лампочки, едва слышно сталкивая их друг с другом. Юнги устало взъерошивает волосы, чувствуя, как в висках снова начинает тянуть знакомой тупой тяжестью. Нужно просто привыкнуть, наверное.       «Тишина иногда помогает вспомнить то, что долго заглушал посторонний шум».       Альфа до сих пор не уверен, что понял, что именно врач имел в виду под этим своим раздражающе спокойным тоном. Память же не дикое животное, которое можно осторожно выманить тишиной и свежим воздухом… Юнги рассеянно опускает руку на низкую калитку, которая едва слышно скрипит от движения, и думает, что первым делом нужно её смазать.       Последние месяцы кажутся ему чужими и далёкими. Люди говорят, что он стал другим, хотя Юнги этого не замечает. Он просто устаёт быстрее, забывает мелочи, а иногда просыпается среди ночи с ощущением, что упустил что-то важное. Но разве с возрастом не все люди начинают жить так? И пусть Юнги всего двадцать шесть лет, внутри у него в последнее время слишком тихо и холодно. Наверное, поэтому он всё-таки приехал в место, о котором почти ничего не помнит. Юнги поднимает взгляд выше, скользя глазами по двору, и вдруг останавливается.       Между двумя яблонями всё ещё тянутся старые крепления, но сейчас они пусты. Он щурится, смутно улавливая что-то знакомое. Сам пока понять не может, ощущение дежавю исчезло так же быстро, как и появилось. Оставило после себя лишь странное тёплое и одновременно с тем болезненное чувство, словно память осторожно коснулась его изнутри кончиками нежных пальцев и тут же исчезла.       Альфа хмурится.       А потом всё-таки толкает калитку и медленно идёт к дому, слушая, как трава тихо шуршит под подошвами.

***

      Юнги бродит среди навесов, с любопытством заглядывает почти под каждый, тепло улыбаясь. В его детстве такого рынка ещё не было, да и сам он давно успел привыкнуть к ярким витринам бутиков и круглосуточным магазинам.       Здесь же всё ощущается иначе.       Под навесами пахнет свежей зеленью, землёй, спелыми фруктами и чем-то домашним, чем-то забытым, но таким приятным. На деревянных прилавках теснятся банки с закрутками, связки сушёных трав, корзины с овощами, и Юнги покупает несколько баночек — скорее потому, что продавцы улыбаются ему добродушно, чем из настоящей необходимости, — и в который раз мысленно хвалит себя за то, что снял наличку ещё в городе. Деревня хоть и стала большой и живой, но с интернетом и прочими благами цивилизации здесь всё ещё было туговато.       Наверное, именно поэтому когда-то он и уехал отсюда. Сейчас Юнги уже не был в этом так уверен, потому что настоящую причину своего отъезда попросту не помнил. А напомнить некому.       В большом городе было проще жить в ритме времени, проще чувствовать себя человеком, который знает, куда движется дальше. А здесь время течёт лениво и неторопливо, цепляясь за тёплый августовский воздух и запах нагретого солнцем дерева. Всего четыре дня, а Юнги уже привык и сполна наслаждается каждым таким моментом.       Альфа с тихим кряхтением убирает в пакет тяжёлый кусок мяса, уже собираясь идти дальше, когда вдруг чувствует что-то лёгкое, приятно цветочное. Юнги неосознанно ведёт носом, пытаясь уловить этот аромат снова, и растерянно оглядывается по сторонам. В небольшом павильоне толпится всего несколько человек и среди них нет никого знакомого. Да и ничего такого, что могло бы пахнуть настолько приятно.       — Благодарю, — Юнги коротко склоняет голову и, перехватив пакеты поудобнее, поспешно выходит на улицу.       Тёплый ветер приятно касается лица, принося с собой запах свежей травы и далёких яблонь. Юнги медленно выдыхает, щурясь от мягкого вечернего света, и снова чувствует тот цветочный и неуловимо знакомый аромат. Он дразняще касается обострённого альфьего нюха, заставляя Юнги резко остановиться посреди дороги и нахмуриться, и тут же почувствовать лёгкий толчок в спину.       — Ой!..       Юнги оборачивается и сразу тонет в широко распахнутых глазах цвета светлого утреннего неба. Чужой запах окутывает ещё ярче, оседая под рёбрами странным тёплым чувством.       — Прошу прощения, — негромко бормочет Юнги, тут же отступая на пару шагов.       Голубые глаза напротив только сильнее расширяются, а пухлые губы слегка приоткрываются, словно омега хочет что-то сказать. Он такой до невозможного очаровательный в этой искренней детской растерянности, что внутренний альфа тихо и совершенно позорно скулит от умиления.       — Что?.. — спрашивает парень, и Юнги в очередной раз накрывает странным ощущением дежавю. Голос напоминает тихий перезвон колокольчиков, который просачивается сквозь трещины в памяти, вынуждает всё внутри сжаться и одновременно потянуться к этому звуку.       Нежный аромат полевых цветов только сильнее обволакивает альфу до неприятного спазма в затылке. Чувство такое странное — как будто он зацепился за что-то важное, но никак не может подтянуть к себе и рассмотреть. Смутный образ ускользает, прячется в складках памяти и лишь маячит где-то на самом краю сознания, дразня.       — Простите, говорю, я не должен был так резко останавливаться. Я…       Юнги запинается на полуслове, сам не до конца понимая, почему реакция этого омеги выбивает его из равновесия сильнее, чем должна. И почему собственное сердце вдруг начинает биться тяжело и глухо, заставляя его инстинктивно отступить ещё дальше.       — Всё… Всё нормально, — растерянно щебечет омега и ступает следом, не сводя с него своих невероятных глаз. — Я ведь и сам…       Юнги только сильнее теряется под этим взглядом и почти перестаёт слышать, что ему говорят. В ушах внезапно начинает шуметь и всё вокруг накрывает плотной ватой. Он машинально кивает в ответ, даже не уверенный, что делает это вовремя и вообще к месту. А потом и вовсе отворачивается, торопливо уходя дальше по улице, стараясь не думать о чужом взгляде, который до сих пор жжётся между лопаток. Аромат полевых цветов преследует его до самого дома.

***

      Мягкий солнечный свет лениво растекается по деревянному полу спальни и осторожно касается безмятежного лица альфы, всё ещё сонно уткнувшегося носом в подушку. Юнги едва заметно хмурится, упрямо цепляясь за остатки сна и не желая просыпаться, ведь на границе дрёмы чьи-то маленькие и невероятно тёплые ладони ласково перебирают его тёмные пряди. Очень нежно и трепетно. На ухо ему тихо шепчут слова любви, и этот мягкий голос окутывает сознание приятной дымкой, заставляя сердце биться удивительно спокойно.       — Мой свет…       Тихое бормотание срывается с губ само собой, и именно от него Юнги неожиданно просыпается. Ещё какое-то время он лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к непривычной тишине вокруг, и молча ждёт, когда щемящее чувство тоски в груди наконец растворится само по себе.       Сон слишком яркий, слишком плотный, как… Воспоминание? Словно вырванный кусок памяти, который упрямо пытается пробиться сквозь бетонную стену в его голове. Юнги помнит только отголоски и отчаянно хочет верить, что всё это ему не только приснилось.       Хотелось бы, чтобы это оказалось его воспоминанием, и тогда у Юнги останется хотя бы что-то нежное и тёплое в этой жизни, пусть даже только в собственной голове. И если всё это было с ним на самом деле, то он полный идиот, каким-то немыслимым образом умудрившийся потерять нечто настолько важное.       У него здесь был омега? Тёплый, солнечный и удивительно ласковый мальчик, который трепетно покрывал поцелуями его лицо и шептал о любви. Рядом с ним чувство уюта, оказывается, было чем-то привычным и обыденным, и именно этого Юнги теперь отчаянно не хватает.       По своей вине? Он совсем не удивится, если да.       Или это всё-таки просто сон, появившийся под впечатлением от вчерашней странной встречи с тем омегой? Юнги так и не смог выбросить милого парня из головы, раз за разом мысленно возвращаясь к этому моменту, словно боялся забыть и его тоже. И засыпал он точно с мыслями о голубых глазах, и с едва заметной улыбкой, которая сама появилась на губах впервые за долгое время.       Юнги медленно выдыхает и открывает глаза. И с удовольствием понимает, что спал без мучительных пробуждений среди ночи и без тревоги, скручивающей внутренности ещё до рассвета. Приятно просыпаться не от вибрации телефона под подушкой, а от ласковых солнечных лучей, медленно скользящих по комнате. И засыпать не под бесконечный гул машин за окном, а под тихий шелест листьев за окном и ленивый шёпот вечернего ветра.       Прохладная вода помогает окончательно проснуться, и Юнги медленно проводит полотенцем по влажному лицу, задерживает взгляд на собственном отражении в зеркале. В доме всё ещё чувствуется пустота, слишком долго копившаяся в этих стенах, но с каждым днём Юнги понемногу возвращает сюда жизнь.       Теперь почти в каждом углу снова лежат его вещи, а холодильник больше не пустой. И лампочки под крышей веранды тускло загораются каждый вечер, мягко освещая двор тёплым желтоватым светом. Юнги и сам не понимает, зачем начал включать их с первого же дня своего приезда. А потом подолгу сидит на веранде в старом кресле, молча глядя на раскачивающийся в темноте свет и ощущая внутри почти позабытое спокойствие.       Так или иначе родительский дом и место, в котором Юнги родился и вырос, определённо шли ему на пользу. Хотя бы потому, что здесь он всё чаще оставался наедине с самим собой, без привычного городского шума и бесконечной спешки. И пусть головные боли всё ещё время от времени преследовали его тупой тяжестью в висках, здесь они ощущались не так остро. Может, потому что теперь у Юнги наконец появилась возможность занять руки чем-то простым и понятным, не позволяя мыслям снова утянуть его в привычный хаос, где приходилось думать обо всём сразу.       Альфа долго сидит на веранде с чашкой травяного чая в руках, щурясь от тёплого солнца. Напиток пахнет чем-то терпким и летним, и Юнги до сих пор не понимает, зачем вообще купил вчера эти сушёные травы вместо привычного кофе. В городе его утро обычно начиналось с двойного эспрессо на бегу и привычного ощущения, будто он снова куда-то безнадёжно опаздывает. Но сейчас просидеть почти два часа в стареньком кресле посреди двора больше не кажется бессмысленной тратой времени. Наоборот — рядом с этим домом, в тёплой августовской тишине, всё чаще начинает казаться, будто вся жизнь ещё впереди и торопиться ему наконец некуда.       Чуть позже Юнги всё-таки выходит во двор с садовыми ножницами, которые чудом нашёл в старом сарае. И в очередной раз хвалит себя сквозь отголоски старой забытой боли, что после смерти родителей так и не разобрал их вещи. Альфа снимает майку, оставаясь в одних шортах, и идёт в глубь сада. Ветки яблонь разрослись, тихо кивая листьями от каждого порыва ветра. Он неторопливо обрезает особенно длинные, складывая их прямо в траву у ног, и сам не замечает, как начинает понемногу втягиваться в эту странную размеренность. Солнце лениво скользит по шее и плечам, где-то совсем рядом стрекочут цикады, а в воздухе едва уловимый аромат спелых яблок. И наконец-то в голове у Юнги не так шумно.