На высоких оборотах

Когда Чанбин говорит ему, что Сынмин полностью в его вкусе, Минхо попросту не верит в это. Что бы там ни болтали его друзья, но стандарты Минхо очень высоки, и он до невозможности привередлив. Он собирался сразу же отвергнуть это предположение, если не из чистой вредности, то хотя бы из принципа, но потом он впервые увидел Сынмина и подумал: «Да, хорошо, ладно, может Чанбин и правда прав.» Они собрались в квартире Чанбина и Чана, и это как раз один из тех редких дней, когда мысль о социализации не вызывает у Минхо желания раскроить себе голову камнем. К несчастью, это автоматически бросает его в другую крайность его личности: шумную, несговорчивую и раздражающую ровно настолько, насколько он просто не умеет себя сдерживать. Джисон, сидящий рядом на диване и крепко держащий ладонь у Минхо на колене, воспринимает всё как должное, впрочем как и всегда; он впитывает в себя весь тот хаос, который Минхо щедро расплёскивает вокруг. — Фотография — вообще офигенная специальность, — Джисон говорит кому-то, кажется, одному из новичков, которых притащил Чанбин. И как всегда, Джисон звучит искренне, в отличие от Минхо, который бурчит себе под нос своё честное и весьма грубое: — Тошнотворно скучная. Суть разговора постепенно ускользает от Минхо. И несмотря на успокаивающую тяжесть ладони Джисона и надёжное плечо рядом, Минхо срочно нужно за что-то зацепиться взглядом, иначе он натворит какую-нибудь дичь. И остаётся только Сынмин. Зубы, слишком идеальные, чтобы быть подарком милостивого Бога, а не какого-нибудь неприлично дорогого ортодонта. Постоянно нахмуренные брови — будто разговор вокруг для него не беседа, а теннисный матч, где слова перелетают туда-сюда над его головой, а он сам в жизни не играл в теннис. Огромные наушники промышленного масштаба, болтающиеся на шее. Пальцы ни секунды не знающие покоя, они то разглаживают рубашку, то сминают ткань в кулаке. Ноги. Слишком много ног. Талия. Господи, какая тонкая. Минхо, наверное, смог бы обхватить её руками полностью, кончики пальцев встретились бы друг с другом, чёрт возьми …. Он даже не понимает, что пялится на Сынмина весь вечер, пока они не уходят домой и Джисон внезапно не разворачивается к нему, уперев руки в бока: — Бро, ты чего так прицепился к Сынмину? Вопрос, вообще-то, справедливый. И правда, что у Минхо за претензии к Сынмину? Скрытый страх лишиться звания самого горячего человека в их компании, на которое Хёнджин безуспешно покушается с самого первого дня их знакомства? Первобытная ненависть к эстетической стоматологии? Или просто патологическая потребность всё усложнять и упираться даже тогда, когда речь идёт о том, чтобы завести нового друга? Конечно, Минхо не может сказать ничего из этого. Вместо этого с губ само собой слетает угрюмое: — Он красивый. И даже если он не собирался произносить этого вслух, это правда. Сынмин красивый. Непозволительно красивый. Красивый в обезоруживающем смысле, а Минхо терпеть не может быть обезоруженным, почти так же сильно, как ненавидит знакомиться с новыми людьми и потом насильно составлять о них своё мнение. У Джисона отвисает челюсть. Минхо тут же пихает ему пальцы прямо в рот и с мстительным удовольствием наблюдает, как тот, отплёвываясь и ругаясь, отшатывается назад. — Даже не начинай насчёт Сынмина, — Джисон выдыхает, когда наконец избавляется от пальцев. — Он слишком хороший для тебя. И перестань совать свои чёртовы грязные пальцы мне в рот. Минхо сбивается с шага и останавливается как вкопанный. — Слишком хороший для меня? Это что ещё значит? — Это значит, что ты разбиваешь людям сердца, хён, и ты сам прекрасно об этом знаешь. Не надо лезть к Сынмину только потому, что он новенький, ладно? — Я?.. Какого хрена? — Минхо протестует, мысленно перебирая все свои недоотношения и недороманы в попытке понять, о ком именно говорит Джисон. Их, пожалуй, многовато для точного подсчёта, но Минхо не из тех, кто уделяет таким вещам внимания больше, чем необходимо. Да и в целом к платоническим отношениям он относится без особого энтузиазма, но он не собирается признавать вслух, что Джисон уже и так знает. — Я не разбиваю сердца. И не таскаюсь со своим членом куда ветер подует. Я вообще-то очень избирателен насчёт того, с кем сплю. — Ну да, я прямо сейчас могу назвать как минимум три имени, чтобы доказать обратное, но не стану. Хочу ещё пожить. Минхо всё равно бьёт его кулаком в плечо. А потом ещё два раза — просто потому что может. — Плевать. Я всё равно не собираюсь его трахать. Кто знает, запал бы он вообще на меня, — Минхо бросает с нарочитой небрежностью, стараясь не выдать того, сколько неуверенности прячется за этими словами. Сынмин за весь вечер почти ни разу на него не посмотрел, сказал компании от силы пару фраз, но даже они прозвучали так, будто их вытянули из него под дулом пистолета. — Хён, — Джисон закатывает глаза. — Когда ты кому-то не нравился? Я сам первую неделю пытался залезть тебе в трусы, пока не понял, что ты скорее придушишь меня, чем трахнешь. А теперь посмотри на нас! — Джисон сияет и цепляется за руку Минхо, притягивая его ближе. — Мы лучшие друзья. — Лучшие друзья, — Минхо фыркает. — Ты до сих пор пытаешься залезть ко мне в трусы. У меня вообще-то адвокат на быстром наборе на случай, если придётся оформить судебный запрет против тебя. — Ты любишь меня, — распевает Джисон. — Но Сынмина, похоже, уже любишь больше, а? За такое Джисон получает ещё один удар, а к тому моменту, как Минхо провожает его до дома, всё заканчивается ожесточённой вознёй с попытками взъерошить друг другу волосы и в шутку задушить. Домой Минхо возвращается с растрёпанными волосами, гулом мыслей в голове и искусанными до красноты губами. Конечно, он ещё увидит Сынмина, теперь, когда они с Чонином официально влились в их компанию. И чёрт знает, может, Сынмин однажды даже сам с ним заговорит, а Минхо сумеет выдавить из себя несколько человеческих звуков, которые сойдут за ответ. Тем не менее, ему пожалуй не стоит забегать так далеко вперёд. Это просто очередной заскок, и он не собирается из-за него сходить с ума. И уж точно не позволит этому поселиться у себя в голове, как какому-нибудь безобидному, красивому и чертовски трахательному призраку. Где-то глубоко внутри Минхо даже становится немного стыдно за то, как он мысленно опошляет этого призрака, но да ладно. Теоретически, это его призрак. И если у него длинные ноги, широкие плечи и так красиво завивающиеся волосы, то так тому и быть. Минхо справится. Он умеет справляться с чем угодно. Можно сказать, он вообще специалист по выживанию в любых обстоятельствах, и Сынмин не станет — не может стать — исключением. Ни сейчас. Ни потом.

***

Минхо — человек привычки, и любимая его привычка — каждый раз становиться худшей версией самого себя из всех возможных. Вот почему он терпеть не может знакомиться с новыми людьми. Вот почему Джисон и Чанбин целый год таскались за ним, как осиротевшие утята, каждую секунду рискуя быть скормленными волку по имени «полная неспособность Минхо существовать в нормальных человеческих отношениях», прежде чем он всё-таки соизволил подпустить их к себе. В конце концов, это было вызвано необходимостью. Минхо нужна постоянная встряска, чтобы окончательно не съехать с катушек, или хотя бы не уйти дальше своей обычной степени безумия, а Джисон с Чанбином — это самое настоящее безумие во плоти. Минхо крайне неохотно признаёт, что из двух новичков Чонин, пожалуй, вполне себе даже приятный. Он понимает, почему Чанбин так привязался к нему; Чонин прямолинейный и сообразительный, и он не терпит чужого лобызания и не позволяет сесть себе на шею, и Минхо уважает такой подход к жизни. Минхо решает, что разрешает Чонину стать частью их маленькой компании; не то чтобы кто-то спрашивал его мнения, но ему всё равно необходимо мысленно одобрить это. А затем, снова встаёт вопрос о Сынмине. Он возникает и исчезает, никогда не задерживаясь достаточно долго, чтобы стать неотъемлемой частью жизни Минхо. И это даже к лучшему, потому что стоит Сынмину войти в комнату, как Минхо обнаруживает, что мгновенно теряет всякий интерес к происходящему вокруг, и настраивается только на него, как особенно жалкая собака, вцепившаяся в кость. Сравнение отвратительное, но, к сожалению, слишком точное. — Он тебе нравится больше, чем я — Феликс поддразнивает его однажды вечером после того, как Минхо украдкой убавляет громкость ужасных блютуз-колонок Джисона, поскольку Сынмин слишком заметно дёргается от шума, и Минхо это нервирует куда сильнее, чем должно бы. — Абсолютная ложь, — Минхо бурчит в ответ и после этого остаток вечера с упрямством осла заставляет себя вообще игнорировать Сынмина. А значит, ему остаётся цепляться вниманием за что угодно другое, потому что Минхо вечно балансирует где-то между изматывающей, въевшейся в саму суть усталостью и почти лихорадочным безумием. Это его обычное и естественное состояние бытия, которое он когда-либо испытывал. Либо заполненный до краёв, либо полностью опустошённый, без ничего посередине. Однажды его психотерапевт (с довольно-таки самодовольным видом, как считает Минхо), сказал ему, что Минхо стоит научиться видеть спектр чуть шире, чем просто чёрное и белое, что иногда стоит выбирать не только дверь номер один и дверь номер два. Минхо тогда просто послал его к чёрту, потому что никто, кажется, не понимал, что в его голове вообще нет никаких дверей и разграничений. Там только огромное пространство, забитое до предела. И никакого выбора, кроме как позволить всему этому себя поглотить. Поэтому некоторым вещам в своей жизни Минхо просто вынужден придавать меньше значения. Он, чёрт возьми, каждый день борется за собственную жизнь, бесконечно переставляя приоритеты так, чтобы на первом месте оставалось элементарное самосохранение, как бы больно ни было держаться за него. Сынмин не должен становиться частью этого хаоса. Сынмин должен остаться не более чем случайным ударом, короткой болью под рёбрами, которая проходит спустя несколько секунд, пока не восстановится дыхание. К тому же это всего лишь вопрос времени, когда Сынмин увидит его настоящего, потому что Минхо не способен вечно притворяться нормальным, уравновешенным человеком, чей мозг не находится в постоянной опасности самовозгорания. У Минхо и без того хватает поводов для беспокойства. Сынмин не должен быть одним из них.

***

Он понятия не имеет, кто рассказывает Сынмину, где работает Минхо, но однажды утром он приходит на смену и обнаруживает, что первым посетителем, нырнувшим в двери кофейни, оказывается Сынмин — с влажным от пота лицом и расширенными от напряжения зрачками. Минхо делает вид, что не знает его. Да и просто не понимает, как следует реагировать. Вместо этого он путается в кнопках, пробивая заказ, и едва удерживается от ругани, когда приходится вводить всё заново. Минхо убеждает себя, что просто наблюдает за Сынмином как в документалке о дикой природе, пока следит за ним из-за прилавка, хотя любой другой человек наверняка назвал бы это жутковатым и подозрительно похожим на сталкерство. Сынмин медленно бродит по кафе, переходя от столика к столику, пока наконец не устраивается у окна и не бросает рядом рюкзак, похожий на специальный спортивный рюкзак для бегунов. — Сам отнесёшь кофе симпатичному парню или мне это сделать? — Йеджи спрашивает с весёлой ухмылкой, явно давая понять, что давно поймала Минхо с поличным. — Мне всё равно, — Минхо моментально огрызается. И, конечно, это полная чушь, потому что ему очень даже не всё равно. Ему самому хочется отнести Сынмину латте, усесться напротив у окна и наконец рассмотреть поближе человека, который всё сильнее зудит где-то у него под кожей, прямо в мыслях. — А, мхм, — всё что говорит Йеджи. Зачарованный, Минхо следит, как она подходит к Сынмину, улыбается ему чуть более лучезарно, чем нужно, и осторожно ставит перед ним чашку. Но куда интереснее румянец, расползающийся пятнами, на щеках Сынмина и его робкая улыбка в ответ, при том, что сам он упорно смотрит куда-то в стену позади Йеджи. Минхо тихо кипит внутри на протяжении всего визита Сынмина в кофейню. Такое чувство, будто Сынмин вторгся на священную территорию, и не только в место, где работает Минхо, но и прямиком ему в голову. Будто кто-то распахнул дверь настежь и позволил Сынмину спокойно войти внутрь. Минхо это совсем не нравится. Минхо предпочитает, чтобы все его двери были закрыты, заперты и намертво задвинуты на засов, большое спасибо. И меняться он не собирается. Даже ради красивого парня с огромными телячьими глазами и бесконечно длинными ногами. Минхо как раз принимает заказ, когда Сынмин поднимается с места и закидывает рюкзак на плечо, поэтому он торопливо рассчитывает посетителя, почти не слушая его попытки завести вежливый разговор, лишь бы успеть заметить, как Сынмин поправляет наушники и бросает взгляд на дорогие часы у себя на запястье. А потом Сынмин оборачивается к стойке, и Минхо едва успевает отвести взгляд. Взгляд Сынмина ощущается почти физически, лёгкий как пёрышко, он давит на плечи Минхо со всей тяжестью мира. Сынмин уходит, и Минхо тут же вскакивает, хватает тряпку и идёт вытирать столик, за которым тот только что сидел. Стол, конечно, идеально чистый, но Минхо почему-то ничего другого и не ожидал. Зато, имитируя бурную деятельность, он получает отличный повод проследить через окно за удаляющейся фигурой Сынмина; тот лёгким бегом сворачивает за угол и исчезает из поля зрения Минхо. Минхо возвращается за кассу и тяжело опускается обратно на табурет. Игнорирует тихое хихиканье Йеджи, сутулится над стойкой и до самого конца смены заставляет себя смотреть куда угодно, только не туда, где ещё совсем недавно был Сынмин.

***

И, конечно же, в конце концов, несмотря на все отчаянные попытки Минхо избежать этого, Сынмин превращается в Странную Штуку. И среди всех Странных Штук в жизни Минхо именно Сынмин оказывается самой странной и самой навязчивой, затмевая собой всё остальное, пока в крошечном мозгу Минхо едва остаётся место для базовых вещей вроде дыхания, движения и способности думать. Странная Штука по имени Сынмин. И хотя почти всё в жизни Минхо, к сожалению, в той или иной степени странное, обычно виноват в этом он сам, его мозг попросту слетает с рельсов даже при малейшем раздражении. Однако сейчас всё по-другому. Это сбивает с толку и обезоруживает, и Минхо это совершенно не нравится. Он ненавидит это чувство — будто собственный мозг играет против него. Бесконечная война, в которой Минхо всё чаще хочется просто сдаться, а после он вообще перестаёт понимать, ради чего воюет. Иногда бывают дни, когда он сражается сильнее, чем обычно. Дни, когда ему кажется, будто он задыхается в слишком тесной водолазке из колючей шерсти и огненных муравьёв. Особенно огненных муравьёв. В такие дни Минхо обычно избегает вообще любого общения, вот только друзья почему-то упорно отказываются понимать это. (– Тебе нужен солнечный свет и свежий воздух, — Джисон как-то заявил ему во время особенно мерзкого приступа того, что он называл «викторианской меланхолией Минхо», заботливо кутая его в зимнее пальто и застёгивая пуговицы до самого горла. — Ты выглядишь как вампир. Только не сексуальный, а болезненный. — Спасибо, — ответил тогда Минхо, пока мысли простреливали голову очередями, как пули из раскалённого ствола. — Это мания.) Самое паршивое, что обычно ему как раз нужна компания, даже если это последнее, чего он хочет, и его друзья, кажется, прекрасно знают об этом. Это ещё одна сторона отношений, которую Минхо никогда не сможет до конца понять: как вообще можно так безоговорочно любить человека вроде него и продолжать его терпеть. Если думать об этом слишком долго, то размышления начинают сотрясать его до глубины души, до самого основания, поэтому Минхо выбирает самый надёжный способ — просто не думать. Чанбин особенно любит вытаскивать Минхо из постели, невзирая на летящие тапки и истерические вопли, после которых сосед Минхо стабильно влетает в комнату, чтобы проверить, не началось ли убийство. Сегодня Минхо ощущает себя так, будто дерётся голыми кулаками с собственной нервной системой, а Чанбин почему-то приводит его, из всех возможных мест, в кофейню, где тот работает. Впрочем, Минхо понимает почему. Это безопасное место, а в такие моменты ему почти до отчаяния необходима безопасность. И ещё кофеин. Невероятное, меняющее сознание количество кофеина. — Всё, хватит с тебя кофе, — говорит Чанбин, отодвигая стакан подальше. Они сидят за столиком у окна, и Минхо изо всех сил старается не думать о том, что буквально пару дней назад здесь сидел Сынмин. Безуспешно. — Тебе надо успокоиться. А то либо грыжу заработаешь, либо сосуд в мозгу лопнет. — Отлично, — Минхо бормочет. Не зная, куда деть руки, он теребит потрёпанный край лежащей перед ним тетради. Формально они пришли сюда учиться, но последние десять минут Чанбин совершенно не скрываясь листает Grindr, а Минхо из последних сил старается не потерять самообладания. В кофейне Минхо не за что зацепиться взглядом. Тут слишком много всего, на что можно смотреть. Слишком много, слишком много, слишком, а потом, потом… потом появляется он. Сынмин. Странная Штука собственной персоной. Стоит у стойки, заказывает латте, на этот раз одетый в простые джинсы и мягкий свитер. Уютный. Милый. По сравнению с ним Минхо ощущает себя какой-то не сформировавшейся гусеницей, застрявшей на полпути в липком коконе. — Не смотри на нас, — Минхо бормочет себе под нос. А потом почти в панике повторяет, как мантру: — Только не смотри на нас, не смотри, не… — Сынминни! — Чанбин окликает так громко, что его голос прокатывается через всё помещение. — Эй, иди к нам! Минхо неожиданно становится чуть легче от того, что Сынмин тоже медлит и выглядит ровно настолько же незаинтересованным в общении, насколько и он сам. И всё же Сынмин подходит, сжимая стакан с кофе обеими руками, и снова останавливается, выбирая, куда сесть. Он садится ближе к Минхо. Минхо молча проглатывает этот факт всухую. — Мы тут просто учимся, — говорит Чанбин, бессовестный лжец, и прячет телефон так быстро, будто секунду назад не высчитывал, как бы снова привести кого-нибудь домой, несмотря на то что Чан уже окончательно запретил случайным парням шастать по квартире в любое время ночи. — Хочешь? Чанбин подталкивает к Сынмину недоеденное печенье с шоколадной крошкой, которое валяется прямо на раскрытом учебнике. Едва заметная морщинка у Сынмина на носу. Почти неуловимое движение пальцев. — Всё нормально, хён, — Сынмин отвечает так спокойно, что Минхо начинает казаться, будто ему просто померещилось чужое напряжение. — Доедай сам. Чанбин тут же запихивает остатки печенья в рот, встаёт, стряхивает крошки со стола и заявляет: — Пойду ещё возьму. — И сразу тычет пальцем в Минхо. — Не трогай больше кофе. Чанбин уходит, а Минхо мгновенно перестаёт понимать, что ему теперь говорить и как вообще себя вести. Впрочем, это не успевает стать проблемой, потому что Сынмин просто смотрит на него своими ясными глазами и говорит: — У тебя такой вид, будто тебя здесь держат насильно. Моргни два раза, если нужно вызвать помощь. Минхо тает, как мороженое под палящим солнцем — резко, бесповоротно и совершенно неизбежно. В ответ он только невнятно мычит, потому что способность складывать слова во что-то осмысленное давно покинула его организм. Сынмин тихо напевает себе под нос, ковыряя пальцем картонный держатель на стакане, будто отвечает на всё то, что Минхо не способен произнести вслух. — Я сегодня тоже не хотел ни с кем разговаривать. Поэтому такие штуки очень помогают, когда хочется всех игнорировать. Он с почти нежной привязанностью похлопывает по своим наушникам. Минхо подозрительно щурится. Это сейчас над ним шутят? Сынмин издевается? Вот только Сынмин совсем не выглядит насмешливым, а выглядит задумчивым и тихим, именно таким, каким Минхо уже успел его запомнить. Сынмин продолжает говорить так, будто совсем не ждёт, что Минхо ответит ему. — Я пришёл только за кофе. И ещё проверить, работает ли сегодня мой любимый бариста. Но, видимо, у него выходной. Минхо ошарашенно впивается взглядом в лежащую перед ним тетрадь, хотя на самом деле вообще её не видит. Интересно, видно ли со стороны, как у него горят щёки, потому что по ощущениям ему кажется, что его лижут языки пламени. — Ладно. У меня через двадцать минут лекция. Увидимся, хён. Сынмин поднимается, потягивается и натягивает наушники обратно на уши. Перед тем как уйти, он одаривает Минхо дурашливой улыбкой, а по дороге к выходу ещё задерживается, чтобы попрощаться с Чанбином. Слово «хён» скачет по телу Минхо, будто проносится через каждую клеточку. Он даже не замечает, что Чанбин уже вернулся, пока тот не оказывается прямо перед ним, размахивая пакетом с выпечкой у него перед носом. — Сынмин сказал, что ты тоже хочешь печенье, — Чанбин достаёт из пакета одно и протягивает Минхо. — Я взял тебе арахисовое, но можем поделить оба, если хочешь. Минхо молча берёт печенье и начинает есть. Косится в ту сторону, куда ушёл Сынмин, напевающий себе под нос — достаточно громко, чтобы Минхо слышал его, пока за ним не закрываются двери кофейни.

***

Сынмин начинает появляться как призрак, будто по расписанию. Ещё секунду назад Минхо был в трёх шагах от того, чтобы приложиться головой о стену и отключиться, лишь бы не доживать до конца смены, а потом пришёл Сынмин в семь утра, с блестящей после пробежки кожей, вспотевший так, как Минхо мог бы описать лишь — мягко. Другого слова не подобрать. Чем чаще Сынмин приходит, тем сильнее будто распускается прямо у Минхо на глазах. Он говорит быстро, смеётся легко и звонко, с этой своей распахнутой улыбкой, совершенно искренней и счастливой. Это завораживает, как крушение поезда, только тут поезд ещё и горит, выживших нет, а масло из двигателей уже растекается вокруг, готовое поджечь вообще всё к чертям. И Минхо не может заставить себя отвести взгляд хотя бы на секунду. Когда Сынмин впервые подкатывает к нему (настолько тупо и слащаво, что мозг Минхо моментально пытается стереть это из памяти), то это ощущается как удар под дых. Минхо не может это отпустить. И, если честно, не уверен, что вообще хочет. Нет, к чёрту. Он точно знает, что не хочет. Более того он хочет, чтобы Сынмин делал это снова. И снова. И снова. И Сынмин, будто читая его мысли, именно так и поступает. Снова. И снова. И снова. Однажды Минхо совершает ошибку, когда жалуется на всё это Джисону. Джисон, сволочь такая, даже не отрывается от телефона: — Если бы ты попросил его прекратить, он бы прекратил. Но ты не просишь. А значит, тебе нравится. Ну? Я прав или очень прав? И Минхо, как всегда, прибегает к насилию, вместо того, чтобы признать, что в этом утверждении действительно есть некая доля правды. Иногда, когда у Минхо хватает и времени, и смелости, он сам относит Сынмину кофе от стойки до столика. Сынмин поднимает на него взгляд, и прежде чем Минхо успевает сделать что-нибудь совсем идиотское, например, предложить помочь выпить кофе методом передачи жидкости изо рта в рот, он усилием воли берёт себя в руки, раздражённо выдыхает и бурчит: — Ты пролил кофе себе на рукав, придурок. Сынмин с озадаченным видом осматривает свой рукав, а Минхо пользуется моментом и мгновенно убегает, чтобы спрятаться за стойкой до самого его ухода. Он отрывает взгляд от телефона, только когда краем глаза замечает, как Сынмин начинает двигаться. Сынмин обычно уже смотрит прямо на него и перед выходом останавливается, чтобы радостно подмигнуть Минхо. Он смеётся, откидывает волосы со лба и разминает мышцы ног, открывая Минхо великолепный, до ужаса постыдный вид на свою задницу. Не может отпустить. И не хочет отпускать. Так работает мозг Минхо. Он возьмёт это странное, звенящее чувство в груди и будет добивать его до тех пор, пока от него не останется лишь одна пыль под ногами. Он всегда так поступает, потому что иначе не умеет. Но с Сынмином… может быть, впервые ему этого не хочется.

***

Обычно Минхо принципиально не показывает интереса вообще ни к кому, потому что всё это — ужасно унизительная хрень, и у него есть занятия получше, чем переживать, что подумают другие люди. К тому же, если он слишком сильно зацикливается на чём-то, оно начинает пожирать его изнутри, поэтому Минхо делает всё возможное, чтобы вообще ни на чём не зацикливаться. Никогда. И то, что происходит с Сынмином, это вовсе не интерес, ему приходится напоминать себе об этом. Нет. Он не знает точно, что это такое, но точно не интерес. Возможно, всё дело в том, что когда он смотрит на Сынмина, то видит в нём самого себя. Будто перед ним зеркало, да, немного кривое, немного искажающее отражение, но всё равно пугающе похожее. Сынмин постоянно дёргается. Легко пугается. Смотрит куда угодно, перед тем, как посмотреть кому-либо в глаза. Либо тараторит без остановки, либо вовсе молчит. Напевает какие-то песни, которых Минхо никогда не слышал, и уходит мыслями в такие уголки собственной головы, куда Минхо за ним не добраться. Минхо тоже дёргается. Только обычно пугается не сам, а пугает кого-то. Смотрит так пристально, будто одним взглядом способен пробить кирпичную стену насквозь. И говорит так, словно связки у него горят, а рот рассыплется пеплом, если он не успеет выплеснуть слова наружу; будто каждая навязчивая мысль, мелькнувшая в голове, сразу же срывается с языка без единой попытки её удержать. Другой, но такой же. Сынмин похож на него. И эта мысль должна бы успокаивать, должна дарить хоть какое-то чувство понимания, вместо этого она просто пугает его. А случай в подсобке кофейни только закрепляет этот страх окончательно. Как и почти каждое утро, Минхо отправляет Чонина и Сынмина к их обычному столику с кофе в руках, а сам возвращается расставить маффины в витрине. Он старается не думать о том мрачном и отстранённом взгляде Сынмина, который, казалось, проходил сквозь него. Пытается не подхватывать то раздражённое, тревожное жужжание, которое буквально исходит от Сынмина, как от растревоженного улья. Не получается. Эта тяжесть слишком ощутима. Он кое-как собирает Чонину сэндвич с яйцом, делая это настолько аккуратно, насколько сейчас способен, а это совсем немного. Он чувствует зуд во всём теле. Лихорадочный жар. Краем глаза он замечает, как Сынмин под столом нервно дёргает ногами и трёт кроссовки друг о друга, будто его ступни стоят прямо в огне и он отчаянно пытается этот огонь затоптать. Йеджи занята за кассой, так что у Минхо появляется повод самому отнести еду Чонину и заодно сделать то, что он всегда делает рядом с Сынмином, то, без чего уже не может: поглазеть. Чонин даже не поднимает головы, когда Минхо подходит к столику. Он внимательно следит за Сынмином и, кивнув на сэндвич, тихо предлагает: — Хочешь половину? Сынмин так резко мотает головой из стороны в сторону, что Минхо на секунду кажется, будто у него сейчас глаза начнут стучать о глазницы. Пчёлы снова возвращаются, злые и взбудораженные появлением Минхо. Минхо всё ещё пытается понять, что происходит, но безнадёжно отстаёт от Чонина, который уже что-то тихо говорит Сынмину и роется в его рюкзаке. — Тебе плохо? Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит. — Минхо всерьёз думает, не сбегать ли за ведром. А ещё думает, что, наверное, ему стоит просто отвалить, потому что вряд ли Сынмин хотел бы, чтобы кто-то видел его сейчас таким. Открытым настежь и растерянным. Дрожащим и напуганным. И в момент, когда Чонин протягивает Сынмину наушники, Минхо окончательно решает, что ему тут не место. Он не должен быть свидетелем такой уязвимости. Он должен просто стоять за кофемашиной, гадать, когда Сынмин снова начнёт с ним флиртовать, и планировать, как бы испортить ему латте в следующий раз. А это чувствуется… слишком близко. Слишком похоже. И всё-таки совсем иначе. Минхо уже собирается предложить Чонину и Сынмину уйти ненадолго в подсобку, если им нужно побыть одним, но не успевает ничего сказать, когда из горла Сынмина вдруг вырывается тонкий, надломленный всхлип, будто он продирается наружу, раздирая по пути плоть. Чонин резко отодвигает стул. Хватает Сынмина под локоть, и прежде чем Минхо успевает моргнуть, сам уже оказывается рядом с другой стороны, перехватывая второй. — Я отведу его в подсобку. Попроси у Йеджи воды или чаю. У него есть любимая еда? Что-нибудь сладкое? — Минхо быстро спрашивает. Сынмина будто совсем выбило из реальности, его трясёт между ними, и Минхо отпускает его локоть, осторожно кладя ладонь ему между лопаток. Он знает, что на его месте не хотел бы, чтобы к нему вот так прикасались, хватали, удерживали, словно лишали возможности дышать. Чонин хмурится всё сильнее. — Не знаю… Он не особо любит сладкое. Минхо кивает ему в сторону зала. — Тогда воду. Горячий чай. И тосты. Подсобка явно переживала времена и получше, и почище. Сюда почти никто не заходит, разве что Йеджи, когда хочет попереписываться со своей девушкой в рабочее время, и сам Минхо, когда ему… ну. Когда ему нужно развалиться на части в одиночестве. Так что это почти идеальное место, несмотря на затхлый запах и подозрение, что в куче тряпок на нижней полке давно поселилось счастливое крысиное семейство. Минхо пролил здесь немало слёз и не раз окончательно слетал с катушек, сидя рядом со шваброй в углу. Он осторожно усаживает Сынмина у стены и смотрит, как тот буквально оседает на неё всем телом, пытаясь восстановить равновесие, а потом сам опускается напротив. Они не разговаривают. Минхо даже свет не включил. Просто сидят в темноте. Глаза Сынмина закрыты, но под веками всё равно видно беспокойное движение. Минхо невольно сжимается чуть сильнее и мысленно торопит Чонина. Через какое-то время дыхание Сынмина начинает понемногу выравниваться, только иногда в груди всё ещё застревают судорожные всхлипы. И только тогда Минхо замечает, как Сынмин проводит ногтями по голеням, оставляя на коже грубые красные полосы. Минхо с трудом удерживается от того, чтобы резко податься вперёд и убрать его руки. Вместо этого он выпрямляется и тихо зовёт: — Эй. Сынмин будто не слышит, и Минхо повторяет снова. Только с третьего раза Сынмин наконец открывает глаза и тут же хватается за наушники, оставляя царапины на ногах медленно бледнеть. — Я попросил Чонина принести тебе чай, чтобы я посидел тут с тобой. Хочешь чай? Сынмин сначала качает головой, а потом будто весь содрогается следом за этим движением. — Ладно, может, позже. — Режим кризиса, напоминает себе Минхо. Сначала самое важное. Чонин, мать твою, ну давай быстрее. — Что помогло бы тебе сейчас? Хочешь что-нибудь поесть? Из горла Сынмина снова выдирается этот жуткий звук, а следом тут же срывается торопливое «нет, нет, нет», так резко и громко, что он моментально краснеет. — Хорошо, никакой еды. — Минхо понимающе кивает. Он не знает, что ещё может ему дать, кроме собственного присутствия и тишины. — Может, просто посидим тут вот так немного? Нас здесь никто не побеспокоит. Не думаю, что мои коллеги вообще знают, что у нас есть швабра. Сынмин не отвечает, но продолжает крепко держаться за наушники, и Минхо почему-то очень важно, чтобы он не отпускал их. Делать больше нечего — только переждать. Минхо запрокидывает голову, закрывает глаза и начинает считать: до пяти. До пятнадцати. До тридцати. Потом обратно вниз и снова вверх. Но даже счёт не спасает от влажного, дрожащего гула, доносящегося с другого конца подсобки. Сынмин шмыгает носом. Пять. Пятнадцать. Тридцать. Пять. Пятнадцать. Тридцать. Паника на вкус как детский сироп от температуры, приторно-сладкая, вязкая и химическая. Было бы даже смешно, если бы Чонин сейчас вернулся и застал их обоих ревущими в подсобке. Поэтому Минхо считает, держит себя в руках буквально из последних сил и ждёт. Разные. И всё равно одинаковые. И то, как Сынмин из напряжённого, застывшего за столиком человека превратился в сжавшегося в углу подсобки, дрожащего и с диким взглядом, только окончательно расставляет всё по своим местам в голове Минхо. Минхо сбивается со счёта, когда Сынмин едва слышно бормочет «Слишком много», лихорадочно переводя взгляд с двери на Минхо, потом в пол и обратно. Минхо абсолютно с ним согласен. «Слишком много» — в этом, по сути, и заключается вся проблема, будь то комната, мир, собственное тело или он сам. Минхо прекрасно понимает, что Сынмин имеет в виду и почему эти слова вдруг прорвались наружу, как вода через треснувшую плотину. Минхо рад, что в подсобке темно. Рад тому, что Чонин сразу понял, что делать; рад наушникам Сынмина; рад что Сынмин вернулся домой не один, а в безопасности с Чонином. Он заставляет себя выждать хотя бы два часа, прежде чем написать Чонину, а потом нервно меряет шагами кофейню, с ожесточением водя по полу шваброй, той самой, что стала свидетелем страданий Сынмина. «Иногда случается», Чонин отвечает наконец, добавляя, что Сынмин уже заперся у себя в комнате в целости и сохранности. Минхо понимает. Правда понимает. С ним происходит то же самое. Правда у него это чаще похоже на лёгкую лихорадку под кожей. Будто он всё время несётся по инерции, пока однажды со всей силы не врезается в чёртову стену. И вот эта самая стена уже маячит перед ним спустя пару дней после той сцены в кофейне, когда они с Чаном сидят в библиотеке за учёбой, а Чан между делом обрушивает на него бомбу, сообщая, что позвал ещё и Сынмина. — Зачем ты это сделал? — шипит Минхо. Он всё ещё в той же толстовке и растянутых спортивках, в которых был на утренней смене в кофейне, он даже не расчесался. Это катастрофа. Минхо тут же запускает пальцы в волосы, снова и снова проводя от корней к кончикам, и начинает судорожно искать хоть какую-нибудь отражающую поверхность, чтобы посмотреть на себя. — А почему нет? — Чан спрашивает, поднимая взгляд и хмурясь. — У тебя проблемы с Сынмином или что? Чанбин говорил, вы постоянно тусуетесь вместе. — Мы не тусуемся. — Минхо роется в сумке в поисках жевательной резинки. Она наверняка валяется там уже месяц, сплющенная под учебниками, но он всё равно закидывает пластинку в рот и начинает яростно жевать. — Он просто приходит доставать меня на работе. Обычный проблемный посетитель. Я уже несколько раз пытался выгнать его из кофейни, но он всё равно возвращается. — Ну конечно, — Чан фыркает, и хмурое выражение у него на лице постепенно сменяется улыбкой. — И ты до сих пор не послал его куда подальше потому что…? Минхо поджимает губы. — Йеджи сказала, что я уже исчерпал годовой лимит, чтобы банить посетителей. — Ага, конечно, — Чан хмыкает. — Хотя, зная Сынмина, если ты правда попытаешься его выгнать, он начнёт приходить ещё чаще. И Чан не ошибается, потому что сам Минхо поступил бы ровно так же, если бы кто-то попытался ему что-то запретить. Каждый раз, когда мама велела ему вернуться домой пораньше, он специально задерживался допоздна и топал к себе в комнату после полуночи, не снимая ботинок. Когда учителя заводили привычную песню про «умного мальчика, которому просто нужна дисциплина и немного собранности», Минхо начинал прогуливать уроки или нарочно заваливал тесты. Никто никогда не мог ему указывать, что делать, и Минхо совсем не удивляет, что Сынмин устроен точно так же. Минхо не понимает, почему собственное отражение в зеркале вызывает у него только раздражение, но стоит увидеть в Сынмине это размытое, похожее на него отражение с красивой улыбкой, и ему кажется, что за него он, пожалуй, был бы готов драться насмерть. В конце концов Сынмин появляется со своим обычным рюкзаком и наушниками, и несколько секунд подозрительно изучает свободный стул, прежде чем всё-таки решает, что на него можно сесть. Последние пять минут Минхо незаметно подталкивал этот стул к себе носком ботинка, достаточно медленно, чтобы Чан ничего не заметил и не начал комментировать. И теперь, когда план сработал, Минхо чувствует почти идиотское самодовольство. После того дня в кофейне Сынмин стал заметно дёрганым и тихим. Минхо подозревает, что ему неловко. Или стыдно. Или, может быть, даже страшно. А может, и это очень, очень вероятно, что Минхо просто проецирует всё это на него. Но всё равно ему становится легче, что Сынмин по большому счёту снова похож на себя прежнего. Минхо тут же поправляет себя, что на свою раздражающую версию прежнего, когда Сынмин тычет пальцем в его конспекты и спрашивает: — Что учишь, хён? — Не твоё дело, — Минхо автоматически огрызается, прежде чем в его мозгу происходит короткое замыкание, и он, собравшись с силами, выпаливает: — Эм… У меня в четверг экзамен. По экономике. Он замыкается в себе, подтягивая поближе учебник. Ему… неловко. И какого чёрта вообще происходит? Это же просто Сынмин, напоминает он себе. Просто Сынмин. Сынмин, который в своей привычной дотошной манере раскладывает вещи из рюкзака, устраивая перед собой планшет и тетрадь. Без малейшего чувства такта и с почти болезненным любопытством Минхо рассматривает каждую вещь Сынмина. Карандаш — весь обгрызенный с одного конца, зато идеально заточенный с другого. Планшет с огромной наклейкой какой-то бейсбольной команды на крышке. Термос, и Минхо почти уверен, что внутри тот самый латте, потому что, кажется, ничего другого Сынмин в принципе не пьёт. — И как ты можешь учиться с этой штукой? — Минхо спрашивает, морща нос и тыкая пальцем в планшет Сынмина. Он спрашивает совершенно серьёзно. Минхо нужно чувствовать под пальцами бумагу и ручку, а ещё ему нужно, чтобы весь интернет от него был надёжно спрятан, потому что иначе он вообще не сможет сосредоточиться на учёбе, постоянно отвлекаясь. Сынмин уже полностью ушёл в экран. Он лениво вращает запястьем, разминая пальцы, потом меняет руку и только пожимает плечами. — Современные дети, с их экранами, телефонами и тиктоками, — Чан вздыхает с притворной стариковской нежностью и снова утыкается в конспекты. — Аутизм айпад-детей, — Сынмин тихо тянет с лёгкой улыбкой, не отрывая глаз от планшета. Чан фыркает от смеха, а улыбка Сынмина тут же ломается, когда он заметно напрягается и быстро переводит взгляд на Минхо. И что, чёрт возьми, он должен на это ответить, кроме первого порыва ляпнуть совершенно идиотское «Жиза»? Он с трудом подавляет этот порыв, что само по себе является подвигом. Вместо этого из него вылетает другое, не менее тупое: — Ты из тех, кто садится за первую парту и долбит по клавиатуре так громко, что хочется умереть? Сынмин смотрит на него, слегка склонив голову набок. В мозгу Минхо лихорадочно мелькают все варианты того, как вообще стоило бы реагировать на подобное признание, но сказанного уже не вернуть, а извиняться он никогда толком не умел. А потом Сынмин ему улыбается. Минхо уже казалось, что он выработал иммунитет к убийственной силе этой идеальной улыбки, но каждый раз она всё равно ставит его на колени. — А ты, наверное, тот самый парень с последнего ряда, который спит всю лекцию, а потом всё равно пишет экзамены на отлично, — Сынмин тут же парирует. И Минхо видит его дёсны, розовые и мягкие, и, ладно, это ужасно странно, что Минхо считает это милым, но это так. — Ты ничего не сдашь, если не перестанешь флиртовать и не вернёшься к учёбе, — говорит Чан, придвигая тетрадь Минхо обратно к нему. В ответ на возмущённый взгляд Минхо Чан только улыбается. — Что? Ты сам просил следить, чтобы ты не отвлекался. Никаких отвлекающих факторов, помнишь? Чан, конечно, прав. Минхо с усилием заставляет себя сосредоточиться, вглядываясь в собственные записи, пока буквы не начинают расплываться перед глазами. Сынмин рядом с ним начинает что-то тихо напевать. Минхо позволяет себе только коротко промычать в тон, а потом почти насильно снова зарывается в учёбу.

***

Сынмин сидит за своим столиком у окна и лениво ковыряется ложкой в стаканчике йогурта. Это странно. Минхо никогда раньше не задумывался о том, как странно видеть Сынмина за едой, пока не столкнулся с этим прямо сейчас, будто впервые в жизни. И это зрелище вызывает у него нехорошие чувства. Он наблюдает за Сынмином так, словно вообще впервые видит, как человек ест, а потом решает, что ему нужно подойти поближе и рассмотреть повнимательнее. — Ты собирае… — Минхо даже не даёт Йеджи договорить, просто выхватывает у неё из рук кофе и решительно шагает к столику Сынмина, чуть ли не подсовывая стакан ему под нос. Вблизи эта картина становится ещё более тревожной. Сынмин сидит тут уже некоторое время, а йогурт съеден от силы на четверть. Он раз за разом опускает ложку внутрь, будто проверяет натяжение поверхности, снова повторяет это движение, так ни разу и не поднеся ложку ко рту. — О, спасибо, хён, — Сынмин одаривает его яркой, слегка озадаченной улыбкой. — Я бы и сам сходил. — Не был уверен, что ты не навернёшься и не разольёшь всё это на мой пол, — Минхо отвечает, и Сынмин смеётся, отчего в груди Минхо моментально вспыхивает тепло, а затем он откладывает ложку, и это тепло так же мгновенно гаснет. — Я не настолько неуклюжий, — Сынмин делает паузу, а потом дерзко подмигивает: — Хотя вот в тебя, кажется, всё-таки влипаю. Минхо моментально бросает в жар; он уверен, что покраснел до состояния пожарной машины, а этот румянец всего лишь последствие смеха Сынмина и сирен, которые во всю мощь ревут у него в голове. Что вообще здесь происходит? Это что, у него развивается какой-то больной фетиш на то, как едят люди? Он теперь станет одним из тех типов, которые смотрят мукбанги на ютубе и возбуждаются от этого? Но потом Минхо вспоминает Чанбина, запихивающего в себя еду, или щёки Джисона, набитые до отказа. Вид того, как они едят, не поднимает внутри это странное чувство…злости, наверное, Минхо так бы его назвал. Или одержимости. Как бы оно ни называлось, в нём нет ничего хорошего. Значит, нет. Только Сынмин. И Минхо почти уверен, что это даже хуже. И что это вообще за чертовщина? Когда это началось? И почему? И что ему теперь делать с этим знанием, с этим идиотским чувством, которое пузырится где-то под рёбрами и заставляет хотеть кормить Сынмина этим его пресным йогуртом с ложечки? Минхо слишком долго не отвечает. Сынмин снова вертит ложку в пальцах, с пугающе отработанной практикой, делая вид, будто вот-вот начнёт есть. — Эм… Прости, я… Это вообще-то немного неловко, — говорит Сынмин, замерев с ложкой у самых губ, и Минхо начинает моргать так быстро, что у него едва не кружится голова. — Вот и хорошо. — Минхо всё ещё топчется рядом со столиком. Его работа сделана, Сынмин ест свой йогурт, пусть и с черепашьей скоростью, но Минхо почему-то не может заставить себя уйти. — Тогда ты можешь… ну. Перестать? И, ах. Тут до Минхо наконец доходит. Взгляд Сынмина ускользает к окну. Пальцы нервно сжимают ложку так сильно, что белеют костяшки. Извинение застревает у Минхо в горле, и он, не сказав больше ни слова, резко разворачивается и уходит обратно за стойку. Его взгляд всё ещё время от времени задерживается на Сынмине, и он чуть не ошпаривает руку, вспенивая молоко. Сынмин расправляется с йогуртом спустя невероятные двадцать минут. Минхо вообще не уверен, что хоть раз в жизни мог так долго спокойно сидеть над едой. Он настолько тонет в собственных мыслях, что едва замечает, как Сынмин перед уходом неловко машет ему рукой. Минхо автоматически машет в ответ, не успев себя остановить, и улыбка Сынмина тут же становится вторым точным ударом под рёбра. Минхо хлопает себя по щеке той же рукой, которой только что помахал Сынмину, чтобы просто проверить, мало ли его мозги всё же встанут на место. — Нужно ли мне провести с тобой беседу о том, почему не стоит раздевать посетителей глазами? — Йеджи спрашивает, подтаскивая табурет и усаживаясь рядом. — Могу даже освежить тебе в памяти раздел про сексуальные домогательства из рабочего мануала, если надо. — Завались, — Минхо выдыхает и пинает её по голени. Йеджи лишь хихикает и пинает в ответ. Минхо даже не уворачивается, хотя бы потому, что это помогает отвлечь его жалкий маленький мозг от Странной Штуки с Сынмином, которая внезапно свернула куда-то совсем не туда, и Минхо теперь понятия не имеет, что с этим делать дальше.

***

Но дело в том, что в этом всём нет ничего нового. Все эти зацикленности, одержимости, это вечное кипение под кожей были с ним столько, сколько он себя помнит. Вместе с пубертатом пришла меланхолия, а за ней следом — лихорадочная, изматывающая одержимость всем подряд. В пятнадцать ему диагностируют депрессию; его мама наконец не выдерживает и тащит его к врачу, потому что Минхо три дня подряд не выходит из комнаты. По дороге в клинику она тихо плачет за рулём. Минхо делает вид, что ему всё равно, а потом вдруг понимает, что он не притворяется. Он и правда настолько сломан. Потом его начинают проверять ещё на тысячу вещей, и диагнозы наслаиваются один на другой, кирпичик за кирпичиком, поверх и без того шаткого фундамента. Но это ничего не меняет. Это просто он, и Минхо убеждает себя, что смирился с этим. А если и не смирился, то сказать об этом всё равно некому. В шестнадцать ему кажется, что в венах у него уже больше лекарств, чем крови. В семнадцать он решает, что если вся его оставшаяся жизнь теперь будет выглядеть вот так, то ему остаётся либо подыграть, либо оборвать всё к чёртовой матери прямо в зародыше. Так что Минхо подыгрывает. Поступает в колледж, работает в кофейне, заводит друзей, снимает квартиру, и живёт с мозгом, который временами будто обмотан колючей проволокой. Продолжает играть по правилам и всё время думает, неужели вот это и есть вся жизнь. Он не такой, как все, и прекрасно это знает. Ему всё даётся сложнее, чем должно бы. Он резкий. Колючий. Он так и не научился пользоваться своим «внутренним голосом», и пусть не его вина, что этого голоса у него словно никогда и не было, возможно, его вина в том, что он даже не пытался создать себе хоть какой-то. По идее, всё это уже не должно его задевать, потому что теперь он взрослый, у него есть постоянный надёжный психотерапевт, который опытной рукой разбирает по кускам весь его внутренний бардак. У него есть друзья, которые поддерживают его, или удерживают, когда его уже невозможно остановить. Его правда уже не трясёт от этого, но осознание того, насколько он отличается от других, превратилось в тупую, ноющую боль. Не исчезло полностью, просто притупилось, как зуд от укуса, которому уже сутки. Иногда он всё равно расчёсывает до крови. А иногда это делают за него другие, как тогда, в самом начале их дружбы, когда Джисон однажды мимоходом усмехнулся: «Хён, если бы взглядом можно было убивать, мы бы уже давно лежали в могиле. У тебя такое лицо, будто ты всех ненавидишь. Если бы я тебя не знал, решил бы, что ты конченый мудак». И Минхо, который всегда гордился своей непробиваемостью, на одну страшно долгую секунду думает, что сейчас просто расплачется. Глаза Джисона тут же становятся огромными, как у жука, он с ошеломляющей скоростью отступает, извиняется и больше никогда не говорит ничего подобного. Всю свою жизнь Минхо слышал, что он злой, но это не то слово, которое выбрал бы он. Сумасшедший — может быть. Сломанный. Даже пугающий. Или тот, кого просто слишком, слишком много.

***

По своей натуре Минхо совсем не наблюдательный человек, поэтому тот факт, что Сынмин почти не ест, особенно бросается ему в глаза. Потому что это действительно факт. Тот йогурт оказался лишь верхушкой айсберга размером с «Титаник», и внезапно обычное, вроде бы безобидное любопытство Минхо обзаводится руками, пальцами, и вдруг начинает бить под дых. Оправдания Сынмина всегда безупречные и будто бы уже заранее заготовленные. То его желудок ещё не проснулся, то проснулся, но болит с самого утра. То он поел перед пробежкой. То поест после пробежки. Маффины с отрубями на вкус как картон. Овсянка отвратительная. Последнее Минхо ещё готов признать справедливым, но всё остальное постепенно превращает его любопытство сначала в недоумение, а затем и в тревогу. Всё это нервирует до чёртиков. А Минхо ненавидит нервничать, поэтому однажды как бы между делом он спрашивает об этом у Чонина, старательно изображая непринуждённость: — У Сынмина что, какая-то аллергия на еду или типа? Чонин тут же подозрительно щурится и выдаёт совершенно бесполезное: — Тебе зачем? Собрался его отравить? После этого Минхо сдаётся. Потому что пусть сам Минхо и не слишком внимателен, но все остальные в их компании, похоже, пребывают в блаженном неведении о том, как Сынмин тихо сидит за ужином, едва заметно покачивается и мычит себе что-то под нос, ковыряя еду на тарелке и бесконечно перекладывая её с места на место, так ни разу и не поднеся ко рту. А ещё эта Штука с Бегом. Очередная Штука, которую Минхо пытался загнать подальше в голове, но она снова и снова всплывает каждое утро, когда Сынмин подходит к стойке, бледный и вспотевший после пробежки и неизменно заказывающий только кофе. Одежда для бега у Сынмина практична и представлена в самых разных, режущих глаза, расцветках. Минхо как-то раз спросил, не объясняли ли Сынмину в начальной школе, что такое цветовой круг; на что Сынмин в ответ только хитро улыбнулся и с тех пор начал приходить в ещё более безумных сочетаниях, бессовестно демонстрируя всё больше своих длинных худых бёдер. Бледный, тонкий и пьёт кофе так, будто это вода. Сколько километров он вообще наматывает за день? И сколько раз Минхо видел, чтобы Сынмин ел что-то по собственной воле? И пока всё это крутится у него в голове, Минхо переключается на маленькую, но вполне рабочую кухню кофейни. Часть выпечки и еды им привозят уже готовой, но остальное они делают на месте, либо сам Минхо, либо Йеджи под его присмотром. И каждое утро Минхо тащит Сынмину тарелку с чем-нибудь свежим, что он с радостью съел бы и сам. Он начинает привыкать к растерянному взгляду Сынмина, когда идёт через весь зал к его столику, нагруженный тарелками с едой. Начинает привыкать к утрам, когда Сынмин демонстративно игнорирует и его, и принесённую еду, вместо этого натягивает наушники, мрачно раскачивается на стуле и яростно обдирает картонный держатель со стакана кофе. Каждое утро Минхо начинает брать перерыв и проводить его за столиком Сынмина у окна. Иногда они разговаривают, иногда нет. И то, и другое Минхо нравится одинаково. Честно говоря, он бы с удовольствием вообще ничего не делал рядом с Сынмином, если бы это было тем, что хочет сам Сынмин. Но только это не относится к тому, что Сынмин совсем ничего не ест. Минхо считает, что это проблема, и хорошо, что он отлично умеет решать проблемы.

***

— Мне кажется, он меня ненавидит, — бормочет Минхо. — Да не ненавидит он тебя! — Феликс тут же щебечет, поправляя чёлку перед зеркалом. Они сидят в ванной Минхо, Феликс прихорашивается перед общим ужином, а сам Минхо торчит в углу, как демон сонного паралича после тяжёлых наркотиков. — Сынмин точно тебя не ненавидит. Не неси пургу. Минхо пожимает плечами. Он никак не может перестать дёргаться, и уже слишком много раз извинился, что дрожащей рукой слишком сильно размазал Феликсу подводку, чтобы это выглядело мило. Феликс только улыбнулся, мягко опустил руки Минхо и спокойно продолжил краситься сам. — Знаешь, что забавно? Он сказал то же самое про тебя, — Феликс задумчиво говорит, пока наносит румяна на свои щёки. — Ну, да, — Минхо мнёт руки, расслабляя запястья. — Все думают, что я их ненавижу. Ничего нового. — Алло. — Феликс оборачивается и кидает в Минхо салфеткой для снятия макияжа. — Никакого самоуничижения в моей ванной. Здесь безопасное пространство. — Вообще-то это моя ванная, — ворчит Минхо. — И я говорю, что это опасная зона. Не вынуждай меня растрепать тебе волосы, когда ты уже накрасился, потому что я могу. Это чистой воды блеф, и они оба это знают, поэтому Феликс без колебаний подбирается ближе, слишком уверенный, что навсегда останется для Минхо «его малышом» и всегда будет защищён от его гнева. Минхо, наверное, когда-нибудь придётся опровергнуть это, но мысль тут же улетучивается, когда Феликс заключает его в объятия. — Он не ненавидит тебя, хён, — Феликс снова повторяет. — Почему ты вообще так решил? — Потому что я… это я. — Феликс сжимает его крепче, и Минхо позволяет. Давление приятно успокаивает. — И я, чёрт…я не умею… не умею нормально… Минхо беспомощно машет перед собой рукой, пытаясь жестом объяснить собственную неспособность выражать что-либо кроме злости, раздражения или своего привычного безумия (которое вообще-то скорее состояние существования, но для Минхо это всё и сразу, когда оно накрывает его с головой). — Я эмоционально недоступен, — Минхо наконец выдавливает, повторяя слова одного из бывших, брошенные таким же будничным тоном, каким тот бросил и самого Минхо прямо перед экзаменами. — Мне кажется, твои чувства просто сидят глубже, хён. И это нормально, правда. — Феликс поднимается и протягивает руки, помогая Минхо встать. — И у Сынмина, по-моему, так же. Вы оба как маленькие раки-отшельники с колючим панцирем снаружи и мягкой, нежной серединой внутри. Вас просто нужно немного выманить наружу. — Ужасная метафора. Раки-отшельники вообще-то дохнут, если слишком долго находятся без панциря. — Я не говорил, что тебе надо вылезать из него совсем. — Феликс откручивает подводку и поворачивает подбородок Минхо к свету. — Просто покажись настолько, чтобы Сынмин понял, что ты чувствуешь. Чтобы сказать ему, что он тебе нравится. — Он мне не нравится, — Минхо возмущается, пытаясь вывернуться из рук Феликса, но тот только крепче удерживает его на месте. — Я просто хочу, чтобы он понял, что я его не ненавижу. — Конечно, хён, — Феликс невозмутимо отвечает, осторожно дуя на подводку, а Минхо недовольно сопит. — И именно потому, что он тебе не нравится, я собираюсь тебя сделать особенно красивым, потому что он наконец идёт с нами. Минхо буквально приходится задавить в себе вспышку чего-то… что с размаху врезается ему прямо в грудную клетку. — Ладно. Хорошо, — Минхо снова бурчит, но скорее по привычке, чем по необходимости. — Тогда и брови мне сделай. Феликс тихо хихикает, и сердце Минхо застревает где-то в горле. Его друзья и правда хорошие. Очень, очень хорошие. — Не переживай, хён, — тихо говорит Феликс. — Ладно? Не надо. Минхо вообще не уверен, что для него это возможно, но он постарается. Постарается сегодня вести себя нормально. Постарается не зацикливаться на том, что Сынмин наверняка опять ничего не съест. Постарается задавить это мутное чувство под рёбрами, которому даже названия дать боится. — Ага. Ладно. — Минхо закрывает глаза, позволяя Феликсу пройтись щёточкой по его бровям. — Хорошо.

***

В тот момент, когда Минхо кладёт на тарелку Сынмина всего один кусочек курицы, он понимает, что был прав, раздув всё это до таких масштабов. Всё как раз соразмерно, Минхо мрачно решает, наблюдая, как Сынмин резко вскакивает из-за стола посреди общего ужина и почти убегает в сторону туалета. Он немного выжидает, сидит совершенно неподвижно, с напряжённой спиной, а потом наклоняется к Джисону и тихо спрашивает: — С ним всё нормально? Джисон хмурится, глядя туда, куда только что умчался Сынмин. — Иногда у него очень сильно болит живот. Да, наверное, я схожу … — Я сам. — Минхо поднимается и быстрым шагом идёт в сторону уборных, прежде чем Джисон успевает вставить хоть слово. Стоит Минхо открыть дверь, как до него доносится захлебнувшийся звук рвотного позыва, торопливая возня за одной из кабинок, а затем тяжёлая, вязкая тишина. Кровь в жилах Минхо будто леденеет и обжигает изнутри. — Еда остынет, — он еле давит. Он не доверяет себе настолько, чтобы сказать что-то ещё, или не выбить к чёрту дверь кабинки и не вытащить Сынмина от того ужаса, что, как Минхо подозревает, тот делал, согнувшись над унитазом. Голос Сынмина звучит высоко, натянуто и почти панически. — Ты пришёл докапываться до меня пока я отливаю? Минхо считает до пяти. Когда это не помогает, он считает до пятнадцати. А когда это не помогает, что ж. Минхо начинает прикидывать, насколько хлипкий там замок и с какого удара дверь поддастся, если он всё-таки вынесет её к чёртовой матери. — Это то, чем ты занимаешься? — он спрашивает, пытаясь задавить панику, уже проступающую в собственном голосе. Сынмин угрюмо бормочет в ответ: — Не хочешь подонимать кого-то другого? Минхо замолкает и правда обдумывает это предложение. — Нет, не думаю, что хочу, — говорит вместо правды, которая заключается в том, что он просто не может. — Просто… дай мне минутку, — Сынмин выдыхает. Будто всерьёз ждёт, что Минхо сейчас вежливо выйдет и оставит его одного. Да Минхо ни за что на свете не уйдёт, пока всё ещё слышит, как рваные, прерывистые и такие отчетливые вздохи Сынмина отскакивают от этого туалетного кафеля. Когда Сынмин, наконец, появляется, то выглядит ужасно. Вспотевший, раскрасневшийся и болезненно бледный, словно у него жар. Или, что ближе к правде, словно он уже несколько дней нормально не ел и собирался продолжать в том же духе. Может у него действительно болит живот? — Минхо размышляет. Или он сейчас намеренно закрывает глаза на очевидное? И так ли уж это неправильно хотеть просто сгрести Сынмина в объятия, когда альтернативой этому является смотреть, как тот дрожит, трясётся и судорожно шарит руками в поисках наушников, которые забыл за столом? — Я пойду домой, — говорит Сынмин. Он смотрит куда-то в пол пустым, расфокусированным взглядом, будто уже находится далеко отсюда, слишком далеко, чтобы Минхо смог поспеть за ним. И всё же Минхо намерен хотя бы попытаться дотянуться до него. — Хорошо. Я возьму пальто, и мы можем идти. Удивление на лице Сынмина совершенно не внушает уверенности. — Я не имел в виду, что мы должны идти вместе. Конечно, не имел, но Минхо не в настроении спорить. — Не важно, — Минхо пожимает плечами. — Мне скучно, и еда здесь ужасная. Я провожу тебя обратно, и мы можем зайти в ту лапшичную у твоего дома. — Я не… — Сынмин шумно выдыхает, как делает всегда, как Минхо уже привык от него ждать, а потом будто сникает прямо у него на глазах. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты настоящая заноза? Всё, чёрт возьми, время. — Нет. Люди говорят, что я сплошное наслаждение. — Минхо придерживает дверь. А затем, потому что он в принципе не умеет вовремя заткнуться, добавляет: — Если мы останемся тут дольше, то все подумают, что мы трахаемся. Пошли. Румянец на щеках Сынмина уже нельзя списать только на то, что он пытался заставить себя блевать в кабинке туалета. И да. Об этом Минхо ещё придётся очень серьёзно подумать. Но потом. Сейчас Сынмин всё ещё беспомощно смотрит в пол, опустив плечи, и Минхо должен сначала убедиться, что тот поест и не выблюет всё обратно, прежде чем начнёт беспокоиться об остальном. Лапша хороша, когда её ешь в компании, но ещё лучше, когда Сынмин сам её ест. Он всё ещё легко теряется в шуме и суете забегаловки, нервно цепляясь взглядом за всё подряд, но Минхо хватает пары тихих окликов, чтобы вернуть его обратно в реальность. К тому моменту, как они выходят из лапшичной, он видит, что Сынмин держится на ногах из последних сил. Он осилил только половину миски, и Минхо пришлось буквально пробиваться к стойке сквозь толпу, чтобы потребовать контейнер навынос. Теперь Минхо несёт контейнер, а Сынмин еле плетётся рядом, царапая ногтями пластиковые чашки своих наушников. — Ты собираешься бегать сегодня вечером? — спрашивает Минхо. Если ответ будет утвердительным, он, кажется, просто швырнёт этот контейнер в ближайшую стену. Сынмин пожимает плечами и, к огромному облегчению Минхо, вздыхает: — На улице слишком темно. Наверное, я просто пойду спать. — Хорошо. Конечно. Значит, увидимся завтра утром? Сынмин замолкает, кивая. Он снова отстраненный, приглушённый и чуть размытый в жёлтом свете фонарей. И тут до Минхо внезапно доходит, насколько подозрительно всё это выглядит со стороны. Они вместе поужинали. Минхо проводил Сынмина домой. И теперь они стоят у подъезда Сынмина так, будто у всего этого есть совершенно очевидное продолжение, и следующим шагом Минхо должен поцеловать его на прощание. Так бывает в романтических комедиях, напоминает себе Минхо. Только это не романтическая комедия. И это напоминание не совсем работает, когда он всё равно скользит взглядом к губам Сынмина. Наверное, он просто безумен. Ладно, ещё безумнее, чем обычно. У него ноет челюсть, будто зубы внезапно перестали нормально смыкаться. — Спокойной ночи, Сынминни. Приятных снов. Минхо резко разворачивается на пятках и быстрым шагом уходит прочь. На полпути по улице он всё-таки останавливается и украдкой оглядывается через плечо, проверяя, зашёл ли Сынмин домой. И только убедившись, что да, опускается на бордюр, согнувшись над сточной канавой. Считает до пяти. До пятнадцати. До тридцати. Почти доходит до ста, прежде чем заставляет себя подняться и наконец пойти домой.

***

Его утренняя смена начинается в шесть, так что Минхо вваливается в кофейню где-то в шесть пятнадцать, натягивает через голову фартук и устраивается за стойкой так, будто собирается провести там всю жизнь. Йеджи, протирающая кофемашину, награждает его усталым взглядом, но Минхо делает вид, что ничего не замечает, достаёт телефон и открывает вкладки, которые заранее сохранил именно на этот бессмысленный кусок утра. Первый запрос слишком уж прямолинейный. И слишком тяжёлый для шести утра. Он почти сразу смахивает статью с заголовком «Как поддержать близкого человека с расстройством пищевого поведения», потому что ну его к чёрту, сейчас ещё слишком рано, чтобы уже так себя накручивать. И вообще, «близкий человек», это уже перебор, разве нет? Наверняка есть что-нибудь про друзей. Или знакомых. Или людей, которые просто постоянно сидят у тебя в голове и отказываются оттуда выметаться. Следующая вкладка выглядит куда безобиднее. «Лучшие блюда для привередливых едоков», — обещает заголовок, и Минхо листает список, с мрачным удовлетворением отмечая, что всё это он вполне может приготовить сам. Осталась сущая мелочь — заставить Сынмина это съесть. К последней вкладке он тоже относится с опаской. Всего одно слово. Простое, огромное, накрывающее собой всё остальное. Он вводит «аутизм». Вкладка поиска тут же полнится статьями и постами, а фиолетовые ссылки показывают, что всё это он уже читал раньше. Тогда он дописывает «аутизм еда?», и интернет подсовывает ему уже совсем другой ворох страниц. От них хотя бы есть толк, и Минхо сохраняет пару рецептов, на которые натыкается по ходу чтения. В кофейню начинают подтягиваться первые посетители, и Минхо со вздохом кладёт телефон на стойку, решив вернуться к своим исследованиям, когда снова станет поспокойнее. И ровно в тот момент, когда Минхо уже морально готовится снова увидеть огромные оленьи глаза Сынмина и его проклятые бледные бёдра, часы показывают семь утра. А Сынмин не приходит. Минхо, затаив дыхание, ждёт ещё ровно три минуты после семи, прежде чем сдаётся и тяжело опускается обратно на табурет, разочарованный и почему-то слегка виноватый. — Ты специально отложил все эти бейглы? — Йеджи окликает его, показывая на аккуратно собранную подборку почти всех сегодняшних вкусов. — Или мне всё-таки можно их продавать? Минхо стягивает фартук через голову. — У меня перерыв, — он бурчит и направляется в подсобку, на ходу хватая один из бейглов и с каким-то почти злым остервенением откусывая сразу половину.

***

Однажды утром Сынмин между делом упоминает калории, и Минхо едва не прокусывает себе язык. Во всём виноват смузи, самый обычный из меню кофейни, правда Минхо заменил семена льна на чиа, и теперь ему кажется, что он вообще зря добавил туда хоть какую-то текстуру. Сынмин смотрит на стакан так, будто тот лично его оскорбил, медленно крутит напиток по кругу, словно надеется, что жидкость отстоится и чудесным образом превратится в его привычный латте. Наконец, он делает глоток, и Минхо тут же замечает, как на его лице появляется знакомая предательская гримаса отвращения. Сынмин отодвигает стакан и откидывается на спинку стула, хмуро глядя на Минхо. Чувство провала накрывает Минхо мгновенно, он понимает, что такая реакция — перебор, но понимание ничуть не мешает этому ощущению расползаться внутри. Он не хочет этого говорить, но слова всё равно вырываются наружу: — Ты самый привередливый человек в еде из всех, кого я знаю. Он также определённо не хотел, чтобы это прозвучало шуткой, но улыбка Сынмина тут же становится натянутой, и он бормочет: — Мою маму это тоже всегда бесило. И это совсем не то, что хотел бы услышать Минхо. Ему хочется совсем другого. Хочется, чтобы Сынмин улыбался по-настоящему. Хочется, чтобы Сынмин сам говорил, что ему нужно, а Минхо мог бы каждый раз просто взять и дать ему это. — Я не бешусь, — он торопливо заверяет. — Просто… может, ты хочешь что-то другое? И только не говори «кофе». Пожатие плечами. Сынмин пристально смотрит в стол, слишком часто моргая. — Со мной всё в порядке, хён. Не переживай обо мне. Но это невозможно. Пока взгляд Сынмина прикован к столу, Минхо позволяет себе как следует его рассмотреть. На нём футболка из этой гладкой спортивной ткани, влагоотводящей и скользкой, такой, от которой Минхо сам бы с ума сошёл, стоило бы ей начать тереться о кожу. Другого слова и не подберёшь; одежда буквально висит на Сынмине, будто под ней остались одни плечи и больше ничего. Худой, как бегун, но Минхо не назвал бы его спортивным. Минхо вспоминает, как при первой встрече эта тонкая талия показалась ему просто красивой деталью, чем-то, чем можно любоваться. Теперь эта мысль уже не кажется такой безобидной. — Когда там твой забег? — он спрашивает, и Сынмин наконец поднимает на него расфокусированный, отсутствующий взгляд. — В следующем месяце. А что? Хочешь тоже? — Боже упаси. — Минхо не может удержаться от закатывания глаз. Одна мысль о том, чтобы торчать и ждать, пока Сынмин закончит марафон или любую дистанцию длиннее пары километров, кажется ему настоящим кошмаром. Его пришлось бы либо накачать успокоительным, либо привязать к месту силой. — Не могу представить ничего скучнее бега. Просто интересно, когда ты уже сможешь вернуться к нормальной еде. «Нормально» может значить что угодно, и Минхо совсем не хочет звучать осуждающе, хотя почти уверен, что именно так это и прозвучало. На самом деле он хочет сказать совсем другое, то, что не может выговорить вслух: пожалуйста, скажи, что это не то, о чём я думаю. Скажи, что я всё себе напридумывал, и с тобой всё в порядке. Или скоро будет в порядке. — Нормально, — Сынмин мрачно повторяет. — Да… да, просто сейчас я должен следить за питанием, и всё такое. Ты же знаешь, как это. — Начинаю догадываться, — Минхо бормочет. Он качает головой и зло смотрит на этот чёртов смузи. Теперь напиток раздражает и его тоже, и Минхо хочется поскорее убрать его с глаз долой. — Ладно, тогда давай я куплю тебе что-нибудь другое. Сынмин следует за ним. И Минхо понятия не имеет, что сделал бы, если бы Сынмин не пошёл.

***

Следующий шаг — это решение проблемы. И Минхо делает, что у него получается лучше всего, — с головой бросается в гиперфиксацию и начинает выкладываться так, будто от этого зависит чья-то жизнь. Однажды утром он загоняет Чонина в угол и каким-то чудом выпрашивает у него запасной ключ от их Сынмином квартиры. Чонин сдаётся подозрительно быстро, особенно после обещания постоянной домашней еды, и даже почти не подкалывает его, словно понимает, что Минхо действительно нуждается в этом. Теперь Минхо готовит для Сынмина каждый второй день. И видеть, как Сынмин ковыряется в тарелке, а потом всё-таки начинает есть, оказывается до невозможности приятно. Есть что-то удивительно тёплое в том, как Сынмин ходит за ним по кухне, пока Минхо готовит, и рассеянно убирается за ним. И совершенно убийственно — смотреть, как лицо Сынмина буквально светится, когда он пересказывает Минхо вчерашнюю игру Lotte Giants, момент за моментом. Минхо насрать на бейсбол. Совершенно. Но это уже не имеет значения, он бы с тем же вниманием слушал, как Сынмин рассказывает про грязь. Настолько всё плохо. — Он вообще-то заказывает продукты с доставкой, — Чонин как бы между прочим замечает однажды вечером, пока Минхо аккуратно раскладывает в холодильнике органическую малину поверх черники. Сынмин настороженно относится ко многим фруктам и ягодам, но Минхо вполне готов доедать всё, что тот не тронет. — Ты ведь знаешь, да? Минхо знает. И ещё он знает, что нельзя доверять доставке. Что если они привезут не ту марку? Или что-нибудь забудут? Или уронят еду на пол и всё равно решат, что это съедобно? А если… а если… — Я всё равно закупаюсь и для себя. Ничего такого. Чонин, сидящий прямо на кухонной столешнице, болтает ногами, стуча пятками по шкафчикам. — Хён, ты влип просто катастрофически. Минхо даже не удостаивает это ответом, потому что это правда, и она одновременно слегка и ужасающе сильно выбивает из колеи. А затем Чонин осторожно добавляет: — Это… это ведь не из жалости, да? — Минхо напрягается, и Чонин тут же торопливо продолжает. — Я знаю, что нет. Просто должен был спросить, потому что… хён, это уже слишком много. В этом весь Минхо. Его всегда слишком много. — Я его не жалею. — Минхо упрямо смотрит на упаковку яиц, которую достаёт из пакета. Одно яйцо треснуло. Он вытаскивает его и медленно крутит между пальцами, разглядывая тонкую трещину так, будто на самом деле её даже не видит. — Я не жалею, но…. Я не знаю. Он похож на меня, наверное. Я просто знаю, как хреново это может быть. И не думаю, что он должен справляться с этим в одиночку. После такого небольшого приступа откровенности Минхо хочется залезть под огромный камень и не вылезать оттуда ближайшие сто лет. — Хён. — Чонин ненадолго замолкает, прежде чем продолжить. — Мне не стоило спрашивать. Я доверяю тебе. И он тоже. И ты ведь понимаешь, да, что тебе тоже не обязательно справляться со всем этим в одиночку? Минхо передёргивает, чисто физическая реакция на весь этот ужас быть понятым насквозь. — И кто тут теперь кого жалеет? — Ну хёёён, — тянет Чонин и легонько стукает костяшками по его плечу. — Ты же знаешь, почему я переживаю. В памяти всплывает слишком живой, почти телесный эпизод. Какой-то посетитель подходит к столику Сынмина и просит взять свободный стул. Сынмин сидит в наушниках, с этой особенно отстранённой дымкой в глазах, пальцы отбивают по столу нервный, беспорядочный ритм. Мужчина повышает голос, поняв, что Сынмин его не услышал, не может услышать или просто не в состоянии сейчас реагировать, и начинает растягивать слова тем мерзким тоном, каким разговаривают с маленькими детьми. А Минхо в этот момент до боли хочет почувствовать, как у него трескаются костяшки пальцев о хрящ чужого носа. — Да, Йенни. Знаю. Чонин откидывается назад и кивает на буханку белого хлеба, которую Минхо достаёт из холодильника. — Что готовишь? — Гренки с сыром. — Минхо с грохотом опускает на стол разделочную доску. Они едят это уже третий вечер подряд. Сынмин зациклился. Минхо кажется, за всю жизнь не съел столько плавленого сыра, сколько за последние дни, но всё это на вкус ощущается как блюдо из мишленовского ресторана, когда они вместе убирают со стола, а тарелка Сынмина остаётся пустой и вычищенной до крошки. — Неплохо. Ну так что, ты сегодня наконец позовёшь его на свидание или как? — Отвали, — Минхо отвечает нараспев. Чонин только фыркает и спрыгивает со столешницы. — Я у себя. Позовите, когда закончите пялиться друг на друга влюблёнными глазами над раковиной. — Уже у двери Чонин останавливается и добавляет: — И ты ведь в курсе, что использование посудомойки помогает экономить воду, да? — Отвали уже, — на этот раз Минхо кричит. Он комкает кухонное полотенце и швыряет Чонину вслед. Хихиканье Чонина эхом разносится по кухне, неприятно задевая что-то глубоко внутри Минхо. Минхо тяжело вздыхает и поднимает полотенце с пола. Машинально скручивает его в руках, раз, второй, и только потом замечает, что делает, раздражённо швыряя обратно на столешницу. Да и чёрт с ним. Какая разница. Всё нормально, даже когда совсем не нормально. Он смотрит на время в телефоне. Сынмин будет дома через десять минут. Ровно через десять. Минхо включает плиту и принимается за ужин.

***

И всё равно, несмотря ни на что, случаются дни, когда он просто не может заставить себя подняться с постели. Сама тяжесть жизни вдавливает его в матрас, делает вялым и бессильным. Он ощущает себя пустой оболочкой, только вместо пустоты внутри сплошное оцепенение. По крайней мере, это хотя бы даёт передышку от бесконечной хлёсткой гонки мыслей в голове, но заодно напоминает, что внутри него всё ещё есть вещи, которые сломаны, и, сколько ни пытайся, починить их не выйдет. И в такие дни он даже не пытается. Не может, если честно. Ему повезло, что коллеги в кофейне всё понимают и прикрывают его. Повезло, что друзья заносят еду и конспекты с пропущенных пар. Повезло, что он вообще дотянул до этого момента, хотя, наверное, «повезло» не совсем то слово. «Сильный», — сказал бы Чан. «Упрямый», — сказал бы Чанбин. «Жалкий», — так бы назвал себя Минхо, предаваясь особо сильному приступу самоуничижения. И честно говоря, ему нравится чувствовать себя преданным самоуничижению. Уже далеко за полдень, и Минхо понятия не имеет, куда делось время. Эти часы уже не вернуть, хотя ему и не хочется их возвращать. Он голоден, но одновременно нет. Ему грустно, и одновременно никак. Он чувствует себя особенно разложившимся зомби, когда с трудом передвигает ногами, направляясь домой к Сынмину. У него нет плана на ужин, и он не представляет, как вообще сможет разговаривать с Сынмином или хотя бы вести себя рядом с ним как нормальный человек, но всё равно идёт, потому что пары у Сынмина заканчиваются поздно, потому что Сынмин, чёрт бы его побрал, не ест, и это липкое, мерзкое чувство внутри оказывается достаточно сильным, чтобы задавить оцепенение и заставить Минхо переставлять ноги. Ещё чуть-чуть, ещё немного. Когда Минхо открывает дверь своим ключом, Сынмин уже оказывается дома. Сидит, уставившись в учебник стеклянным взглядом, а потом резко вскидывает голову, чтобы посмотреть на Минхо. Минхо скидывает обувь и тяжело валится рядом с ним на диван. Сынмин ковыряет заусенцы и внимательно разглядывает Минхо, чуть прищурившись. — Тебя сегодня утром не было в кофейне. Йеджи сказала, ты заболел. Ты заболел? Минхо хмыкает: — Это не заразно, не волнуйся. Сынмин будто обдумывает его слова. Потом говорит: — Я принёс… эм. Бульон. Из той лапшичной за углом. Я обычно беру его, когда чувствую себя не… — он прикусывает губу, — …не очень. На щеках Сынмина проступает лёгкий румянец. И господи, Минхо всё ещё чувствует себя отвратительно, но одного этого зрелища хватает, чтобы в нём снова шевельнулось что-то живое. — Будешь лапшу? — Сынмин тихо предлагает, и Минхо снова только мычит в ответ. Ему становится совсем паршиво, когда он смотрит, как Сынмин аккуратно делит лапшу на две одинаковые порции. Это вообще-то должен делать Минхо. Это его работа — заботиться обо всём, заботиться о Сынмине, а он не может справиться даже с этим. Они едят, и Сынмин тихо мычит себе под нос между укусами, заполняя повисшую тишину. Минхо уносит пустые тарелки к раковине, но Сынмин едва ли не отпихивает его в сторону плечом, натягивает резиновые перчатки и грозно тычет в него пальцем. — Сядь на диван, — он командует. И Минхо подчиняется. Где-то на фоне постепенно затихает звон посуды, и спустя чёрт знает сколько времени Минхо поднимает взгляд на Сынмина, который уже стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу, словно его личный призрак. А потом просто выходит из комнаты. И это… нормально. Всё нормально. Сынмин ему ничего не должен. Никогда. И если от этого Минхо хочется превратиться в слизня и быть размазанным велосипедным колесом по асфальту, то и это тоже нормально. Просто прекрасно. Охуенно, чёрт… Сынмин снова возникает перед ним раньше, чем Минхо успевает окончательно захлебнуться собственными мыслями. Он набрасывает на плечи Минхо утяжелённое одеяло, тщательно подтыкает края, закутывая его в плотное, тяжёлое тепло, как в кокон. — Помогает, — Сынмин просто говорит и снова садится рядом на диван. — Хочешь посмотреть фильм? Минхо не знает, что ответить. И знает, что Сынмин не ждёт никакого ответа. Сынмин берёт со столика коробку салфеток и пододвигает её к Минхо. — Ничего страшного, если ты заляпаешь одеяло соплями, но постарайся всё-таки этого не делать. Эти штуки ужасно сложно стирать. Минхо даже не заметил, что плачет, пока не чувствует на верхней губе солёный привкус. — Прости, — он бормочет в одеяло. Оно мягкое. Тёплое. И правда помогает. — За что? — спрашивает Сынмин с таким искренним недоумением, будто вопрос действительно ставит его в тупик. Минхо пытается махнуть руками, но он всё ещё закутан в одеяло, так что просто пожимает плечами. — За то, что я… — Минхо не знает, как закончить фразу, не прозвучав при этом самым жалким существом, которое Сынмин когда-либо встречал. — …полный пиздец, — он всё-таки выдыхает и тут же понимает, что получилось ровно противоположно тому, как хотелось. Сынмин хмурится, сводя брови к переносице. Он крутит запястьем, сначала одной рукой, потом другой, круг за кругом. — Ты не такой, — он говорит. — Плохие дни — это нормально. — Звучит так, будто он цитирует учебник, хотя говорит совершенно искренне, и Минхо почему-то ему верит. Он тихо мычит себе под нос, и Сынмин, явно довольный этим, подхватывает ту же ноту. — Включай фильм, — Минхо бормочет, глубже зарываясь в безопасное тепло одеяла. — Я не могу достать пульт, у меня руки не двигаются. — Отлично, — Сынмин рассеянно отвечает, включая телевизор. — Давай опять «Унесённых призраками»? За этот месяц они смотрят его вместе уже в четвёртый раз. Минхо всей душой ненавидит этих нарисованных свиней, но на самом деле он не против. Сынмин каждый раз так растворяется в фильме, и Минхо эгоистично обожает, как его рот приоткрывается сам по себе, когда он залипает в экран. — Я, возможно, усну, — предупреждает Минхо. — Всё в порядке, — Сынмин едва заметно улыбается. Он покачивается, привалившись к спинке дивана, перестав крутить запястья и вместо этого осторожно покусывая пальцы. Минхо, всё ещё укутанный в одеяло, пытается подстроиться под этот ритм, медленно покачиваясь вместе с ним. — Я тогда просто буду будить тебя на лучших моментах, — говорит Сынмин. — Для тебя весь фильм — один сплошной лучший момент, — Минхо бормочет. Он закрывает глаза и готов поклясться, что чувствует, как смех Сынмина лёгкой дрожью проходит по дивану. — Это правда. — Минхо чувствует лёгкое-лёгкое прикосновение к своей макушке и замирает, задержав дыхание. — Спи, хён. Давай. Минхо засыпает под тихие восторженные звуки, которые Сынмин издаёт, глядя в беззвучный телевизор. Ему снятся эти чёртовы свиньи, и ладонь Сынмина, мягко скользящая по его затылку.

***

Вся эта домашняя близость действует на Минхо почти разрушительно. Минхо любит возвращаться в квартиру и на ходу натягивать фартук. Любит, когда Сынмин просачивается в дверной проём и ещё несколько минут кружит по квартире, прежде чем всё-таки зайти на кухню. Он любит, когда Сынмин хорошо ест, когда он смущённо просит Минхо остаться подольше, посидеть с ним ещё немного, когда старается скрыть разочарование, когда Минхо всё-таки уходит. Минхо не силён в любви и никогда не был. Но это не мешает ему позволять ей разрастаться внутри, покрывать его коркой, как плесень покрывает забытый в глубине холодильника сыр. Сантиметр за сантиметром Минхо будто сдирает с себя кожу. Это совсем не похоже на раскрывающийся цветок, как он раньше думал, что именно так, наверное, любовь приходит к нормальным людям. Он, скорее, обнажён до костей, ободранный до мяса, болезненно чувствительный к любому прикосновению. Будто под его кожей скрывается что-то, чему вообще нельзя показываться на свет, и всё же он позволяет Сынмину это увидеть, потому что верит в его улыбки, в этот пристальный немигающий взгляд и знает, что Сынмин ни в малейшей степени не осудит его. Иногда они всё-таки выбираются из квартиры, в те дни, когда Сынмин не чувствует себя дёрганным, а Минхо не щурится на солнце так, будто оно лично его оскорбило. И это можно назвать только свиданиями. Сам Минхо, ради собственного душевного спокойствия, не называет их так вслух, но всё равно. Это самые настоящие свидания, как по учебнику. И всё это время Сынмин двигается по миру с такой спокойной практичностью, что для оголённых нервов Минхо это почти целебный бальзам. Чтобы затащить Сынмина в кошачий приют, Минхо приходится приложить немного уговоров и предложить очень много взяток, например, пообещать сходить с ним на университетский бейсбольный матч в следующие выходные. И хотя Минхо пошёл бы в любом случае, Сынмину об этом знать необязательно. Видеть здесь Сынмина — странно. Странно видеть, как он держит на руках Дуни, странно слышать этот милейший испуганный вскрик, когда Дори подходит к нему и тычется носом в бедро, требуя свою порцию внимания. Ещё одно священное место. И Минхо отдаст их все Сынмину, застенчивый, сияющий, совсем новый. Дуни трогает лапой колено Сынмина, прежде чем решает, что вполне себе может забраться туда. Сынмин тихо воркует и осторожно опускает руку, поглаживая кота между ушками. Убедившись, что Дуни нравятся прикосновения, Сынмин расслабляется и начинает чередовать почёсывания за ушами с длинными мягкими поглаживаниями по спинке. Минхо следит за ним. Когда Дуни только попал в приют, ему понадобилась целая неделя, чтобы привыкнуть к самому Минхо. Сынмину хватает пяти минут с того момента, как он садится на пол. Минхо не справляется с этим, поэтому он поднимается и идёт помогать Рюджин готовить кошкам вечерний корм. Рюджин насыпает сухой корм в мерный стакан и как бы между делом, слишком уж нарочито между делом, замечает: — Ты не говорил, что у тебя есть парень. — Он мне не парень. — Пока что. Пакет с кормом никак не закрывается, и Минхо раздражённо хлопает по нему пару раз, будто это поможет застёжке наконец встать на место. Рюджин с трудом давит смешок, протягивая ему миску. — Ну тогда таскай его сюда, пока не станет. Котам он нравится. В груди липко растекается тепло. Чёрт. Что это вообще такое? Возбуждение? Фу. Что-то… что-то подозрительно похожее на любовь? Двойное фу. На этот раз Рюджин уже откровенно смеётся ему в лицо. — У тебя такой вид, будто ты неделю не можешь сходить в туалет. Не загоняйся так, серьёзно. Ты бы видел, как он на тебя смотрит, когда ты отворачиваешься. Чёрт. — Как…как? — Будто кроме тебя он вообще ничего не видит. — Рюджин толкает его локтём. — А теперь иди кормить котов. Минхо проклинает её вполголоса. Он чешет Суни затылок, пока тот ест, но кот тут же отмахивается лапой, чтобы не мешал. Минхо вздыхает, садится на корточки и снова смотрит на Сынмина, обнаруживая, что тот уже смотрит в ответ. Минхо чувствует, как сильно вспыхивают его щёки, как в мозгу начинает что-то бурлить. Сынмин поднимает лапку Дуни и машет ею Минхо. Минхо кажется, будто он просто растекается по полу и остаётся так, пока Рюджин не закрывает приют на ночь. И когда Сынмин протягивает ему руку, помогая подняться, Минхо её больше не отпускает.

***

Любовь всё-таки неизбежно переплетается с желанием, течёт с ним по одним венам. Джисон назвал Минхо сердцеедом, но на самом деле Минхо просто никогда не умел соединять чувства с физической близостью. Раньше это никогда не складывалось в единое целое; никогда не имело значения, что он хотел кого-то сверх того, что они могли разделить физически. А Сынмину каким-то образом удаётся соединить одно с другим, даже не стараясь. Иногда он слишком уж хорош во всём, за что берётся. Минхо любит его за это. И хочет трахнуть его за это тоже. К этому моменту он представлял это уже бесчисленное количество раз. Сначала виновато, а потом уже с крошечной надеждой, что секс с Сынмином, возможно, не такая уж несбыточная фантазия. Не то чтобы все мысли о Сынмине сводились только к сексу. Есть и всё остальное, что тихо кипит внутри: желание держать Сынмина за руку по утрам, когда они сидят друг напротив друга; разглаживать складку между его бровей, когда тот тревожится; перебирать его волосы и целовать каждый участок кожи, до которого Минхо сможет дотянуться. Но всё это слишком унизительно, чтобы позволить таким мыслям задерживаться на поверхности сознания, и поэтому зациклиться на более простой, телесной стороне оказывается почему-то менее стыдно. Бледные бёдра Сынмина, крепкие и сильные. Длинные пальцы, острые костяшки. Его припухшие губы. Язык, выскальзывающий изо рта, когда он тяжело дышит. Минхо представляет всё это, отмахивается от мыслей, но на смену им приходят фантазии, как они валяются в обнимку на чёртовом диване; и тогда Минхо поспешно возвращается к более похотливым мыслям. Это замкнутый круг, который, кажется, никогда не закончится, даже когда он замечает, как взгляд Сынмина задерживается на нём так же долго, как его собственный, когда его улыбки предназначаются только Минхо. А потом Сынмин вдруг оказывается у него в руках, сладкий на его губах, с мягкой кожей, пружинящей под пальцами, и Минхо больше не приходится ничего представлять. Он запоминает каждый тихий всхлип удовольствия, который издаёт Сынмин, записывает каждую дрожь. Это нечто особенное, Минхо уверен в этом. И он не собирается отпускать его, возможно вообще никогда. Вот до чего вся эта Штука с Сынмином перекроила ему химию мозга. Это унизительно. И одновременно лучшее доказательство того, насколько Минхо всё-таки чокнутый. Вообще-то он планировал лепестки роз и безалкогольное вино для такого случая. Клубнику в шоколаде или что-нибудь в этом духе, ну или хотя бы обычную клубнику для Сынмина, потому что Минхо сильно сомневается, что тот выдержал бы сочетание разных текстур. В реальности же он вылизывает зад Сынмина и трахает его, прижимая к столешнице из искусственного гранита. Что ж… планирование провалилось, зато исполнение получилось вполне достойным. Теперь Минхо переживает, что больше не сможет готовить на этой кухне, не возбуждаясь. Ещё больше он боится, что для Сынмина это окажется разовой историей, или, хуже того, что всё это разрушит то, что у них уже было, то, что Минхо и так с радостью принимал бы бесконечно долго. — Потому что ты вроде как влюблён в меня, — Минхо пошутил, но увидел, как Сынмин сделал то, что делал всегда — ошарашил своей честностью, просто соглашаясь с этим. Они устраивают на кухне полный разгром. Если Чонин когда-нибудь об этом узнает, то прикончит их обоих, так что Минхо быстро уносит Сынмина, почти мурлыкающего от довольства, как кота, в кровать, а потом наскоро оттирает столешницу до максимально приличного состояния, пока ему не становится скучно и не начинает невыносимо тянуть обратно к Сынмину. В постели тепло, и ещё теплее от того, как Сынмин возится под одеялом, извивается у Минхо в руках и без конца тихо мычит себе под нос. В остальном он молчалив, только качает головой в ответ на вопросы Минхо или не мигая смотрит на него своими большими глазами. И это нормально. Сынмину не обязательно говорить вслух, чтобы Минхо понимал. И пусть близость даётся Минхо нелегко, понимать Сынмина удивительно легко. Они засыпают вместе, и Минхо пребывает на седьмом небе от счастья следующие восемь часов; большую часть этого времени он просто спит в кровати Сынмина, под его чистыми простынями без всякого запаха кондиционера. Он не собирался ничего говорить. Он до сих пор не понял, когда вообще наступит подходящий момент для таких разговоров, но после пробуждения рядом с Сынмином что-то внутри даёт сбой, и слова сами срываются с языка. — Скажи мне, что в этом всём правильное. Он даже не понимает, что произнёс это вслух, пока не замечает взгляд Сынмина в зеркале, растерянный, с нахмуренными бровями. Минхо только только проснулся, и он совсем не хотел ничего начинать, особенно после всего, чем Сынмин уже успел с ним поделиться. Мир впервые за долгое время ощущается правильным и комфортным, и это почти утешает. Минхо не хочет разрушать это слишком рано. Но Минхо просто физически не способен держать язык за зубами, поэтому он тянет за эту уже растрёпанную ниточку, и Сынмин вдруг начинает расползаться по швам всё сильнее и сильнее, и Минхо не может остановиться тянуть дальше. Минхо будто со стороны наблюдает за тем, как разговаривает с Сынмином. Слушает их слова и видит, сколько боли вытаскивает из Сынмина наружу, как отчаянно тот пытается удержать всё это внутри. — Эй, Сынмин, эй, всё в порядке, всё хорошо. — В конце концов Минхо сдаётся, его уже физически мутит от этой дистанции между ними, и он тянется к затылку Сынмина. Осторожно запускает пальцы в волосы, создавая давление, которое хоть немного перебивает отчаянные движения рук Сынмина, дёргающего себя за пряди. — Ты в порядке, всё хорошо… — Это не хорошо, это не так. — Сынмин повторяет, упрямый и невидящий. — Ты не прав, я не болен, это нормально, хён, я нормальный. Теперь слово «нормальный» больше не звучит расплывчато. У «нормальности» Сынмина есть зубы, и Минхо теперь знает, насколько больно она может кусаться. — Сынмин, — Минхо изо всех сил старается говорить спокойно и не дать себе сорваться. Если сейчас он потеряет контроль, это может всё разрушить. Сынмин уже сейчас смотрит на него так, будто его предали, его щеки пылают, и Минхо знает, что если он остановится и слишком долго будет смотреть на это лицо, то дальше говорить уже не сможет. Поэтому он твёрдо продолжает. — Ты причиняешь себе боль. Ты причиняешь себе боль уже несколько месяцев. Я хочу помочь тебе, но мне нужно знать, что с тобой происходит. — Я не хочу твоей помощи! — Сынмин вырывается из рук Минхо. — Я не хочу и я не нуждаюсь в ней. Так что можешь просто отвалить и оставить меня в покое? Взрыв. Мир рушится на глазах у Минхо и сбивает с ног — голосом Сынмина, гремящим по квартире, хлопком двери и его собственными дрожащими пальцами, которыми он пытается застегнуть джинсы. Когда Минхо вываливается в коридор, Чонин высовывает голову из своей комнаты, растрёпанный и сонно моргающий. — Что, чёрт возьми, происходит? — он хрипит, но Минхо не отвечает, он послушно выполняет желание Сынмина и вылетает за дверь. Ему придётся кому-то рассказать. Ему придётся попросить помощи, потому что в одиночку он уже не справляется, ситуация становится слишком масштабной, слишком страшной, и слишком многое поставлено на кон. Его мозг услужливо напоминает ему каждый час, что люди умирают от расстройств пищевого поведения. И из всего, на чём можно зациклиться, его проклятая химия мозга выбирает именно это, и Минхо позволяет этой мысли съесть себя заживо. Скажи мне, что в этом всём правильное. Это был честный вопрос, но не тот, на который он ожидал что Сынмин ответит. Он вспоминает Сынмина тем утром в кофейне, втиснутого в угол кладовки, бормочущего себе под нос: «Слишком много». И он был прав тогда, и он прав сейчас. Слишком много.

***

На телефоне высвечивается имя Чонина. Минхо почти решает оставить его без внимания, пусть звонит, пусть его оставят в покое, чтобы он мог сидеть, чтобы он мог тонуть. Через мгновение он берёт себя в руки и отвечает. — Хён, он болен, сильно болен. Минхо знает правду, даже если Чонин не произносит её вслух. Он уже в машине, фартук всё ещё на нём, в ушах звенят сочувственные прощальные слова Йеджи: «Надеюсь, с твоим парнем всё в порядке.» Сынмин одет в толстовку Минхо, когда тот притягивает его, прижимаясь всем телом к телу Сынмина. Он чувствует исходящий жар от кожи Сынмина. Слишком чувствительный, Минхо начинает подташнивать. Он сосредотачивается на поездке в больницу. На том, что вытаскивает Сынмина из машины. Он оглядывается по сторонам в приёмном отделении, совершенно потерянный, висящий на волоске от срыва, пока наконец к ним не подходит медсестра и не берет ситуацию под контроль. Когда Сынмина забирают у него, он всё ещё ощущает остаточный, успокаивающий жар его тела. Но всё равно недостаточно теплое. Чонин находит им места, и мир вокруг становится ещё холоднее.

***

У Минхо сводит ноги от крошечного больничного стула, когда медсестра наконец отводит его в сторону и прямо говорит: — Вам нужно поспать. Он всё ещё будет здесь утром, и вы нужны ему отдохнувшим, хорошо? Минхо остаётся у кровати Сынмина ещё на час, и только потом звонит Чонину, который уже вернулся домой, велит собрать сменную одежду, туалетные принадлежности Сынмина, его чёртовы домашние тапки, всё, что может понадобиться. Через полчаса появляются Чонин и Феликс с огромной сумкой, набитой до отказа. Благодарность у Минхо выходит какой-то поломанной и болезненной. Перед уходом он сто раз повторяет, чтобы ему позвонили сразу же, как только Сынмин придёт в себя хоть ненадолго. — Если он, чёрт возьми, просто чихнёт, сразу же звоните мне, — говорит Минхо, пока Феликс мягко, но настойчиво подталкивает его к двери. Он в последний раз оборачивается на Сынмина, мирно спящего на больничной койке. Он всегда был таким маленьким? Или это кровать просто слишком огромная? — Обязательно, хён, — Феликс отвечает, легко похлопав Минхо по щеке, и демонстративно закрывает дверь прямо у него перед носом. Он не хочет возвращаться к себе, поэтому едет в квартиру Сынмина и Чонина. Закидывает стирку, скребет и отмывает пол в спальне Сынмина поверх того, что уже пытался очистить Чонин, потом вытаскивает из шкафа Сынмина одно из утяжелённых одеял и тащит его на диван. Завернувшись в это одеяло без запаха, хотя Минхо для себя определил это как запах Сынмина, он проваливается в тревожный, беспокойный сон. Ему снятся котята, огромные, размером с динозавров, и они с Сынмином несутся на них по кампусу, сминая здания на своём пути. Просыпается он почему-то шмыгая носом, с влажными ресницами. Наверное, аллергия. Надо бы пропылесосить диван, он знает, насколько у Сынмина чувствительный нос. Он снова немного плачет, когда видит, что на телефоне нет ни одного сообщения от Чонина или Феликса. Ещё сильнее киснет, перекладывая бельё из стиральной машины в сушилку. В конце концов звонит Чанбину просто потому, что больше не знает, что делать, а это ожидание сводит с ума так сильно, что хочется проломить головой оконное стекло. — Хм? — После нескольких мучительно долгих гудков в трубке раздаётся голос Чанбина, и Минхо впервые задумывается, что сейчас, возможно, глубокая ночь или слишком раннее утро. Впрочем, какая разница. Он и раньше звонил Чанбину в куда худшие моменты. — Что… что случилось, хён? Ты… ты в порядке? Минхо не в порядке. Он снова плачет. Господи. Такой жалкий. Должно быть, его рваные всхлипы слышны даже через телефон, потому что в следующий раз голос Чанбина звучит уже резко и встревоженно: — Хён, ты как? Мне приехать? — Ты же знаешь, — у Минхо ломается голос. — Знаешь ведь, да? Про Сынмина. Что с ним что-то не так. Всё очень, очень плохо, а я не… я, блядь, не справляюсь, Чанбин, не могу… не могу ему помочь, я всё порчу, я вообще ничего не умею нормально делать, а я ему нужен, и, Бин… Бин, я бесполезный, я уже просто слетаю с катушек, блядь… Чанбин приводит его в чувство, как делает всегда. Минхо постепенно вспоминает, как дышать. Потом — как думать. А следом на него наваливается удушающий стыд. Но Чанбин не даёт ему надолго утонуть в этом чувстве, и уже через двадцать минут он появляется на пороге с тремя банками мороженого и бутылкой вина, спрятанной под курткой. — Только не говори Чану, что я разрешил тебе выпить, — говорит Чанбин, наливая совсем чуть-чуть в стакан и нервно косясь через плечо, будто Чан вот-вот выбьет дверь и поймает их с поличным. — Конечно не скажу. Мне влетит так же, как и тебе. — Минхо берёт стакан, принюхивается. Пахнет ужасно. Он опрокидывает в себя вино одним залпом. — Ещё, — он требует, протягивая стакан обратно Чанбину. — Заешь хоть бы мороженым, ну же, хён. Я взял твоё любимое … — Мне кажется, у Сынмина расстройство пищевого поведения, — говорит Минхо. Потом зло выдыхает: — Да какое кажется. Чёрт, я уверен. Чанбин забирает пустой стакан и отодвигает его подальше по столу. Снимает крышку с одной банки мороженого и суёт её в руки Минхо. Медленно произносит: — Я всегда знал, что у него странные отношения с едой. Думал, это что-то сенсорное. Или… не знаю. Может, я просто не хотел слишком задумываться. Чанбин звучит виновато. Минхо почти уверен, что это чувство очень быстро расползётся по всей их компании, но он не хочет тонуть в нём, по крайней мере, пока что. Сначала он должен всё исправить. А потом уже будет думать о собственной вине. — Он в больнице? — Ненадолго. У него слишком высоко поднялась температура. — А врачи …? Минхо неопределённо мычит. — Медсёстры не сказали мне много, но они сказали достаточно. — Должно быть, он выглядел настолько жалко и потерянно, что, когда вернулся в палату Сынмина после короткого похода в туалет, то обнаружил на своём стуле аккуратно оставленные брошюры и визитки. Он почти уверен, что персоналу так делать нельзя. Но ему было плевать. Он тут же запихнул всё в сумку, в ужасе от одной мысли, что Сынмин проснётся и первым делом увидит список контактов для получения амбулаторной помощи. — Феликс напишет мне, когда он начнёт приходить в себя. Я не хочу, чтобы он проснулся один. Одна только мысль о том, что Сынмин откроет глаза, станет искать его взглядом и не найдёт рядом, кажется Минхо худшим кошмаром из возможных. Нет. Он не допустит подобного. Они ещё долго сидят молча: вино горчит, мороженое успевает растаять в липкую лужу. А потом, будто отголоском прежних мыслей, Минхо тихо говорит: — Мне кажется, он меня возненавидит. Минхо думает, что это эгоистично. Его чувства почти ничего не значат рядом с той огромной болью, через которую сейчас проходит Сынмин. И всё же его не отпускает эта мысль. Если всё между ним и Сынмином разрушится из-за того, что Минхо сказал, из-за того, что сделал тем утром, то он никогда себе этого не простит. Он добьётся того, чтобы Сынмин поправился, а потом уйдёт из его жизни, отсечёт себя, как гнилую ветвь, которой он всегда и был для людей, которые его любят. Чанбин всегда чувствует, когда Минхо начинает затягивать в эту воронку, ещё до того, как тот окончательно в ней тонет. Минхо позволяет Чанбину утянуть себя в объятия, как тряпичную куклу, позволяет себе обмякнуть, потому что чувствует, что ещё немного, и его окончательно выключит, а Чанбин сейчас единственное, что удерживает его в реальности. — Не ненавидит, — говорит Чанбин, повторяя почти слово в слово, что когда-то сказал Феликс. А потом, словно эхом утренних слов медсестры, тихо добавляет: — Хён, ты уже сделал всё, что мог. Сейчас лучшее, что ты можешь для него сделать, это поспать и набраться сил, чтобы быть рядом, когда он проснётся. Выбор невелик, но Минхо всю жизнь существовал в чёрно-белом мире. И если один из вариантов — просто сделать всё, что в его силах, значит, он обязан хотя бы попытаться. — Всё нормально, — Чанбин бормочет ему на ухо. — Всё хорошо, хён. С тобой всё хорошо. Это заявление сбивает с толку, но у Минхо нет сил ни разбираться, правда это или ложь, ни думать о том, верит ли сам Чанбин в них. Ты можешь хотя бы попытаться, он жёстко напоминает себе и глубоко вдыхает. Считает до пяти. До пятнадцати. До пятидесяти. Осторожно. Мягче, он снова говорит себе. Ты можешь попытаться.

***

Сынмина выписывают. Вина внутри такая едкая, что Минхо едва хватает воздуха, чтобы дышать, но он всё равно привозит Сынмина домой и прижимает к себе так, будто от этого зависит его жизнь. Его пальцы осторожно скользят вдоль острых рёбер Сынмина, и в каждое прикосновение Минхо вкладывает столько нежности и заботы, словно надеется, что их тяжесть удержит Сынмина в его объятиях ещё хоть ненадолго. Теперь каждый их поцелуй отдаёт страхом Минхо. Но страх Минхо — это одно, а страх Сынмина совсем другой: густой, удушающий, неподъёмный. Минхо не может перестать извиняться. Он вообще с трудом находит слова, особенно когда Сынмин поднимает на него такой беззащитный взгляд, каким Минхо его ещё никогда не видел, и тихо говорит: — Я больше не хочу болеть. Минхо выдыхает страх. И вдыхает ту храбрость, которой с ним делится Сынмин. — Я знаю, малыш. — Я больше не хочу быть больным, — повторяет Сынмин. — И я не хочу быть обузой. Иногда мне кажется, что ты слишком много для меня делаешь, хён, и я не понимаю этого, не понимаю, почему ты или кто-то ещё что-то делает для меня, потому что я сложный, я странный, и… — Сынмин. — Минхо не станет заставлять Сынмина смотреть ему в глаза, если тот не хочет. Но ему нужно видеть лицо Сынмина, чтобы убедиться, что Сынмин слышит его, понимает и верит. — Ты не сложный. Ты не странный. Ты не обуза. Я никогда так не думал, и никогда не буду. Я делаю для тебя вещи, потому что ты мой друг, и ты мне нравишься, и ты заслуживаешь комфорта не меньше, чем кто-либо другой. И Сынмин снова обезоруживает его своей честностью. Он смущённо бормочет: — Ты мне тоже нравишься. Ещё один выдох, и на этот раз в нём больше нежности, чем страха. И эту его эгоистичную тревогу Сынмин сносит так же легко, как всегда сносил всё, что творилось внутри Минхо. — Сынмин. Это единственное, что ты услышал из того, что я только что сказал? Остальная часть тоже важна, не меньше, чем то, что ты мне нравишься. — Нет, остальное я тоже понял. — Сынмин кладет голову на грудь Минхо. Он во всех смыслах вымотан до предела, и если Минхо сейчас может быть просто телом, рядом с которым Сынмину спокойно спится, то этого уже достаточно. — Просто хотел сказать это вслух. — Что ж. — Если Сынмин так уснёт, то утром у него будет болеть шея. Осторожно, бережнее, чем он когда-либо обращался хоть с чем-то в своей жизни, Минхо наклоняет голову Сынмина, устраивая удобнее. Язык заплетается, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди, и Минхо всё-таки признаётся: — Спасибо. Что сказал это. Потому что, знаешь… Мне трудно говорить такие вещи. Я едва мог связно мыслить, когда мы только начали общаться. — Он сбивается и прижимается губами к макушке Сынмина. Он не знает, как продолжить; слова ускользают из головы, будто его самого уносит быстрым течением, но всё же он выдавливает хриплое. — Я никогда тебя не ненавидел, Сынмин. Просто не знал, как заговорить с тобой. Сынмин тихо мычит. Если кто и способен понять, то именно он. — Мне тоже иногда трудно говорить, — Сынмин признаётся. — Но за эти годы я понял, что иногда в этом нет необходимости, если кому-то не всё равно, чтобы слушать. — Ах. — У Минхо щемит внутри. Он долго пытается подобрать слова и в конце концов едва слышно шепчет: — Мне не всё равно, Сынмин. — Я знаю, хён. Мне тоже. Минхо тихо мычит в ответ, подстраиваясь под тон Сынмина. Он переплетает их ноги, и внутри приятно теплеет, когда Сынмин начинает лениво водить ступнёй вверх-вниз по его икре. — Я правда не знаю, как перестать болеть. Я не знаю, что делать. — Сынмин говорит срывающимся голосом, в котором столько усталости. — Я тоже не знаю, малыш. — Минхо честно отвечает. Ему придётся сесть вместе с Чанбином и Чонином и разобраться со всем этим. Придётся учиться быть внимательным, не позволять вине сожрать себя целиком и не выплёвывать её обратно. Придётся пройти через тяжёлое, прежде чем станет легче. — Мы просто выясним это вместе, да. — Вместе, — повторяет Сынмин. Он дрожит. — Звучит не так уж плохо. Минхо засыпает, прижимая Сынмина к себе, в такой безопасности, какой он никогда не знал, в такой тишине, какой он никогда не слышал.

***

Перегруз последних нескольких дней наконец догоняет его, и только тогда Минхо понимает, что всё это время будто не дышал. Ещё один день в постели, когда он игнорирует телефон, собственное тело, сам факт того, что сердце всё ещё продолжает биться. Он прячется; а мир давит сильнее обычного, хотя и это для него уже не новость. Как не новость и то, что Сынмин снова сам приходит к нему, появляясь на пороге с лапшой навынос в руках и упрямо сведёнными бровями. Наверное, Сынмину было тяжело, по-настоящему тяжело выйти из дома и заказать еду без помощи кого-нибудь из друзей. Минхо ест лапшу, и его странным образом успокаивает сам факт, что Сынмин сидит рядом и тихо прихлёбывает бульон. Сынмину наверняка было трудно, но он всё равно смог. Может быть, и Минхо тоже сможет. — Я бы предпочёл, чтобы ты не умирал, — выпаливает Минхо, и это, пожалуй, самая безумная, самая грубая и прямолинейная фраза, которую он говорил за очень, очень долгое время. Сынмин смотрит на него, замерев с ложкой в воздухе. — Но я не умираю, — он растерянно отвечает. — То есть технически мы все умираем, но… не прямо сейчас. Не активно, в общем. — Я думал… — Минхо глубоко вдыхает. Вдох через нос, выдох через рот. Или наоборот? Минхо паникует и прячет сбившееся дыхание в каком-то рваном, почти судорожном зевке, прежде чем выдавить: — Я думал, ты умираешь. Тогда, в больнице. Я думал, ты можешь умереть. — Ох. — Сынмин всё моргает и моргает. Наклоняет голову, внимательно глядя на Минхо. — Но сейчас я в порядке. «В порядке» — не то слово, которое выбрал бы Минхо. Лучше — возможно. Безопаснее. Ближе. Всё это хорошо, но не «в порядке». Пока ещё нет. — Всё равно. Я хочу, чтобы с тобой и дальше всё было хорошо. Сынмин всё ещё смотрит на него, но уже встревоженно. Минхо, наверное, и сам бы запаниковал не меньше, будь в его голове хоть капля места для чего-то кроме навязчивого «Только будь в порядке. Пожалуйста, будь в порядке». Потом Сынмин тихо мычит и откладывает ложку. — Хён… Я тоже хочу, чтобы с тобой всё было хорошо. Минхо дрожит всем телом. Нога дёргается, начиная стучать о ножку стула, мысли несутся в голове с бешеной скоростью. Желание сбежать накрывает так сильно, что ему всерьёз кажется, что ещё секунда и он просто вылетит из комнаты. Но Сынмин кладёт ладонь поверх его руки, и мир понемногу перестаёт кружиться, оставляя Минхо только лёгкое головокружение и ощущение, будто он где-то далеко плывёт по течению. — Я тебя знаю, — твёрдо продолжает Сынмин, и разве это не ужасно прекрасное чувство? — Я знаю, что ты винишь себя за это, изводишься внутри и накручиваешь всё сильнее. Я думал, что мы собирались справляться с этим вместе. А самоуничижение — это не то, что я назвал бы «вместе». — Это моя работа, — Минхо бормочет. — Но не работа в одиночку. В ответ у Минхо вырывается какой-то сдавленный, беспомощный звук, застрявший где-то в горле. Он снова будто весь онемел, безвольно позволяя Сынмину усадить себя на диван и буквально завернуть в собственные объятия. — Терапия глубоким давлением, — Сынмин бурчит, покачивая Минхо в руках взад-вперёд. — Нет… это хорошо. Да. Хорошо. — Минхо окончательно скатывается в первобытную стадию своего срыва и уже почти отсчитывает минуты до того момента, когда совсем разучится говорить. А Сынмин над ним тихо напевает, напевает, напевает. Сжимает крепче, прижимает к себе ближе. И Минхо вынужден признать, что это приятно быть кому-то нужным. Приятно быть желанным. И не быть одиноким. Показывать Сынмину те части себя, которые он никогда никому не открывал, и знать, что Сынмин увидев всё это, увидев его настоящего, не развернётся тут же и не сбежит прочь. — Всё ещё помогает? — спрашивает Сынмин. Минхо лишь прижимается ближе. Вряд ли вообще существует что-то, что способно его успокоить ещё лучше прямо сейчас. Он не может найти в себе силы произнести это вслух, поэтому он просто тихо постукивает пальцами по тыльной стороне ладони Сынмина. И Сынмин постукивает в ответ.

***

Минхо в жизни так не потел. По дороге к квартире Сынмина он повторяет это раз пять, не меньше, а под конец только тяжело вздыхает и качает головой. — И ты занимаешься этим дерьмом каждый день? Сынмин закатывает глаза. Он ещё не снял наушники, поэтому его голос звучит приглушённо, но насмешливые нотки всё равно слышны. — Хён. Это было всего полтора километра. Последнюю половину километра Минхо так и не осилил. Ему казалось, что он сейчас буквально взорвётся, и предпочёл, чтобы его внутренности остались внутри. — На полтора километра больше, чем нужно. Сынмин фыркает себе под нос, явно развлекаясь. Минхо уже чувствует, как в бёдра заползает ноющая боль, пока тащится в душ и без зазрения совести выливает на себя половину геля для душа Сынмина. Это, между прочим, законная компенсация от его парня за физические пытки, местами уже переходящие в психологические. Тот самый «кайф бегуна», о котором рассказывал Сынмин, звучит как откровенное враньё, или как минимум как сказка, придуманная специально для того, чтобы Минхо продолжал соглашаться на их пробежки дважды в неделю, хотя «пробежки» — это слишком щедрое слово для того хаотичного размахивания конечностями, которым занимается сам Минхо. Зато наградой за это является валяние в обнимку под одеялом Сынмина. Правда, только после того, как Сынмин заставит его сделать заминку, сходить в душ, а иногда даже почистить зубы. Обычно Минхо слишком вымотан, чтобы всерьёз сопротивляться, но для приличия всё равно старается немного поныть. Минхо лежит на отсыревшей подушке, исключительно потому, что из вредности отказался сушить волосы, и жалобно скулит: — Можно нам мороженого? Сынмин даже не пытается скрыть улыбку, когда начинает его отчитывать. — У тебя живот заболит, если ты ляжешь спать сразу после еды. — Ладно, справедливо. — Минхо всё равно дуется. — Тогда потом? После ужина? Сынмин молчит так долго, что Минхо уже начинает думать, будто тот уснул. Затем Сынмин слегка дёргает ногой и начинает тихонько тереться ступнями друг о друга, осторожно, будто если двигаться медленно, Минхо ничего не заметит. — Я постараюсь, — он наконец говорит. — Эй. — Минхо мягко утыкается подбородком ему в лоб и переплетает их ноги, чтобы Сынмину было обо что ёрзать и тереться. — Хорошо. Тогда попробуем потом. — Хорошо. — Сынмин придвигается ближе. — Спасибо, хён, — он обращается скорее к подушке, чем к Минхо. — Я люблю тебя. Вот дерьмо. Способность Минхо уснуть только что улетела в закат, лет примерно на тысячу вперёд. Минхо резко вскидывает голову, пытаясь разглядеть лицо Сынмина, но этот засранец уже спит, будто только что не уронил на него бомбу, от взрыва которой у Минхо до сих пор дрожат кости. В Минхо ещё никто никогда не влюблялся. И сам Минхо никогда не любил. А теперь вот это, это… Сынмин подарил это Минхо, сам вложил своё мягкое, тёплое сердце ему в ладони. И Минхо намерен беречь его, прижав к себе, осторожно, очень осторожно. — Я тебя тоже, — говорит Минхо, и его голос предательски ломается. Сынмин сонно сопит, и снова выбивает у Минхо воздух из груди. — Ты жуткий. У Минхо в голове всё ещё шумит так сильно, что мозг пару секунд вообще отказывается обрабатывать информацию. — А? — Пялишься. Это невежливо. — Но ты… красивый. — Это не совсем то, что Минхо собирался сказать, но это всё, о чём он действительно может думать. А потом вспоминает главное. — И я тоже тебя люблю. — И тут же, потому что иначе не может, добавляет: — Неудачник. Сынмин фыркает. — Спи уже, хён. Минхо послушно закрывает глаза и позволяет себе погрузиться всё глубже и глубже, пока всё, что остаётся от мира — это тишина.