Под сенью моих снов

      Окутанный золотистым светом заходящего солнца омега сидит напротив, поджав под себя ноги. Он плачет так тихо, словно изо всех сил старается сдержаться. Слёзы медленно скатываются по щекам, сверкают в длинных ресницах, а сам парень мягко улыбается через силу, хотя выходит у него паршиво. От вида дрожащих губ у Юнги душа на части рвётся.       — Не плачь… — собственный надломанный шёпот кажется очень чужим рядом с этим прекрасным созданием. Альфа тянется вперёд, осторожно вытирая чужие слёзы большими пальцами, и сам не замечает, как начинает плакать следом. В груди слишком много боли для такого тёплого летнего вечера. Она душит, расползается по сердцу и мешает дышать.       — Но я не хочу… чтобы ты уезжал, — шепчет омега, сжимая его футболку дрожащими пальцами. — Не хочу…       Юнги судорожно втягивает воздух. Он знает, что должен что-то ответить, успокоить, как-то забрать хотя бы часть тех страданий, которыми собственноручно пичкает своего омегу. Но решение принято, и даже альфа рациональной частью мозга согласен с тем, что так будет лучше для его будущего.       Вместо каких-либо слов, Юнги только прижимается лбом к чужому и жмурится, пытаясь удержать этот момент, это тепло, этот голос рядом с собой как можно дольше. Он сейчас понимает, что уходит если не навсегда, то надолго, но заставлять любимого ждать — эгоистично. Его мальчик и не просит. Нежный, но гордый, знающий себе цену малыш, что может быть таким уязвимым только с Юнги.       Омега поднимает голову и яростно вытирает слезы, глядя сквозь него.       — Уезжай, Юнги. Уезжай и никогда не возвращайся!       Альфа резко открывает глаза с тяжёлым судорожным вдохом, всё ещё слыша те страшные слова. Поднимается на постели, хватаясь рукой за грудь, словно сердце действительно может остановиться от того, как сильно бьётся сейчас. Воздуха не хватает, а в голове шумит. Юнги проводит ладонью по щеке и с удивлением чувствует тёплую влагу.       Слёзы.       Он ещё долго сидит неподвижно, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается реальность. И всё ли во сне было по-настоящему.       За окном начинает светлеть, но альфа так и не находит ответа.       В доме привычная тишина, только на кухне тихо тикают старые часы, а сквозь приоткрытое окно тянет прохладным предрассветным воздухом и запахом влажной травы. Юнги медленно выдыхает. Сердце понемногу перестаёт заходиться в болезненном ритме. Он поднимается с кровати и босиком идёт на кухню, по пути машинально касаясь ладонью стены, словно проверяя, что всё вокруг настоящее. Под ногами тихо поскрипывает старый деревянный пол.       Полевые цветы всё ещё стоят в вазе на столе, и альфа мгновение смотрит на них, а затем выбрасывает. Запах уже не такой насыщенный.       Ставит чайник, лезет за чашкой, но хватает не одну, а сразу две. Вторая нежно-персиковая, стоит позади всех остальных. И если бы Юнги мыл посуду чаще, если бы не продолжал заставлять раковину пустыми стаканами, он бы так и не наткнулся на эту. Хмурится, вертит её в руках, потом сдаётся странному порыву, и наливает в неё травяной чай. Пар медленно поднимается вверх, пока альфа сидит за кухонным столом в одной растянутой футболке и сонно смотрит в окно на медленно просыпающуюся улицу. Провожает взглядом стадо коров и такого же вялого пастуха за ними.       С этим нужно что-то делать, пока собственный мозг не сыграл с ним злую шутку. Юнги тянется к сумке на подоконнике и впервые за все дни, проведенные здесь, достает ноутбук. Яркий голубой свет от экрана с непривычки бьет по глазам. Рабочая почта оказывается забита сообщениями и десятками уведомлений. Когда-то Юнги жил этим и мог сутками пропадать в студии, сводя музыку и цепляясь за каждую мелочь в треке. Но сейчас только раздражается от одного вида переполненной почты, и тут же сворачивает её, так и не открыв ни одного письма.       Плевать на ранний час — альфа запускает зум и тыкает на вызов. Через несколько секунд на экране появляется всклокоченная голова терапевта. Тот хмурится, натягивает очки, и по отпечатку подушки на щеке ясно, что тот сладко спал, пока одному идиоту не взбрело в голову созвониться.       — Не спится? — ворчит Намджун, пытаясь пригладить волосы рукой. Юнги тихо хмыкает и откидывается на спинку стула.       — Скорее наоборот. Спится в последнее время даже слишком хорошо.       Терапевт зевает, и недоумением смотрит на него.       — Это же хорошо.       — Не уверен, — Юнги невесело усмехается и устало проводит ладонью по подбородку. Он ненадолго замолкает, подбирая слова и глядя на медленно остывающий чай. От собственной беспомощности внутри снова нарастает знакомое раздражение.       — Со мной происходит что-то странное, — наконец тихо говорит он. — И дело уже не только в провалах памяти.       Психолог не торопит, только поправляет очки на переносице и смотрит внимательно. Юнги слышит его спокойное дыхание и уже немного жалеет о своем импульсивном звонке.       — Я реагирую на некоторые вещи раньше, чем успеваю их осознать. Мой организм узнаёт их быстрее меня самого. И это… — он хмурится, пытаясь объяснить точнее. — Чёрт… Это не похоже на обычное дежавю.       Юнги задумчиво грызёт ноготь на большом пальце, но добавить пока нечего.       — После травм памяти такое возможно, — наконец спокойно отвечает врач. — Особенно если речь идёт о сильной эмоциональной привязанности или длительных ассоциативных связях. Память — это ведь не только конкретные события. Очень многое хранится на уровне телесных реакций, сенсорного восприятия и даже эмоциональных триггеров.       Юнги раздражённо усмехается.       — То есть мой мозг решил оставить мне только симптомы?       — Не симптомы, — мягко поправляет Намджун. — Остаточные связи. Твое сознание пока не может восстановить полную картину, но нервная система продолжает реагировать на знакомые стимулы так, как реагировала раньше.       Юнги опускает взгляд в чашку с чаем.       — Это мешает жить.       — Каким образом?       Он настолько долго молчит, ковыряя скатерть пальцем, что альфа по ту сторону уже, кажется, собирается повторить вопрос.       Обычно разговоры с Намджуном помогают навести порядок в том мыслительном хаосе, что образовался у Юнги после аварии и смерти родителей, но почему-то сейчас ему не хочется говорить об омеге. Он и сам до конца не уверен, что это всё его воспоминания, и что такая реакция не вызвана просто тем, что парень ему попросту понравился с первого взгляда. Однако, поведение омеги в последнюю встречу толкает на мысль, что они всё-таки были знакомы. Его реакция на банальный вопрос явно была болезненной. И это щемящее чувство в груди, поселившееся у Юнги с момента его приезда сюда… Только больше укрепляет эту уверенность в нем.       — Я недавно встретил омегу, — тихо признаётся Юнги. — И рядом с ним у меня ощущение, будто я его однажды потерял, хотя я даже не помню, кем он был для меня.       — Но твоё тело реагирует?       — Слишком сильно. Как так могло получиться, что я помню дом, места, где проводил своё детство и юность, но совершенно ничего не помню про него?       Юнги нервно проводит пальцами по виску.       — И меня это беспокоит, ведь я не понимаю, это реальные воспоминания или я просто начинаю цепляться за первого человека, который вызывает хоть какие-то эмоции.       — Твоё состояние сейчас делает тебя очень чувствительным к эмоциональным якорям, — мягко отвечает Намджун, печально улыбаясь. — Особенно к тем, что связаны с ощущением безопасности, близости или утраты. Но это не означает, что твои реакции ложные.       Юнги устало прикрывает глаза.       — Тогда почему я ничего не помню?       — Наша психика не всегда возвращает травматичные воспоминания напрямую. Иногда память восстанавливается фрагментами через ощущения, повторяющиеся образы, телесный отклик. Возможно… — врач задумчиво хмурится, — между вами произошло то, что причинило тебе много боли. И тогда все это — защитная реакция, но не поломка.       Юнги тяжело выдыхает через нос. Судя по сну — это он был тем, кто оставлял болезненные рубцы в сердце омеги. И ведь даже не помнит, как зовут этого нежного мальчика.       — Защищает так хорошо, что я скоро с ума сойду…       — Нет, — спокойно возражает альфа. — Не сойдешь. Ты постепенно сталкиваешься с тем, что долгое время было вытеснено или недоступно после травмы. И судя по тому, что ты описываешь, процесс восстановления памяти начался весьма активно.       — И что мне теперь делать? — тихо спрашивает Юнги спустя какое-то время.       — Не пытаться насильно вспомнить всё сразу. Не давить на себя. И не убегать от реакций, которые появляются рядом с этим человеком. Просто наблюдай за ними, запоминай. Память нельзя вытянуть силой, Юнги. Но зато иногда её можно осторожно провести обратно через то, что когда-то было по-настоящему важным.       Юнги долго смотрит на клавиши ноутбука, слушая шелест листьев за окном. А потом коротко благодарит за разговор и сбрасывает вызов.

***

      Юнги долго возится со старым радиоприёмником, который случайно находит на верхней полке шкафа под грудой каких-то пожелтевших журналов и старых проводов. Пальцы тут же покрываются тонким слоем пыли, а сам альфа тихо хмыкает, сдувая её с потёртого корпуса. Пластик местами выцвел от времени, кнопки западают, а антенна очень кривая и держится на честном слове. Альфа вертит приемник в руках и выбрасывать его почему-то не хочется.       — Интересно, заработает? — бормочет он, поддавшись позабытому азарту.       Приносит из кухни новые батарейки, несколько секунд упрямо пытается вставить их правильно, тихо ругаясь себе под нос, а потом аппарат наконец оживает. Сначала недовольно шипит, трещит помехами, а после сквозь этот шум постепенно пробивается музыка. Что-то внутри неприятно дёргается от этого звука, но уже привычно не оформляется во нечто конкретное. Только лёгкая тоска под рёбрами и странное ощущение потери.       Юнги ставит приёмник на подоконник и открывает окно настежь. В комнату тут же забирается тёплый ветер, мягко колышет светлые занавески и приносит с улицы запах далёкого дыма. Музыка из старого радио тихо смешивается с деревенскими звуками и в комнате сразу становится легче дышать.       Боже, это ведь буквально каждое утро выходного дня, когда мама не работала. Начинала день с музыки — и вместе с ней просыпался Юнги. Только чаще с недовольным ворчанием: молодому альфе, вернувшемуся под утро после ночи у местного озера, хотелось нормально отоспаться, а не танцевать с мамой у плиты, переворачивая панкейки.       Юнги тепло улыбается воспоминаниям, прибавляя музыку, и медленно оглядывается по сторонам. Его старая спальня всё ещё выглядит так, словно время здесь остановилось много лет назад. Книжные полки, письменный стол у окна, старый шкаф с чуть перекошенной дверцей, выцветшие плакаты на стенах. Здесь до сих пор живёт тот Юнги, которого он сам почти не помнит. Наверное, именно поэтому сегодня ему вдруг отчаянно хочется навести порядок не только в доме, но и в собственной голове.       Альфа тяжело выдыхает и подходит к шкафу.       Дверца открывается с тихим скрипом, сразу выпуская наружу запах старого дерева и пыли. Юнги хмурится, машинально проводя ладонью по полкам, перебирая старые коробки и вещи. В глубине шкафа обнаруживается большая потрёпанная картонка, доверху набитая фотографиями.       — Оу, я и забыл про них совсем…       Юнги медленно опускается прямо на пол, прислоняясь спиной к кровати, и ставит коробку рядом с собой. Солнечный свет мягко ложится на деревянный пол и альфа двигается ближе к этому теплу. Кончики пальцев едва заметно подрагивают от странного предвкушения, пока он берёт первую фотографию, ведь именно здесь наконец могут оказаться ответы, за которыми он приехал сюда. Юнги невольно фыркает себе под нос, разглядывая на снимке себя лет двенадцати. Весь перемазанный грязью, стоит по колено в речке и держит в руках огромную рыбину, пока кто-то за кадром, судя по смазанности фотографии, смеётся так сильно, что не может нормально сфокусироваться.       Следующая фотография — дед на веранде с кружкой в руках. Ещё одна — яблони во дворе совсем маленькие и тонкие. Потом снова Юнги, только уже старше, с разбитой губой и совершенно довольной физиономией. Так странно видеть самого себя таким живым и настоящим. Юнги перебирает снимки медленно и осторожно, иногда задерживаясь на каком-нибудь дольше остальных. Где-то на заднем плане мелькают знакомые улицы, старый магазин, лес, велосипеды, какие-то соседи, чьих имён он уже не помнит.       А потом он натыкается на один запечатанный конверт, лежащий на самом дне коробки. Юнги хмурится и вскрывает его, уже привычно выдержав лёгкий укол прямо в сердце. Смотрит на первый снимок совершенно неподвижно, а после тихо смеётся себе под нос. На фотографии он сидит на деревянной тарзанке, крепко держась за канат, а сверху на нём — светловолосый мальчишка, весь перепачканный землёй и с торчащими в разные стороны прядками. У него колени грязные, на щеке размазан тёмный след, а сам он смеётся так широко и счастливо, что у Юнги опять внутри всё болезненно сжимается.       Те самые прекрасные голубые глаза. Здесь невозможно ошибиться.       — Ну и видок у тебя… — хрипло усмехается Юнги, проводя большим пальцем по чужому лицу на снимке. — Но даже так самый красивый…       Воспоминание того дня исчезает почти сразу, но на этот раз не оставляет после себя боли. Он медленно переворачивает фотографию.       «Я и мой будущий муж Чимини».       Почерк неровный, немного детский. Юнги долго смотрит на эти слова, а потом тихо и неверяще выдыхает:       — Значит тебя зовут Чимини… Чимин…       Он снова опускает взгляд на фотографию и мягко улыбается.       — И я был в тебя влюблён, да?.. Неудивительно, ведь ты так прекрасен, — шепчет альфа себе под нос. — А был ли ты в меня влюблен, Чимини?       В груди становится одновременно легко и невыносимо больно. Юнги продолжает перебирать фотографии осторожнее, словно боится пропустить среди них что-то важное. И почти на каждой так или иначе оказывается Чимин.       Омега спит прямо на веранде с книгой на лице.       Сидит на заборе и показывает Юнги язык.       Держит в ладонях котёнка.       На одном снимке Юнги сам обнимает его со спины, уткнувшись носом в светлую макушку, и у обоих такие счастливые лица, что обычно тихий альфа внутри начинает подвывать. Тело действительно помнит больше. Теперь Юнги это понимает слишком хорошо.       Он долго сидит на полу среди разбросанных фотографий, пока вечерний свет медленно золотит комнату. А потом снова берёт первый снимок с тарзанкой и аккуратно сгибает его пополам, оставляя только их лица. Бережно убирает фотографию в бумажник и какое-то время просто сжимает его в руках.       Всё это не было снами. Никогда не было. Юнги действительно начинает вспоминать многое, только вот это совсем не радует. Наоборот, с каждым новым воспоминанием на сердце становится только тяжелее. Он уехал, оставил здесь человека, которого любил так сильно, что даже годы, расстояние и искалеченная память не смогли вытравить это чувство до конца. Иначе как объяснить всё это? Сны, это мучительное чувство узнавания, это тепло, которое разливается по телу каждый раз, когда рядом оказывается Чимин.       Насколько сильно тогда вскружили ему голову собственные амбиции? Насколько сильно он был уверен, что поступает правильно?       Юнги не знает, зато теперь всё отчётливее понимает, какой он идиот. И всю боль, которую испытал, сам альфа заслужил сполна. Все эти бессонные ночи, вспышки отчаяния и болезненные возвращения памяти. Но точно не Чимин. Его ласковый и до сих пор нежно любимый мальчик точно не заслужил слёз от одного только вопроса.       Он тяжело выдыхает, а затем медленно поднимается на ноги. Выходит во двор уже под вечер, по пути привычно щелкая выключателем. Лампочки под крышей веранды лениво покачиваются от ветра и загораются мягким жёлтым светом, а воздух пахнет летом и приближающейся ночью. Подгоняемый странным ощущением, альфа торопливо семенит к сараю. Дверь тяжело скрипит, когда он тянет её на себя, вдыхая сразу же запах пыли и вглядываясь в полумрак. Лучи заходящего солнца пробиваются сквозь щели в стенах тонкими золотыми полосами, и Юнги медленно оглядывается, замечая старые инструменты, какие-то коробки, доски. А потом взгляд цепляется за брошенный в углу тёмный брезент. Сердце начинает биться сильнее, когда он подходит ближе и резко дёргает ткань на себя. И когда пыль оседает, можно разглядеть старый гамак. Выцветший, местами потёртый, но всё ещё целый. И в это же мгновение в голове вспыхивает чужой звонкий смех. Солнечный свет сквозь листья. Тонкие руки на его шее. Голубые глаза совсем близко. А потом ощущение чужих губ у виска. Такое живое, что у альфы подкашиваются ноги.       Он медленно опускается рядом с гамаком прямо на пыльный пол сарая и закрывает глаза ладонью, тяжело дыша.       — Чимин~а… — срывается с губ почти беспомощно.