Против солнца

— Проводишь меня в пустыню? Сайно поднимает голову от отчётов. Крона Великого древа отбрасывает на них спасительную прохладную тень, город внизу сонно зевает в послеобеденной дрёме, и этот день, заслуженный выходной среди лавины тяжёлой работы, абсолютно не располагает к упоминанию пустыни. Но Тигнари всё равно упоминает. И для верности щекочет Сайно хвостом по подбородку — убедиться, что никто здесь не думает, будто он сошёл с ума. Сайно всё равно думает. — Ты не перегрелся на солнце? — Я не видел солнца последние часов… сколько мы здесь сидим? — Тигнари задирает нос к кроне дерева, потягивается устало. Ветка под его скрещёнными ногами вся завалена книгами, сломанными перьями для письма и блокнотами с формулами. — Со мной всё нормально, мне просто нужно в пустыню. Сайно кивает. «Мне нужно в пустыню» — определённо, нормальная фраза для валука шуна, падающего в пустыне в обмороки. Но Тигнари в спину дышит защита дипломной работы, в этот период любой студент — Сайно по себе знает — может выдать и не такое. От «где бы раздобыть живого хиличурла» до «генерал махаматра, подпишите разрешение на вскрытие саркофага аль-Ахмара, у меня диплом про разложение божественных останков». Сайно наблюдает за этой драмой весь последний год, потому что Тигнари — тот ответственный студент, который думает о теме дипломной работы ещё до того, как вообще поступит в Академию. И, к сожалению, тот ответственный студент, который будет не спать сутками, шастать по всему Сумеру и караулить наставника на ночном горшке, лишь бы убедиться, что в его научном магнум опусе нет ни единой корявой строчки. Дипломы потом становятся междаршанным достоянием, а студенты после защиты дружной вереницей отправляются в Бимарстан с хроническим истощением. Такой судьбы для Тигнари откровенно не хочется; в основном потому что половина Бимарстана — его старые знакомые, и он вместо лечения начнёт поноси́ть их на чём свет стоит. Лучшая тактика с Тигнари, у которого на уме сплошь заумные формулировки и одержимость собственным идеалом, — соглашаться на словах, а потом незаметно подсовывать чай с зайтуном, чтобы хоть на мгновение выдохнул. Поэтому Сайно кивает снова: — Хорошо, тебе нужно в пустыню. Прямо сейчас? — Что? Нет, — Тигнари морщит нос, один из блокнотов, задетый хвостом, едва не планирует с дерева вниз. Сайно ловит его привычным движением, за сегодня уже в… четвёртый, если не в шестой раз. — Если у тебя есть свободное время на следующей неделе… мне нужны полевые испытания. Проверить эффективность образцов в агрессивной среде. А. Ну, конечно. Сайно должно польстить, что из всех доступных вариантов Тигнари выбирает тот, который сидит прямо перед ним. Чтобы попасть в пустыню, много ума не надо: шагай себе до стены Самиэль, патрульные из Бригады тридцати пропустят любого студента, который даст расписку из Академии. Сопровождение генерала махаматры делает многовато чести: в пустыню он ходит, либо гонясь за сбежавшими учёными, либо провожая сбежавших учёных. Для Тигнари, может, и приятная, но крайне сомнительная компания. Сайно с интересом окидывает взглядом завалы из его записей: — Уже есть образцы? — Тигнари устало кивает. — Дашь взглянуть? — Не дам. Ты раскритикуешь мои методы в ноль. Наружу рвётся обречённый выдох. Ещё один минус общаться с Тигнари в период, когда тот полностью захвачен научной работой: выбрав себе тему, для которой пришлось полгода совмещать лекции родной Амурты с практическим курсом Спантамада по работе с зельями, он теперь считает Сайно едва ли не злейшим врагом. Тем самым гением, который в какой-то нужной ему теме знает больше самого Тигнари и таким образом портит ему самооценку — просто тем, что дышит рядом с его попытками, наверное. Тигнари очень болезненно, до оскаленных зубов реагирует на вещи, которых не знает. Если они не рискуют попасть в его сферу интересов, Тигнари будет маскировать это за вежливыми улыбками и любопытством, но сейчас, когда ему кровь из глаз нужны материалы Спантамада… Сайно пытался помочь. Много раз. Вопросами, одолженными конспектами, шантажом, один раз — глупой и бессмысленной ссорой. Тигнари отвергал всё, потому что «я должен сам, это мой диплом, а если ты не понимаешь, то иди доучивайся». В результате Сайно научился только тому, что Тигнари сейчас лучше оставить в покое. Он нервничает, недосыпает, вылизывает диплом до идеала, считая это моральным долгом для нелюбимой Академии, и кто такой Сайно, чтобы ему в этих вещах указывать. Уж точно не наставник Нафис — потому что, видимо, дороже Нафиса сейчас для Тигнари никого нет. Пока ему не понадобилось в пустыню. — Хорошо, — Сайно пожимает плечами, лезет в карман за яблоком, протягивает Тигнари. Тот мотает головой. — Но если хочешь, чтобы я тебя проводил, то я всё равно увижу всё сам. — Отвернёшься, — бормочет Тигнари с прижатыми ушами. — Или хотя бы не полезешь с комментариями. Сайно усмехается. Сам же Тигнари сколько раз говорил, что среди его талантов многословности не водится. — И куда тебе надо? В Аару? — Подошло бы, если бы я писал интрадаршанную, — Тигнари фыркает так, будто Сайно предложил ему вместо дорогого отпуска в Мондштадте прогуляться по Большому базару. — Мне нужно подальше, где больше солнца и жёстче климат. Аару — это как будто… я постарался, но недостаточно. Понимаешь? О, Сайно понимает. Остаётся только радоваться, что его собственный дипломный период прошёл куда спокойнее: Сайрус с первой же попытки одобрил его тему и отправил в путь с наставническим благословением. А потом, занятый какими-то своими делами, только за день до защиты поинтересовался, как у Сайно успехи. Итоговый результат всё равно был высшей оценкой, но Тигнари никогда не было достаточно строчки в табеле, чтобы почувствовать, что он всё сделал как надо. Поэтому Сайно остаётся только тихо подчиниться. Он ведь изучил досье на Тигнари вдоль и поперёк, провёл с ним достаточно времени, прикипел и умом, и душой, и телом — куда от него деваться. — Возьму отгул на три дня, — решает Сайно наконец. Тигнари светлеет лицом. — Провожу тебя до каньона на границе земель Верхнего Сетеха, подойдёт? Тигнари делает то, на что студенту во время мучений с дипломом никогда не хватает сил. Тихо смеётся: — Сайно, мои визиты в пустыню по пальцам можно пересчитать. Тебе лучше знать, твоей экспертизе я верю. И от его смеха от сердца откалывается самый тяжёлый кусок. Сайно переводит дух, вгрызается в яблоко, от которого Тигнари заворотил нос. В конце концов, если может смеяться, значит, смерть от переутомления ему в ближайшее время не грозит. А вот смерть от обезвоживания — вполне.

//

Наверное, вдвоём они являют собой самую странную пару, какую доводилось видеть патрульным из Бригады тридцати. В походной сумке Сайно — запас еды и воды на целый месяц, в походной сумке Тигнари — ворох записных книжек и перекатывающихся бутылочек с неизвестным содержимым. Круги под глазами от череды бессонных ночей грозят превратить его кожу в сплошное тёмное пятно, и Сайно, когда они покидают Караван-рибат на закате дня, становится почти больно на него смотреть. — Ты уверен, что будешь в порядке? — в сотый, если не тысячный раз интересуется он. В сотый, если не тысячный раз Тигнари отмахивается: — Не уверен. Но тревогу забьёшь, только когда я грохнусь в обморок. «В твоём состоянии это может случиться в любой момент, и пустыня тут будет вовсе не при делах», — думает было указать Сайно. Но — и это, возможно, его роковая ошибка — снова выбирает смолчать. Почему-то у них так повелось. Оголтелая забота, вплоть до тревоги о лишнем чихе — это всегда к Тигнари, который не хочет в Бимарстан, но решает, что трястись над каждой раной Сайно всё равно что дело чести. Молчаливое принятие и смирение с его пышущим солнечным характером — это всегда к Сайно. Тигнари не нужна забота, и помощь тоже не нужна, потому что он справится сам, он не любит казаться слабым, он пробивает потолки надуманной гордостью, просто хорошо прячет её за дружелюбием и улыбками. С годами, думается Сайно, эта академическая конкурентность успокоится и повзрослеет — к тому же, если верить самому Тигнари, он не думает оставаться в Академии, — а пока у них есть что есть. Тигнари, который совершенно точно не слабый и не гордый, слабо и гордо бредёт по остывающим пескам с полной сумкой стекла и учёного энтузиазма. И Сайно, который взял отгул, что с его работой сейчас непозволительная роскошь, только ради того, чтобы… побыть с ним подольше. И не признаешься ведь. Тигнари сейчас не до этого. — Ты сам взял себе тему, ради которой нужно сунуться в пустыню? — зовёт Сайно на второй час сосредоточенного молчания. Ну, хоть взгляни на меня, у нас не так много времени вместе. — Или выбирал из того, что предложили? Он оборачивается на Тигнари, который в одолженном у Сайно же балахоне поднимает пыль со всех песков в округе. Уши локаторами вертятся по сторонам, взгляд внимательный и цепкий, только что не горящий энтузиазмом: Тигнари редко выбирается дальше Пардис Дхяй, конечно, ему интересно посмотреть. И отвечает он на удивление миролюбиво: — По половине от обоих вариантов. Наставник Нафис с самого начала предупредил, что интердаршанная тема будет сложнее, но комиссия такие любит, а я… — он тяжело вздыхает, утирает пот с безнадёжно мокрого лба. Даже несмотря на то, что солнце заходит и пустыня погружается в холодные сумерки, с таким грузом на плечах ему убийственно жарко. — Ты и сам видишь. Практический интерес. Сайно упирает копьё в землю. Протягивает Тигнари руку: — Давай мне что-нибудь, я понесу. И выпей воды, иначе нести придётся не сумку, а тебя вместе с ней. Несколько долгих секунд во взгляде Тигнари борются гордость пополам с усталостью. Но, наверное, последняя в затяжной битве перегрызает горло чувству собственного достоинства, потому что Тигнари протягивает ему одну из сумок и напутствует тоном родителя, отрывающего от сердца родного ребёнка: — Не повреди там ничего, от этого зависит моя жизнь. Сайно хмыкает, но сумку принимает: его-то, привыкшего к песку под ногами, лишняя ноша не сложит. А Тигнари вдруг, вздохнувший с облегчением, бормочет тихо: — Прости. — За что? — Ну… за всё это, — Тигнари неоднозначно поводит рукой. Во «всё это» попадают невыразительный пейзаж тёмных дюн вокруг, небо с первыми звёздами, удивлённый Сайно, их следы на песке, сам Тигнари. — За то, что напросился, вынудил тебя взять отгул, сам еле ногами перебираю, ещё и кидаюсь на всё подряд… я же не всегда такой. Просто устал. Сайно улыбается ему. Тянет руку снова, но на этот раз — чтобы ухватить Тигнари за руку и поднести её к лицу. Стылая сухая кожа на ладони на вкус чувствуется как листья лотосов в воде, и Сайно, прикрыв глаза, на мгновение растворяется в ощущении костяшек, скользящих по губам. Точка пульса на запястье под большим пальцем пропускает удар, Тигнари замирает. И тогда Сайно ласково говорит ему: — Я знаю, Нари, — он сжимает хватку крепче, опускает руку, тянет Тигнари за собой. — Половина моей работы заключается в том, чтобы следить за студентами, которые с излишним фанатизмом закапываются в свои дипломы. То, что происходит с тобой, ещё укладывается в рамки приличия, поверь мне. — Да, но… — Тигнари спотыкается в песке, ускоряет шаг, — это работа. Тем студентам не нужно стараться, чтобы тебе нравиться. — Ты, значит, стараешься? Тигнари закатывает глаза, и раздражение, которое он в себе давил, мгновенно возвращается на лицо яркой вспышкой. А может, это смущение — Сайно не разобрать. — Ты, пока за мной присматривал по указке Академии, видел только ту мою сторону, которая милая, дружелюбная и всё такое. А сейчас я злой, уставший и уже ненавижу тебя за то, что ты потащил меня в пустыню. И, заметь, я потрясающе игнорирую ту часть, в которой сам тебя об этом попросил. Сайно тихо смеётся. В глазах Тигнари, приклеенных к его лицу злобой пополам с непонятной робостью, так и читается это недоверчивое: «Неужели я, простой студент из Амурты, злой, уставший и далее по тексту, нужен генералу махаматре? Немыслимо». Сайно не знает, как ещё ему донести, что нужен. Как раз потому что наедине с генералом махаматрой ни один простой студент не позволит себе быть злым, уставшим и далее по тексту: все они его боятся, все шепчутся за спиной, все и мысли допустить не могут, будто у сурового матры с пустынным говором могут быть друзья. А Тигнари однажды допустил. И где они теперь. — Давай устроим привал, — говорит Сайно вместо внятного ответа, — ты отдохнёшь и не будешь хотя бы уставшим. — Не то чтобы исчезнет всё остальное, — ворчит Тигнари недовольно. Но, что ж, понимание проблемы — первый шаг на пути к её решению. Сайно пока достанет и этого.

//

В его понимании отгулы следует брать, если личные дела куда критичнее работы — или если тело настолько требует отдыха, что выход на службу равносилен смерти. Второго за Сайно не водится, а первое… на посту генерала махаматры поначалу он тратил слишком много времени и сил, чтобы приучить матр функционировать без собственной грозной тени, нависшей над их рабочими столами. Ему думается, что Тигнари, с которым они и так видятся в выходной через месяц, — хорошее оправдание, чтобы проверить, как матры справятся без него. А заодно урвать себе передышку от нескончаемой череды отчётов, погонь и головной боли, чтобы полелеять боль совершенно иного рода. К тому времени как они добираются до обещанного каньона у земель Верхнего Сетеха, Тигнари не становится лучше. Но хотя бы в обмороки он не падает, воду пьёт исправно и чувствует себя куда приличнее, чем Сайно ожидал от… кого-то такого, как он. Валука шуна буквально рождены для жизни в пустыне, но Тигнари с его тёмным мехом выписали приглашение на выход по факту рождения, и в своей глубинной сути он мало чем отличается от изнеженных тропических учёных, которые думают, будто жара в Пардис Дхяй и жара в раскалённых песках — одно и то же. Тигнари разве что упрямее, злее и через раз готов пользоваться тем, что генерал махаматра к нему неровно дышит. Он идёт на этих самых упрямстве и злости, буквально кусает себя за губы и бьёт по рукам, только чтобы Сайно не видел эту его худшую версию в апофеозе оголённых нервов. Но Сайно всё равно видит: и досадливый излом бровей, и напряжение в каждом шаге, и первую сухость на губах, и пот за шиворотом плаща. Тигнари притворяется, будто всё в порядке, но на деле отворот лица так и горит желанием бросить Сайно, свой диплом и научную карьеру и малодушно сбежать обратно в тропики. Может, Сайно и вызубрил его досье до последней буквы, но до сих пор не знает, что делать с таким Тигнари. Предложения о помощи пресекаются чуть ли не хищным клацаньем зубов, а Сайно всё-таки рассчитывал на иллюзию отдыха, а не на чувство, будто суёшь голову в клетку к тигру. Когда он показывает Тигнари место, подходящее для окончательной остановки — укромную расщелину в складках каньона, хорошо защищённую тенью и скалами, — тот благодарит торопливым бормотанием и падает прямо на камни. И жалуется в воздух: — Надо было брать тропические яды. Там и близко не стоял бы пустынный климат, а исследований непаханое поле… — Зачем тогда взял зелья от солнца? Сайно усаживается рядом, выуживает из сумки мех с водой. Когда Тигнари напивается, а испарина со лба отступает на короткое время, он утихомиривает раздражение, позволяет себе выдохнуть и начинает разговаривать… Сайно не сказал бы, что как раньше — улыбаясь беспрестанно и окутывая нежным тропическим ветерком. Но хотя бы нормально. Тигнари промакивает губы. Молчит, постукивая пыльным хвостом по полу расщелины. — Говорил же, чтобы самому выживать. Вдруг придётся рвануть в пустыню снова, а я и шагу ступить не могу без того, чтобы не свалиться? Не знаю, какие требования были у вас в Спантамаде, а в Амурте… — он возвращает мех, жмурится устало, — должна быть практическая польза. Чтобы не просто исследовать что захочется, а потом это ещё и применять. Вот, начну с себя. Сайно косит взгляд на сумку с образцами. Шесть баночек с экспериментальными зельями, которые Тигнари, очевидно, собирается выпустить в бой против жестокого пустынного солнца, и бессчётное множество ингредиентов, которые Тигнари, очевидно, собирается смешивать прямо на ходу. Его работа проходит где-то на стыке интересов Амурты, которая препарирует до пылинки каждый зелёный лист, и Спантамада, который мешает настойки и микстуры из всего, что подвернётся под руку. Наверное, если бы Сайно позволили хоть нос в эти склянки засунуть, он чувствовал бы что-то похожее на гордость. Сам в исследованиях Амурты ничего не смыслит, а Тигнари в его курсе как-то разобрался. И правда выдающийся учёный. — Интересно, зачем тебе понадобится рвануть в пустыню, — говорит Сайно задумчиво. Но Тигнари лишь глаза отводит: — Да мало ли что. У нас остались лепёшки с грибами? Умираю с голоду. «Переводишь тему», — хочет сказать Сайно. И — снова не говорит. Сейчас у Тигнари есть время выдохнуть и освежить голову от беспрестанных размышлений; Сайно был бы последним чудовищем на свете, если бы отобрал у него эту возможность своими подозрениями. После привала Тигнари покидает расщелину, чтобы осознанно сунуться под палящее солнце. Сайно не спрашивает, почему на этот раз эксперимент требует его личного присутствия: раньше Тигнари мастерил ловушки со смесью токсинов и совал их Сайно прямо в карманы, чтобы проверил за него, но тут и дураку понятно, что защита от солнца не поможет тому, кто и так сутками гуляет под ним без последствий. В этом отношении Сайно почти бесполезен. Пока Тигнари коротает время снаружи в компании блокнотов, склянок и сосредоточенного взгляда, Сайно наблюдает за ним из тени. Сложно объяснить, почему из всех личных дел с его стола своими строчками, как крюком по внутренностям, цепляет именно это. Тигнари — портрет совершенного учёного, трудолюбивого, прилежного, общительного, пусть и с собственными сварливыми взглядами на методы Академии. Генералу махаматре водить дружбу с таким всё равно что испытывать себя на прочность и танцевать по опасной грани между закрытыми глазами и арестом. И тем не менее Тигнари вливается в этот танец идеальным партнёром, подхватывает за талию, утягивает в новое движение под беззвучную музыку, ещё и смеётся вежливому недоумению на лице Сайно. Сейчас видеть его с другой стороны, той самой, которая огрызается на каждый неправильный вздох… такой страницы в его личном деле не водилось, но Сайно кажется, что в этом есть своё очарование. Не получится быть идеальным партнёром в танце, если ты не оступаешься, и нельзя жить в чужом сердце только своей хорошей и правильной частью. Либо доверяешься целиком, либо всё, что тянется между вами, обрывается с первым… — Уже вернулся? Тигнари врывается в тень ураганом из бумаг и чернильных пятен на щеках. Сайно оглядывает его: красное, обожжённое лицо, голые руки, прерывистое дыхание. Всё ещё плохо, но до критической отметки далеко. — Только пришло в голову, — Тигнари суёт нос в одну из сумок, на свет появляется коллекция баночек, достойная кабинета мудреца Спантамада. — Половина тестовых образцов на водной основе. Это полностью бесполезно, солнце печёт как проклятое, вода испарится без эффекта… нужно масло. Он гремит склянками, машет хвостом со скоростью ветряной вертушки и, кажется, говорит больше с воображаемыми страницами диплома, чем с Сайно. Тихим вздохом Сайно усмиряет собственную голову, заталкивает непрошеные советы в глотку и следом отправляет туда же лёгкое разочарование. Если бы Тигнари вздумал спросить, он бы сказал о масле первым же делом. Но Тигнари не спрашивает, и вопрос, кто из них больший дурак, так и остаётся подвешенным в тени каньона. Кажется, всё-таки Сайно. У Тигнари здесь хотя бы есть чёткая цель, а он пришёл обеспокоенным конвоем просто для красоты. До конца дня их укрытие ещё не раз превращается в полевую лабораторию. Склянки разлетаются по камням, толчёная мята просыпается в каждую щель, ладони Тигнари пачкаются в пыльце и соке. Он мешает всё новые и новые образцы, сосредоточенно убирая мокрые волосы с лица, и на двадцатом по счёту Сайно не выдерживает. — Ты точно уверен, что моя помощь не нужна? — Тигнари оборачивается, сверкая взглядом; Сайно поднимает руки ладонями вверх. — Я не собираюсь лезть в твои записи. Просто скажи, что смешивать. — Уже ничего, — Тигнари утомлённо перекатывается с коленей на пятки, выдыхает, кивая головой наружу. — Видишь? Солнце садится. А я пока забраковал только семь ингредиентов из списка. — Боюсь спросить, сколько их всего, — бормочет Сайно. Уши у Тигнари дёргаются. — Восемнадцать, — он жмурится, массируя пальцами переносицу, и медленно, на негнущихся ногах переползает к Сайно на спальник. И затормаживает, будто только сейчас до него доходит, что здесь ещё кто-то есть. — Ты… не против, если я… Сайно подтягивается кверху. Не нужны годы тренировок, чтобы видеть, как у Тигнари от долгой ходьбы и работы в три погибели задубела каждая мышца в перегретом теле. — Иди сюда, — просит он, хлопая себя по бедру. У Тигнари неприлично вытягивается лицо. — Ну, что? Тебе нужно отдохнуть. — Не заслужил, — мотает головой Тигнари. — Потому что работа идёт не так быстро, как тебе бы хотелось, или потому что я слишком добрый для твоего тяжёлого характера? — глаза у Тигнари загораются первым стыдом, Сайно стоически вздыхает. О Архонты, на что он подписался, когда отложил его дело в стопку для личной проверки. — Ты не допишешь диплом, если действительно упадёшь в обморок. Давай уже. Тигнари для проформы мнётся ещё одну долгую секунду. Затем напряжение в спине растворяется выдохом, угроза недописанным дипломом действует, и он, подчиняясь давлению ладоней Сайно по своим плечам, разворачивается к нему затылком. — Я украл у тебя три дня отгула, чтобы тащиться по пустыне и беспросветно ругаться, — шепчет он в закатную рыжину расщелины. — Знал бы ты, как мне сейчас стыдно. Сайно отбрасывает выбившиеся пряди волос вперёд, открывая шею и взмокшую спину. Если Тигнари действительно хочет чаще выбираться в пустыню, от его смолистого чёрного цвета быстро ничего не останется. — Я рассказывал тебе, как писал собственный диплом? — спрашивает Сайно, пробуя руками мышцы на его плечах. Каменные, как стены Академии. — Вывел нужную формулу после двух дней без сна, а потом пошёл в кабинет к мудрецу, бросил деньги на стол и затребовал вина. Был полностью уверен, что я в таверне у Ламбада. — Рассказывал, — голос у Тигнари слабо улыбается. — И что потом он был единственным, кто на защите пытался скосить у тебя пару баллов. — Вот. А это, между прочим, мой позорный секрет. Не способствует репутации страшного генерала махаматры. — У меня пока и нет репутации, чтобы чему-то там спосо… Тигнари прерывается на длинный, почти неприличный стон: Сайно с нажимом проходится пальцами по изгибу его плеч и давит на пучки трапеций. В груди вспыхивает слабый огонёк, но с Тигнари, который для разнообразия позволяет что-то для себя сделать, это легко игнорировать. И шутки про «будет лучше, если разденешься», тоже легко проглотить. — Я имею в виду, — говорит Сайно наконец, растирая ладонями безвольно повисшую шею Тигнари, — что на свой счёт тебе переживать не стоит. Нафис, когда заглядывает в гости к моему старику, только и может говорить, что о тебе и твоих блестящих мозгах. А мои три дня отгула… кажется, сегодня беглецов я по пустыне не ловил. Пока идёт неплохо. Тигнари долго не отвечает. С руками на его спине, чувствуя дрожь по телу даже сквозь одежду, Сайно может вплоть до мгновения сказать, когда в отвороте его головы кусаются губы, глуша новые стоны. Тигнари так легко распылять свою сердитую заботу на каждого ближнего и так сложно принимать её в ответ, что у любого бы голова взорвалась в попытке решить этот парадокс. Сайно решать не пытается. Он умеет допрашивать, давить и драться, и пусть драться с Тигнари кажется ужасной идеей, прогнуть его иногда получается — тем ценнее моменты, в которые Сайно это позволяют. Даже если сейчас Тигнари просто слишком вымотан, чтобы спорить. — Всё равно, — упрямо толкает он на остатках сил. Сайно растирает кулаком кожу под выпирающим шейным позвонком, плечи Тигнари крупно вздрагивают удовольствием. — Мы могли бы сейчас прогуляться по городу, сходить к Зубаиру, выбраться в какую-нибудь Мотийиму на пикник… а вместо этого ты торчишь со мной здесь и смотришь, как мне сносит крышу. — Если действительно снесёт, я первый замечу, — утешает Сайно походя. — Работа у меня такая. Тигнари пробивает слабым смешком. Шея понемногу расслабляется, голова клонится, и Сайно скользит ладонями ниже, на лопатки и основания трапеций. Как-то Тигнари сказал, что к нему «тяжело было набиваться в друзья» — и Сайно не понимал, что это значит, пока ему не достался первый дрожащий поцелуй в кроне Великого древа. За устрашающими взглядами и весом титула махаматры Тигнари разглядел что-то, что до этого в Сайно видели только Сайрус и Лиза. Это было… непривычное ощущение. Странное по своей природе. Теперь Сайно знает, что это ощущение называлось доверием. Никто другой не повернулся бы к нему спиной — а Тигнари поворачивается. Никто другой не улыбался бы так в ответ на невесомое, сухое прикосновение губами к косточке на загривке — а Тигнари определённо улыбается. И его раздражение на диплом, на зелья, на пустыню и даже на Сайно постепенно спадает с плеч вместе с тем, как стирается физическое напряжение. Если он расслабится хотя бы на ту ночь, что им коротать в остывшей пустыне, будет уже неплохо. Пусть и не отгул мечты, но Сайно точно не потратит три этих дня впустую. — Уже знаешь, чем займёшься после выпуска? — зовёт он, растирая мышцы над самым хвостом. — Сайрус говорил, что ты разорвал на кусочки приглашение в наставники. — И ещё одно разорву, если снова спросят, — ворчит Тигнари неохотно. Он подтягивает к себе склянку с красноплодниками, которые, кажется, были забракованными ингредиентами, и отправляет в рот. — Сто раз им говорил, что не останусь в Академии, какую бы зарплату ни предлагали. Если честно… о, пожалуйста, ещё раз! Ладонь против воли вздрагивает. Сайно давит на поясницу снова, промаргиваясь от непрошеных искр в глазах, думая про себя: если сейчас он зайдёт слишком далеко, ему откусят один палец или все пять? — Легче? — спрашивает тихо. Горячие мурашки, кажется, пробивают их обоих, Тигнари судорожно кивает: — Намного. Я… спасибо, — выдох превращается в лёгкое постанывание, он сам подползает ближе, навстречу давлению пальцев. — Если честно, я подал прошение на стажировку в лесной дозор. Гандхарва далеко от города, там работают мои знакомые из Амурты, и им вечно не хватает свободных рук. Для меня не найдётся места лучше. — А Бимарстан? Помнится, туда тебя тоже зазывали. — Плохой из меня врач, если даже здоровым достаётся почём зря, — слабо улыбается Тигнари. Медлит мгновение. — Сайно, я… уже правда лучше. Ты можешь так не стараться. — Ты же не принимаешь мою помощь в другом виде. Значит, будет вот эта, — Сайно поднимается давлением ладоней от основания хвоста назад к шее. Благодарные выдохи теперь кажутся компрометирующими, и он уже сам не рад, что выбрал «вот эту». Слишком отвык от такого Тигнари. — Думаю, всё получится. Со стажировкой. Такого учёного, как ты, везде с руками оторвут, а в Гандхарве можно продолжить заниматься исследованиями. — Да, вот только… не станем ли мы реже видеться? Мышцы под пальцами снова напрягаются, Сайно прячет за поджатыми губами вздох. Ну, вот. Стоит Тигнари на мгновение перевести дух, как он тут же обрушивает на себя ещё один повод для волнения. Его голова — как миниатюрная Акаша, которая постоянно обрабатывает информацию, и Сайно готов спорить, что он даже во сне по-настоящему не отдыхает. Уж точно не сейчас, когда всё в его жизни покрыто налётом из тревог и беспокойств, как въедливой ржавчиной. — Гандхарва очень близко к городу, — говорит Сайно успокаивающе. — И лично мне нет разницы, как далеко ты заберёшься. Всё равно буду приходить. Ладони лёгким весом ложатся на плечи, он тянется вперёд, чтобы оставить на изгибе плеча Тигнари новый поцелуй. Кожа солёная от дневного пота, пахнет половиной лабораторий Спантамада и чем-то неуловимым — родным запахом Тигнари, травами и цветами. — Обещаешь? — шепчет он, склоняя голову. И в следующий поцелуй Сайно ловит его лицо. — Обещаю. Расслабься уже. Расслабляться Тигнари явно не хочет, но честно пытается. Выдыхает весь запас воздуха Сайно по губам, ёрзает, поворачиваясь лицом. Руки Сайно скользят по его рукам, поднимаются к шее, и он обхватывает её в ладони, прочёсывая пальцами затылок. Теперь Тигнари смотрит ему в глаза, полуприкрытые веки подрагивают — не то последними угольками беспокойства, не то первыми искрами удовольствия. Сайно не покривит душой, если скажет, что таким он ему нравится больше своей сварливой версии. Но правда всё равно останется в том, что Тигнари он любит абсолютно каждым, и если придётся взять ещё пару отгулов, чтобы это доказать, — не беда. Переживёт. Тигнари запрокидывает голову, теперь уже открыто наслаждаясь текучим облегчением в мышцах, буквально сам подставляет розовую от солнца шею. Приникая к нему вплотную, Сайно скользит губами по его челюсти, прослеживает поцелуями яремную вену, отпускает ладони плавать без цели по мягкой спине. Тигнари выдохом прогоняет тревогу с лица, и мурашки от этого выдоха скапливаются внизу живота горячим узлом. И шутка про отсутствие одежды больше не кажется удачной, и кожа Тигнари под губами вместо приятно тёплой становится опасно горячей. Сайно останавливается над воротником униформы Академии, задерживает ладони на пояснице под мехом ластящегося хвоста. Тигнари сложно поймать на осознанном желании, он из тех гордецов, что если захотят — придут и возьмут сами. Но сейчас его пальцы цепляются за грудь Сайно, бёдра вздрагивают, корпус прогибается вперёд. «Что бы ты ни собирался делать — продолжай». Сайно медленно очерчивает ладонями линию талии — сзади вперёд, под накидку на верхние мышцы пресса. Медленно поднимается к воротнику, медленно расстёгивает пуговицу. Зная Тигнари, тот может передумать в любую секунду, а раз уж Сайно взялся за то, чтобы дать его телу передышку от мыслей, лучше обозначить намерения прозрачно. Тигнари не передумывает. Запрокидывает голову, позволяя льняному жилету соскользнуть по плечам, поднимает грудь в глубоком вздохе, когда Сайно снова прижимается губами к голой впадине между ключиц. Пальцы Тигнари, перепачканные соком красноплодников, путаются липкостью где-то на его плечах, и сам он в одно мгновение превращается в сгусток оголённых нервов. — Самому хотелось? — шёпотом интересуется Сайно. Горячая кожа мурашками отзывается на ветерок по влажным следам от поцелуев, Тигнари в растерянности ведёт пальцами по изгибу его шеи. — Постоянно хочется, когда тебя вижу, — признаёт негромко. — Но диплом… — Тигнари, — Сайно поднимает к нему лицо, — пока я не закончу, считай, что генерал махаматра лично наложил на это слово запрет. Седьмой смертный грех Академии. В глаза Тигнари можно смело бросаться в попытке утопления — настолько глубоко тянется мутно-зелёная радужка, когда он чередой выдохов реагирует на любое прикосновение. На губы наползает полупьяная усмешка: — И что ты сделаешь — арестуешь меня? — Запросто. И этого у тебя в тюрьме не будет. Сайно подаётся вперёд, ладонь проникает под рубашку, цепляя ногтями грудь. И одновременно с этим колено мнёт подол униформы, красноречиво упираясь между расставленных ног. Щёки Тигнари вспыхивают смесью раздражения и возбуждения. На сотую долю возможного Сайно усиливает напор, буквально костями чувствуя, как кровь из сердца Тигнари водопадом устремляется вниз, и вот теперь ему попросту некуда передумывать. Влажное пятно под коленом говорит само за себя. Ему ещё хватает совести прижать уши и изобразить на лице послушную улыбку: — Как прикажет генерал, — а потом вьющиеся нетерпением руки скрещиваются на затылке, Тигнари тянет его на себя, и новый поцелуй — мокрый, вибрирующий лёгким стоном — бьёт в голову сильнее хорошего вина. Говорить о своих желаниях Тигнари не любит. Ему проще вцепиться в ладонь и направить куда надо, усесться сверху, гореть глазами и сминать напором обкусанных губ, но сейчас, в пустыне, среди бессонных ночей и тревог, силы остаются только на последнее. Сайно часто позволяет ему вести как вздумается, но сейчас, в пустыне, не тот случай. Он перехватывает ладони Тигнари, заводит за голову, пока не чувствует костяшками пальцев тёплый камень. Другая рука — где-то там, под мятыми складками льна, медленно обводит контуры грудных мышц и ловит судорожное сердцебиение Тигнари в ответ на каждое прикосновение. Сайно чуть отстраняется, чтобы заглянуть под его дрожащие веки. Получить подтверждение, что делает всё правильно. Тигнари смотрит в ответ первыми искрами недовольства в глубине радужки. Выразительно бьёт хвостом по спальнику, опускает глаза вниз, на колено между ног, и тянет хрипловато: — Сделаешь с этим что-нибудь или подразнить решил? Сайно усмехается ему в губы: — Нам с тобой здесь ночевать. Если бы решил дразнить, ты бы придушил меня во сне. — Я бы и до сна ждать не стал, — Тигнари сползает на миллиметр ниже, тихо стонет горлом, когда удаётся усилить напор. — Так что… давай уже. Несколько долгих секунд Сайно просто смотрит. Перед ним Тигнари — тот самый, который всю дорогу сюда вспоминал все изобретённые человечеством ругательства, носился из солнца в тень со звенящими склянками, чуть ли не в открытую признавал, что он Сайно ненавидит — видимо, за то, что Сайно персонально в ответе за солнце и необходимость от него защищаться. А теперь форма Академии перепачкана пустынным песком, её подол бесстыже задран до середины бедра, ворот лежит на плечах, обнажая грудь, хвост мечется бесконтрольно, глаза глубокие и умоляюще-злые, губы блестят чужой влагой, и весь он… Ради этого точно стоило брать отгул. Сайно пытается донести эту мысль через долгий поцелуй, в который Тигнари бросается с отчаянием самоубийцы, но ему, дрожащему и взмокшему, уже вряд ли есть дело до каких-то мыслей. Ногти требовательно впиваются в ладонь Сайно, бёдра разводятся ещё шире, Тигнари полулежит на спальнике — открытый, доверчивый, яркий и горячий. Действительно было бы преступлением не дать ему то, чего хочется. Дорожкой поцелуев-укусов Сайно спускается от шеи к низу живота, позволяет рукам Тигнари отняться от стены и вцепиться себе в волосы, задирает подол формы ещё выше. И Тигнари в новом полустоне отчётливо вздрагивает, когда язык Сайно оставляет мажущий след на внутренней стороне оголённого бедра. Конечно, можно было и по-другому. Можно было перевернуть его на живот, налечь на ягодицы, и Тигнари, который прятал бы лицо в слабеющих локтях, это полностью бы устроило — настолько ему на определённой грани, опаляющей внутренности, становится плевать. Но Сайно ведь дал себе слово, что думать сегодня Тигнари больше не придётся. В том числе о его собственном возбуждении. Секундное колебание прерывается красноречивым шипением откуда-то сверху, кончик хвоста негодующе бьёт по его плечу, руки Тигнари пытаются надавить на затылок, подталкивая ближе. Сайно смотрит в его лицо — не отрываясь, впитывая на сетчатку глаз каждый выдох, потому что момент, когда он оттянет вниз край белья и заденет ладонью член, хочется запомнить. Тигнари вскидывается за прикосновением, и Сайно, улыбаясь, оставляет на его животе новый поцелуй. Осторожно ведёт губами по длине члена; даже не касается, только щекочет дыханием, но Тигнари хватает и этого, чтобы содрогнуться снова. Пальцы, лежащие на паховой складке, чувствуют каждый толчок крови по его телу, и это бешеное биение связывает внутренности в тугой узел. — Сайно… — предупреждающе тянет Тигнари со стальной хваткой на его затылке, — если ты немедленно не… И обрывается на длинный стон, когда Сайно широко лижет снизу вверх. Наверное, ток по ним пускает с одинаковой силой — электрической щекоткой хочется выпустить голос самому. За эхом в расщелине Сайно слышит сердце Тигнари, потому что оно сейчас бьётся прямо под движением языка по длине и отдаётся дрожью в горло. На губах оседает солоноватый привкус, и Сайно слизывает его с коротким, ласковым: — Так лучше? Тигнари яростно оттягивает его волосы. — Будет ещё лучше, когда вспомнишь, что это не мороженое. — Я могу передумать, — низко напоминает Сайно. Бёдра Тигнари под ним пронизывает болезненной волной, и Сайно, склоняясь назад к его члену, осторожно царапает головку зубами. Тигнари захлёбывается стоном-проклятием, цедит сквозь зубы: — Не смей. Они оба знают, что не посмеет: извиниться, отряхнуть Тигнари форму и мирно лечь спать для Сайно сейчас по требуемой выдержке где-то рядом с невозмутимым лицом, когда в ногу впивается скорпионье жало. Но он всё равно посмеивается Тигнари в бедро, когда аккуратно обхватывает член в кольцо пальцев у основания. Должны ведь и у Сайно быть свои маленькие радости. — Тогда выключай свою злость и смотри на меня, — говорит он, потираясь щекой о влажную головку. На злость в глазах у Тигнари за одуревшим возбуждением тут же не остаётся места, и он замирает с беззвучным стоном на губах. — Мы пытались тебя расслабить, помнишь? Тигнари сейчас вряд ли помнит даже своё имя. И Сайно, медленным поцелуем пропуская первые сантиметры в рот, по лицу видит, что вспоминать и не планирует. Язык петляет по влажной поверхности головки, выводя узоры, от которых Тигнари отпускает тело в пропасть с жидким огнём. Его взгляд, полыхающий и мутный, приклеивается к лицу Сайно, губы бесконтрольно хватают воздух, чтобы тут же выпустить его в стон, даже давление рук на затылок ослабевает — будто от удивления и плавающего по телу удовольствия. Сайно пропускает член глубже в рот, вбирает это удовольствие губами и стуком крови под пальцами, и кажется, что много времени заведённому Тигнари не понадобится. Слишком давно они не были вместе — вот так, наедине, без чужих голосов под ногами и риска быть замеченными кем-то из Академии. Покровительство генерала махаматры и так играет с Тигнари злую шутку, ни к чему им ещё и такие слухи. По крайней мере, до выпуска. Но здесь безлюдный край солнца и барханов, их услышат только песок и пустынные лисицы. И эхо стонов Тигнари, гуляющих по расщелине, для Сайно будет лучшим звуком на свете. Он вбирает в рот настолько медленно, насколько позволяет собственная выдержка. Гневный огонь в лице Тигнари заслоняется звонко трещащим пламенем упоения, взгляд то и дело срывается под дрожащие веки, рот распахнут — с такой перспективы, снизу вверх, он похож на застывшую древнюю статую, которой место в храме Сурастаны. И каждый чёртов раз, когда его член касается задней стенки горла, Сайно чувствует восторг, скрадывающий вены кипятком; настолько жадное желание сжирает голову осознанием, что ему это позволяют. Позволения от Тигнари дождёшься редко. А здесь у него просто не остаётся выбора. Сайно делает с ним то же, что сам Тигнари постоянно делает с ним — мучая, толкая к обрыву в лавовую реку, а потом утягивая за руку назад на безопасную землю. Единственная разница у них лишь в том, что мучить его после стольких дней неустанной работы Сайно не собирается. Наоборот — ему нужно, чтобы Тигнари окунулся в лаву с головой, именно сейчас, именно так. Он отстраняется лишь затем, чтобы схватить загустевшего, горячего воздуха и поймать взгляд Тигнари в собственные глаза. Пропускает в горло снова, складывая губы в тягучие поцелуи по контуру уздечки, вырисовывая на корне языка карту каждой пульсирующей венки. Сжимает кулак, следуя им за движением рта, оттягивая кожу с головки. Тигнари бёдрами толкается навстречу, его щёки предательски краснеют, губы сушит от череды стонов, и Сайно знает, что в таком возбуждении его не хватит ни на одно разумное слово до самого конца. Кроме, может быть, его, Сайно, имени. Он отпускает ладонь по ноге Тигнари, вслепую накрывает собственный член. Одно грубое прикосновение пускает по горлу вибрацию, и Сайно упрямо насаживается ртом до щекотки носом по паху, сквозь первый туман в глазах видя, как глаза Тигнари расширяются пониманием. Он толкается бёдрами в плотный кулак, член в самой глотке сжимается собственным стоном; схожий ритм ловится не сразу, но уж себя Сайно жалеть не собирается. Тигнари никогда не жалеет. Будь Сайно на его месте, одна мысль, что Тигнари одновременно с влажным толчком глубоко в рот под складками одежды делает то же самое с собственным членом, заняла бы внизу живота костёр высотой до низких облаков. Мышцы скрадывает обжигающей судорогой, Сайно смаргивает влагу с глаз, ускоряя темп до саднящего в уголках губ, и он чувствует, даже знает, что долго ему не продержаться. И за мешаниной стонов с сердцебиением не разбирает, кто ломается первым. По телу лишь пробегает горячая волна, будто ветер пустынной бури подхватывает в свои объятия, горло сокращается спазмом, а за звоном в ушах слышится тихое, как загипнотизированное: — Сай… но. Всё обрывается на бешеной силе, с которой Тигнари вплавляет своё тело в его. Сайно вжимается носом в короткую поросль, слёзы стекают к крыльям, глотку обжигает — и вокруг не остаётся ни жёсткого спальника, ни скалистой прохлады, ни шороха песка где-то далеко снаружи. Только ладонь Тигнари на затылке, толчки крови внизу живота и надлом в голове без единой мысли. Когда хват в волосах ослабевает, Сайно выпускает член изо рта с резким выдохом. Сглатывает, успевая заметить за веками Тигнари последнюю вспышку удовольствия, опирается ослабевшей рукой о каменный пол, переводит дух. С тихим стоном облегчения Тигнари распрямляет колени, и Сайно считает своим долгом предупредить: — Аккуратнее, там… — Знаю. Догадался. Голос у них обоих хрипит так, будто вместо… всего этого они брали уроки хорового пения. Сайно со смешком тянется за мехом с водой, смачивает саднящее горло, прогоняя солоноватый привкус, затем подаёт Тигнари. Тот хватается онемевшими пальцами и поворачивается набок. Расслабленный, присмиревший, с плавающим взглядом — на что-то такое Сайно и рассчитывал. С молчаливого приглашения он вытягивается на спальнике, и Тигнари ныряет ему под руку. Тело успокоенно-горячее, хвост лёгкой щекоткой ложится Сайно на бедро, ладонь — на грудь, считать сердцебиение. Форму на нём после такого только в мусор, но Тигнари не будет жаловаться до утра. Или пока не вздумает встать. — Спасибо, — бормочет он смазанно. — Пожалуй, мне правда надо было… проветрить голову. Сайно чертит пальцами спирали на его мерно поднимающейся спине. Окутавшее их умиротворение — лучший конец для не самого лёгкого дня, спокойное дыхание Тигнари — лучшая награда. — Надеюсь, ты ещё и выспаться себе дашь. — После такого? Буду спать до полудня, — Тигнари подхватывает узор его спиралей собственными пальцами, поднимаясь-опускаясь по груди. И после долгого молчания признаётся вдруг: — Зелья от солнца нужны, чтобы… если вдруг что-то случится… чтобы я мог пойти за тобой в пустыню. Лоб сводит нахмуренными морщинами. Сайно кладёт ладонь плашмя, чуть сжимает пальцы, и Тигнари в ответ на это досадливо прячет голову в отвороте. Будто: ну, вот, не должен был говорить, но разомлел и сказал. — Нари, — ласково шепчет ему Сайно, — со мной редко что-то случается. — «Редко» не значит «никогда», — отрезает тот. Хвост сворачивается на бедре подрагивающим недовольством. — У тебя каждый день вагон опасностей за спиной, и не спорь со мной, я знаю, что это правда. Не хочу быть запертым в городе, как в тюрьме, потому что здесь мне грозит свалиться в обморок. Хочу быть готовым. Сайно не может его за это желание винить. Мнительность, воспитанная долгом службы, и бесконечные подозрения научили его осторожности и чуть ли не паранойе в отношении всего, что может пойти не так; но теперь получается почувствовать только лёгкий оттенок вины в крови из-за того, что от него этим заражаются. Тигнари и без того переживает за всё подряд. Иногда Сайно кажется, что впустить в сердце человека с его работой — не лучший выбор для такого, как Тигнари. Сердце у него большое, это правда, там хватит на каждое криво растущее дерево, но как бы оно рано или поздно не разорвалось на части. Этого всего Сайно ему не говорит — и никогда не скажет. Вместо этого просит негромко: — Хотя бы дай слово, что не будешь в каждую мою отлучку бежать следом. Я того не стою. — Ещё как стоишь, — Тигнари молчит, но он слишком устал и разморён, чтобы долго спорить. — Сайно, это на всякий случай. Ты блистательный генерал махаматра, хороший боец и всё такое. Но я тоже не последняя белоручка в Академии. — Не знаю, — Сайно мягко приподнимает его ладонь, — руки у тебя вполне белые. — Это даже на шутку не тянет. Сдаёшь позиции. Тигнари из утешения дарит ему вялый смешок и отбирает ладонь назад. И больше им не надо говорить ни слова, чтобы знать: они друг друга поняли. Сайно думается, что это безумно трогательный жест, что это почти опасно — так глубоко и трепетно любить другого человека, чтобы посвятить его защите целый диплом. Но это Тигнари, а возражать ему бесполезно уже в тот момент, когда в голове рождается идея. Тигнари всегда решает для себя, не считаясь ни с чьим мнением. И это не та учёная заносчивость, из-за которой Сайно порой хочется сбежать из Академии; это гордость, которой Тигнари распрямляет спину и заявляет ему: «Я сделаю как надо, потому что это правильно». — С другой стороны… — медленно говорит Сайно, — тогда я смогу наконец показать тебе дальние оазисы. Те, которые за гробницей царя Дешрета, на самой границе с Натланом. Там красиво, если не нужно искать по кустам беглых преступников. Тело Тигнари остывает поверх его собственного, и Сайно кожей чувствует, как на его лице нерешительным цветочным бутоном мелькает улыбка. — Я говорил, что люблю тебя? Сайно мягко усмехается в вечернее небо за нагромождением скал: — Припоминаю что-то такое. Я тебя тоже.

//

Под треск маленького костра, без которого неподготовленным в пустыне ночью не выжить, Сайно аккуратно освобождает тело из объятий спящего Тигнари. Он хорошо знает ритмы его дыхания, отличает быстрый сон от глубокого — и в глубокий Тигнари проваливается почти сразу, как закрывает глаза. Сайно садится в спальнике, кидает на него оценивающий взгляд: и правда безумно устал. Будь на то воля Сайно — взял бы не три дня, а всю неделю, чтобы на правах генерала махаматры надуманным законом запереть Тигнари в комнате с кроватью, фруктами и самим собой. С выпуском всё это закончится, но сделать что-то нужно уже сейчас: свидания в Бимарстане омрачаются тем, что там ещё не завели одноместных палат. Так что Сайно поднимается к веренице склянок в углу расщелины и щурит глаза в свете костра, вчитываясь в торопливый почерк Тигнари на этикетках. Масло, толчёная мята, крылья бабочек, светлячки… наверное, Тигнари и без того наизусть вызубрил свойства каждого ингредиента. Навскидку, не тратя всю ночь на то, чтобы тайком проштудировать весь его диплом, Сайно может помочь лишь тем, что знает от пустынников сам. Тем более что для Тигнари это, оказывается, вопрос не только личной пользы. А старания ради него, Сайно. Бесшумно и бережно он достаёт из общей коллекции склянок личинки жировика — он их помнит, сам по просьбе Тигнари собирал. Ставит вперёд остальных, удовлетворённо кивает и возвращается в спальник. Тигнари в ответ на шевеление ткани рядом с собой сонно морщит лицо. Его хвост машинально укрывает Сайно собой, голос тянет с недовольством: — Я знаю, ты что-то сделал. — Не знаешь, — усмехается Сайно поцелуем в нахмуренный лоб. — Спи. Это, в конце концов, и за помощь посчитать нельзя. Он просто… немного ускорил процесс.