Вам нет оправданий

Его трясёт. Руки дрожат, и Бертольд молится, чтобы из ложки ничего не расплескалось, пока он держит под ней зажигалку. — Ну же, давай... — шепчет он, словно в бреду, вылупившись на своё спасение. Глаза ощущаются пересохшими, но он не хочет ни отвести взгляд, ни даже моргнуть. В голове всё плывёт, и в моменте его чуть не выворачивает, но он остаётся максимально сосредоточен. Лежащий рядом с открытым ртом Райнер также гипнотизирует ложку с нагревающимся в ней веществом; со рта капает слюна, и под его щекой уже растекается небольшая лужица. Он выглядит даже хуже живого мертвеца из фильмов про зомби; его отросшая и свалявшаяся щетина делает его похожим на бездомного; Берт отводит взгляд, не желая этого видеть. Райнеру совсем плохо, и он отчаянно нуждается в дозе. Но Берту она нужна не меньше. Кажется, Браун совсем перестал воспринимать происходящее вокруг и самого себя — всё его существо, вся его личность сузилась лишь до одного желания: наконец почувствовать эту дрянь внутри своего тела, растекающуюся по мышцам, по крови и захватывающую сознание. — Берт... Прошу... — хрипит он, вытягивая руку в его сторону и слегка тянется сам. Гувер лишь раздражённо цыкает, кривит губы и отползает подальше, уже беря в руки шприц и набирая в него наркотик. Он облизывается, наблюдая, как шприц наполняется, и его дыхание от этого сбивается; в это самое мгновение его совсем перестаёт волновать Райнер, когда-то самый дорогой человек в его жизни, — мир сжимается до него самого и вещества в его руках. — Берт... ольд... — вдруг раздаётся совсем рядом, и парень с ненавистью переводит взгляд в сторону звука, в последний момент увидев, как Браун, видимо, собрав все оставшиеся силы, пытается выхватить шприц из его рук. — Отдай... Доза всего одна. И делиться он не намерен. Его всегда это поражало — насколько сильными могут быть и алкоголики, и наркоманы, несмотря на внешнюю истощённость, даже если находятся на грани жизни и смерти. Хватка крепкая — не выдернуть; Бертольд чуть ли не рычит зверем, пытаясь отпихнуть от себя Брауна ногой, но тот вцепляется в шприц изо всех сил, ведь от этого буквально зависит его жизнь. Как бы то ни было, Гуверу сейчас не до чужих жизней, он нуждается в дозе не меньше! Его рык переходит в полный злобы крик, свободная рука рыщет по полу и вдруг на что-то натыкается — он хватает этот предмет, не раздумывая, и замахивается на Райнера. — Совсем охуел уже, урод! Металл блестит в свете одинокого луча, падающего из разбитого окна, и в следующую секунду нож с отвратительным хлюпаньем врезается в тело парня, разрывая плоть: Браун на несколько мгновений застывает с раскрывшимися от непонимания глазами, и хватка на шприце постепенно ослабевает. Он медленно заваливается назад, устремляя взгляд в потолок с по-прежнему открытым ртом, и Берт, хмурясь, выдыхает, в нетерпении вновь возвращая внимание к наркотику. Он бьёт себя чуть повыше сгиба локтя, завязывает там же свой свитер потуже, затем находит вену и протыкает её иглой, уже опытный в этом деле. По мере введения вещества в организм вся та ярость, что бурлила в нём считанные секунды назад, постепенно угасает, уступая место кайфу и блаженному туману в голове. Гувер выдыхает, успокаиваясь, а затем отшвыривает от себя опустевший шприц, откинувшись на спину и ощущая себя в какой-то мере насытившимся, если это слово в принципе можно применить в отношении наркотиков. Перед глазами первое время мелькают галлюцинации, он видит перед собой немыслимых размеров гигантов, крушащих всё вокруг, он сам становится одним из них, самым громадным, самым разрушительным — Богом Разрушения; эти иллюзии для него уже привычны, и он чувствует, как они становятся ему родными, хоть от них и становится страшно, иногда прямо до судорог. Он даёт себе некоторое время, чтобы туман улёгся в его сознании, а после вновь приподнимается, первым делом решая проверить, как там Райнер. Бертольд подползает ближе и хмурится, глядя в его безжизненные глаза. — Эй? Он тормошит его, но не слышит в ответ даже хрипа, лишь что-то булькает у него в горле. Вдруг Берт чувствует, как джинсы в районе колен пропитываются чем-то мокрым, и он отшатывается — наконец замечает, что левая часть футболки его парня стала кроваво-чёрной от крови, и постепенно это пятно становится лишь обширнее, кровь также стекает под тело: именно в неё он и вляпался. Он замечает, что тот не дышит. Медленно, но неумолимо его охватывает ужас. Он порывисто хватает ещё тёплую руку и пытается нащупать пульс, но не находит его — его нет. Да, он не хотел делиться дозой, но... но он хотел убивать его... Нет, этого не должно было случиться... Райнер просто над ним прикалывается! Но нет. Из его грудной клетки торчит нож. Возможно, он даже попал в самое сердце, что ускорило и облегчило его смерть, и ему остаётся надеяться только на это. Браун уже не вскочит, не прокричит «А-а, повёлся!», не потрепает его по макушке и даже не поцелует, чтобы Берт прекратил на него дуться. Всего этого уже не будет. Никогда. Гувер чувствует, как опускаются плечи, он ничего перед собой не видит — взгляд становится стеклянным, и он распластывается перед Райнером, словно мешок картошки — грузный, неуклюжий, не ощущающий в своём теле никаких сил. Он прикрывает глаза, с его губ слетает тихое, но надрывное «бля-я...», и он закрывает лицо ладонями, не чувствующий больше ничего. Возможно, этот исход для Брауна лучше, чем смерть от ломки, ведь он ушёл быстро, но даже таким аргументом у Бертольда не выходит себя обелить — он и не пытается. Ему нет оправдания.