от удара до чего-то большего

Школьный коридор гудел, как улей. До звонка оставалось минут пять, и Саня Парадеев, прижимая к груди стопку учебников, торопился в кабинет математики. Его светлые кудряшки, вечно падающие на глаза, сейчас немного растрепались от беготни, а белая рубашка, как всегда, была идеально выглажена, без единой складки — гордость матери и объект насмешек местных придурков. Точнее, одного конкретного придурка. — Эй, Парадеев! — окрик хлестнул по ушам, заставив Саню вздрогнуть и чуть не выронить учебники. К стене, скрестив руки на груди, прислонился Лёша Кореш. Черная олимпийка с капюшоном, потертые джинсы с дыркой на колене, которую он явно считал стильной, а не неряшливой. Небольшая щетина на подбородке и карие глаза, которые смотрели на мир с неизменной хитрой злобой. Он лениво оттолкнулся от стены и преградил Сане путь. — Слышь, ботан, — Лёша не просил, он ставил перед фактом. Тон был наглый, пропитанный чувством собственного превосходства. — У нас сейчас контроша по матеше. Ты, это... напишешь за меня. Саня замер. Сердце тут же предательски рухнуло в пятки и подпрыгнуло к горлу одновременно. Лёша стоял непозволительно близко, и Саня чувствовал исходящий от него слабый запах табака и дешевого, но такого манящего геля для душа. Объект его тайных, мучительных, абсолютно безнадежных симпатий обращался к нему. Пусть грубо, пусть приказывал, но он обращался. — Я... Лёш, но там же... задания сложные, — промямлил Саня, глядя куда-то в область его олимпийки, потому что поднять глаза на лицо Кореша было выше его сил. Щеки предательски запылали. — И если запалят... — Не ссы, не запалят, — перебил его Лёша, наклонив голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, сканировал Саню с ног до головы. — Просто решишь два варианта, делов-то. Ты же у нас гений, гордость школы, мать твою. Сделаешь. Я сказал. Он не спрашивал. Он приказывал. Саня, сглотнув вязкую слюну, только и смог, что мелко кивнуть. В его голове вихрем проносились мысли, но не о формулах, а о том, какой у Лёши голос — низкий, с хрипотцой. И как близко он сейчас стоит. Господи, он влюблен в самого отпетого хулигана школы, и это было самым большим проклятием в его жизни. Контрольная началась. Саня сидел, склонившись над двумя тетрадными листками. Пальцы, обычно уверенно выводящие сложнейшие уравнения, сейчас предательски дрожали. Мысли путались. Он смотрел в свой вариант, но перед глазами стояла не теорема Пифагора, а Лёшина наглая ухмылка. За соседней партой, развалившись и подперев голову рукой, сидел сам Кореш и сверлил его взглядом, изредка подавая знаки: мол, быстрее давай. И вот она — роковая ошибка. Вместо того чтобы перепроверить вычисления в Лёшином варианте, Саня, все еще витая в облаках и прокручивая в голове момент их «разговора», механически списал условие из своего задания. Просто списал. Уравнение было похожее, но с другим знаком. Одна маленькая, глупая, идиотская невнимательность. Когда на следующий день учительница зачитывала результаты, Саня сидел ни жив ни мертв. Свой вариант он написал на твердую «пятерку». А вот Лёша... — Кореш, четыре, — сухо объявила математичка. — Обидно, могло быть и пять, но в четвертом действии нелепая ошибка по невнимательности. В классе повисла тишина. Саня почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он медленно, словно в страшном сне, повернул голову в сторону Лёши. Тот сидел, вцепившись побелевшими костяшками пальцев в край парты. Его карие глаза потемнели от ярости, желваки заходили ходуном. Четыре. Ему, Лёше Корешу, которому плевать на учебу с высокой колокольни, вдруг оказалось принципиально получить ту самую «пятерку», которую недодал ему этот придурочный очкарик. Взгляд Лёши, полный неконтролируемой злобы, вонзился в Саню, и тот прочитал в нем приговор. Как только прозвенел звонок, Лёша подскочил со своего места. Он не шел — он двигался, как хищник к загнанной жертве. Саня судорожно запихивал вещи в рюкзак, мечтая провалиться сквозь землю, испариться, лишь бы не чувствовать эту надвигающуюся волну чужой ярости. Но не успел. — Встал, — прошипел Лёша сквозь зубы, схватив его за шкирку. Пальцы, грубые и сильные, вцепились в воротник идеально выглаженной белой рубашки и потянули вверх. Саня, пискнув от неожиданности, был рывком поднят со стула. Учебники с грохотом посыпались на пол. Лёша, не обращая внимания на ошарашенные взгляды одноклассников, буквально волоком потащил упирающегося и что-то лепечущего Саню к выходу. Протащив по коридору, он пинком открыл дверь мужского туалета и швырнул его внутрь. Дверь с мерзким скрипом захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. В туалете было холодно и пахло хлоркой и табачным дымом. Белый кафель стен давил, а тусклый свет из грязного окна делал обстановку еще более безрадостной. — Ты че, блядь, о себе возомнил, мразь?! — заорал Лёша, и его голос эхом разнесся по пустому помещению. Он с силой толкнул Саню, и тот, споткнувшись о швабру, впечатался спиной в холодную раковину. — Я тебе что приказал?! Пять! Пять, сука, должна была быть! А ты что, а?! Ты, тварь, слил меня, как последнего лоха! Саня, побелевший как стена, дрожал всем телом. Губы тряслись, из горла вырывались лишь нечленораздельные, жалкие звуки. Он пытался смотреть на Лёшу сквозь пелену набегающих слез. — Я... я не специа-а-ально... — заикаясь, прошептал он. — Леш, прости... пожалуйста... я ошибся... — Ошибся он, бля! — взревел Лёша, сокращая расстояние. Его переполняла ярость, какая-то почти детская обида смешалась с гневом человека, не привыкшего к тому, что его приказы не выполняются с идеальной точностью. — Ты у меня сейчас не на шутку ошибешься, сучара! И не дав Сане опомниться, он коротко, без замаха, но с чудовищной силой, ударил его кулаком в челюсть. Звук был глухой и страшный — кость о кость. Голова Сани мотнулась вбок, из глаз искры посыпались, а перед глазами все поплыло. Острая, обжигающая боль пронзила челюсть, отдалась в висках. Он не удержался на ногах и рухнул на грязный кафельный пол, больно ударившись коленями и локтями. Рюкзак слетел с плеча и откатился в сторону. Секунду в туалете стояла звенящая тишина, прерываемая только шумом льющейся воды в подтекающем бачке. А потом Саня заплакал. Это были не рыдания в голос — нет. Просто из уголков его серо-зеленых глаз выкатились две крупные, прозрачные слезы и скатились по бледной щеке, оставляя влажный след. Он сидел на полу, уткнувшись головой в колени, и его плечи мелко вздрагивали. Длинные светлые кудри рассыпались, закрывая лицо. В этом виде — сбитое дыхание, дрожащий, с ползущей по щеке слезой — он выглядел невероятно юным, уязвимым и по-детски беззащитным. Лёша замер. Его кулак, которым он только что нанес удар, все еще был сжат и дрожал от напряжения. Он тяжело дышал, глядя на скрючившуюся на полу фигуру. И тут в груди, прямо в центре, что-то кольнуло. Нет, ударило током. Ебаная вина. Огромная, всепоглощающая, тошнотворная вина растеклась по всему телу, погасив ярость, как вода гасит костер. Он увидел не того, кто его якобы подставил. Он увидел только этого светловолосого пацана, который тихо плачет, потому что он, конченый мудак, его ударил. — Бля... — только и смог выдохнуть Лёша, чувствуя, как внутри все переворачивается. Он резко наклонился, схватил Саню за ворот рубашки, но теперь уже не грубо, а скорее судорожно, и одним рывком поставил его на ноги. Саня, всхлипнув, покачнулся, но устоял, бессмысленно глядя в одну точку. Его нижняя губа была разбита, на подбородке алела капелька крови. Лёша встал перед ним вплотную. Его руки сами, словно подчиняясь какому-то животному, необъяснимому инстинкту, взлетели вверх и обхватили лицо Сани с двух сторон. Ладони, грубые и горячие, легли на влажные от слез щеки, большие пальцы коснулись дрожащих век. Саня замер, широко распахнув затуманенные слезами и страхом глаза. Он перестал дышать. Их взгляды встретились — карие, горящие непонятным, новым чувством, и серо-зеленые, полные боли и недоверия. А потом Лёша, сжав его голову сильнее, буквально впечатался в его разбитые, соленые от слез губы своими. Поцелуй был грубый, голодный, отчаянный. Он целовал его жадно, вдавливаясь сильнее, слизывая с губ металлический привкус крови и соленую влагу слез. Это было не нежно. Это было какое-то злое, собственническое утверждение чего-то, что он сам только что осознал. Его язык бесцеремонно протолкнулся сквозь сжатые от шока зубы Сани, заставляя того беспомощно и удивленно промычать. Саня вцепился дрожащими пальцами в ткань его черной олимпийки, не отталкивая, а судорожно хватаясь за нее, как за последнюю опору. Колени подкашивались, голова шла кругом от боли, страха и ошеломительного, всепоглощающего осознания того, что Лёша Кореш, его мучитель и любовь всей его жизни, сейчас целует его в грязном школьном туалете. И мир перестал существовать.

***

На следующий день Саня шёл в школу, рассеянно разглядывая серые панельные девятиэтажки. Губа всё ещё саднила, и он то и дело трогал её языком, вспоминая вчерашнее. Вспоминая этот грубый, отчаянный поцелуй, вкус крови и табака. Он почти не спал ночь, прокручивая всё в голове снова и снова, и так и не смог понять, было ли это наказанием, извинением или чем-то ещё. Он завернул за угол, проходя мимо тёмного переулка между двумя домами — обычный путь, которым он ходил уже три года. И тут чья-то рука железной хваткой вцепилась в его плечо и с силой дёрнула вбок. Саня охнул, теряя равновесие, и его буквально впечатали спиной в холодную кирпичную стену переулка. В нос ударил знакомый запах — табак и дешёвый гель для душа. Лёша стоял перед ним, тяжело дыша, словно бежал. На нём была та же чёрная олимпийка, та же небритость на подбородке. Только вот выражение его карих глаз изменилось — ушла привычная наглая злоба, сменившись чем-то растерянным, почти загнанным. Он смотрел на Саню и молчал, словно собираясь с духом. Пальцы, всё ещё сжимавшие плечо, чуть подрагивали. — Нам надо поговорить, — выдавил Лёша хрипло, глядя куда-то в сторону. — За вчера. Я это... ну... короче, забей. И тут Саня почувствовал это — странный, незнакомый прилив уверенности. Словно вчерашняя пощёчина, боль и унижение разбили внутри какой-то барьер, и на свободу вырвалось что-то дерзкое, чего он сам в себе не ожидал. Он выпрямился, хотя Лёша всё ещё держал его за плечо, и посмотрел прямо в эти растерянные карие глаза. Его разбитая губа дрогнула в лёгкой, чуть насмешливой улыбке. — Поговорить? — переспросил Саня, и в его голосе послышались стальные нотки. — Ну давай поговорим. Что именно тебя смущает, Лёш? То, что ты меня ударил, или то, что поцеловал? Лёша опешил. Он явно не ожидал такого ответа. Его брови нахмурились, ноздри раздулись. — Ты чё, охуел, Парадеев? — прошипел он, делая шаг ближе. — Я с тобой нормально поговорить хочу, а ты... — А что я? — Саня и не думал отступать. Наоборот, он чуть подался вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Их лица оказались совсем близко. — Ты вчера убежал. Пулей вылетел, как мальчишка. Испугался, что ли? Испугался, что тебе... понравилось? Каждое его слово било точно в цель. Саня видел, как дёргается кадык Лёши, как он сглатывает, как в его глазах растерянность сменяется паникой, а потом — злостью. Защитной, привычной злостью. — Заткнись, — рыкнул Лёша, и его кулак сжался. — Заткни свой рот, или я тебе ещё раз врежу, сука. Ты понял? Саня медленно, почти лениво, облизал пересохшие губы и склонил голову набок. Его серо-зелёные глаза, всё ещё слегка припухшие после вчерашних слёз, теперь смотрели на Лёшу с каким-то новым, непонятным выражением. Изучающе. Голодно. — То есть... — протянул он тихо, почти шёпотом, — ты бы не хотел повторить вчерашнее? Вопрос повис в воздухе, как натянутая струна. Лёша замер. Его рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось. Он стоял истуканом, вжимая Саню в стену, и молчал. Молчал секунду. Две. Три. А потом — резко, судорожно выдохнул и, сжав пальцами его подбородок, грубо прижался губами к его рту. Этот поцелуй был другим — не таким, как вчера. Менее яростным, но более голодным, отчаянным. Лёша целовал его жадно, вдавливая в кирпичную стену, и Саня отвечал, запуская пальцы в его тёмные волосы на затылке. Мир вокруг перестал существовать — ни серых панелек, ни мусорных баков, ни звуков просыпающегося района. Только их дыхание, смешанное воедино, и бешеный стук двух сердец. Лёша оторвался первым. Тяжело дыша, с покрасневшим лицом и совершенно потерянными глазами, он схватил Саню за руку и, ничего не объясняя, потащил его за собой. Быстро. Почти бегом. Саня, всё ещё ошарашенный, едва поспевал, спотыкаясь о бордюры. Они подлетели к соседней панельной девятиэтажке. Лёша трясущимися руками выудил из кармана джинсов ключ с магнитной таблеткой домофона, приложил — пиликнуло. Дверь распахнулась, и он буквально втолкнул Саню внутрь подъезда. Третий этаж. Скрипучая дверь квартиры, пахнущей сигаретами и дешёвым освежителем воздуха. Родителей явно не было дома. Едва дверь захлопнулась, Лёша снова набросился на него — прижал к стене в тёмном коридоре, целуя грубо, сминая губы, покусывая. Его руки шарили по Саниной белой рубашке, сминая идеально выглаженную ткань, забираясь под неё, касаясь горячей кожи. Саня тихо застонал ему в рот и, осмелев окончательно, потянул наверх чёрную олимпийку, а затем и футболку под ней. Его ладони легли на голую спину Лёши, чувствуя, как напряжены мышцы, как бешено колотится сердце где-то под рёбрами. И тут Лёша вдруг замер. Весь его напор, вся его грубая, животная уверенность куда-то испарились. Он стоял, упираясь руками в стену по обе стороны от Сани, и тяжело дышал, опустив голову. На его щеках проступил румянец. Он вдруг стал каким-то... меньше? Уязвимее? Саня заметил это мгновенно. Что-то щёлкнуло внутри, и вчерашний затравленный мальчик окончательно исчез. Теперь была его очередь. Резким движением, которого он сам от себя не ожидал, Саня схватил Лёшу за плечи и, используя его же замешательство, развернул на сто восемьдесят градусов. Толкнул — не сильно, но достаточно, чтобы тот впечатался грудью в холодную стену коридора. Послышался глухой удар и сдавленный выдох. Саня прижался к нему сзади, всем телом, вжимая его в шершавые обои. Одна рука легла на поясницу, не давая дёрнуться, а губы приблизились к самому уху Лёши, обжигая горячим дыханием. Тот замер, как кролик перед удавом, и Саня физически ощущал, как дрожит его тело. — То есть всё-таки... — прошептал Саня с тихой, хрипловатой ухмылкой, растягивая слова, смакуя момент, — ты бы хотел со мной потрахаться? Лёша дёрнулся, но не отстранился. Его дыхание сбилось окончательно, превратилось в рваные, судорожные вдохи. Саня видел, как покраснели кончики его ушей, как напряглась шея. И в этой мёртвой, звенящей тишине Лёша — тот самый Лёша Кореш, который вчера с размаху вбил его в кафельный пол — едва заметно, униженно, но совершенно честно кивнул. Один раз. Коротко. И, словно в подтверждение, невольно подался бёдрами назад, прижимаясь своей задницей к паху Сани. Движение было почти неуловимым, инстинктивным, но таким красноречивым, что у Сани перехватило дыхание. Саня, не теряя ни секунды, грубо, одним резким движением, стянул с Лёши джинсы вместе с боксерами. Ткань с тихим шорохом сползла по бледным, чуть волосатым ногам и скомкалась у щиколоток. Лёша, прижатый грудью к холодной стене коридора, вздрогнул всем телом от собственной внезапной и унизительной наготы. Его кожа покрылась мурашками. Вся его былая самоуверенность, хулиганская бравада — всё исчезло, смытое волной стыда и странного, ноющего возбуждения. Он чувствовал себя абсолютно голым, уязвимым и зависимым от этого светловолосого отличника, который еще вчера плакал от его удара. Саня, не сводя с него потемневших, голодных глаз, поднес два пальца к своему рту и медленно, демонстративно их облизал. Язык прошелся по подушечкам, оставляя влажный, блестящий след. Лёша, скосив глаза назад, завороженно следил за этим движением, и внутри у него всё перевернулось. Член, уже полувставший от всего происходящего, болезненно ныл, прижатый к холодной стене. Саня провел влажными пальцами по его ягодицам, раздвигая их, и, не давая времени на подготовку, одним пальцем скользнул внутрь. Лёша охнул, вжимаясь лбом в обои. Ощущение было чужим, резким, дискомфортным. Но когда палец двинулся, по телу прокатилась дрожь. Саня наклонился к самому его уху, обжигая горячим дыханием чувствительную кожу шеи. — Какой ты, блядь, тугой, Кореш, — прошептал он с тихой, интимной насмешкой. — Я думал, ты такой крутой, а ты... девочка просто. Дрожишь. Лёша зажмурился, впиваясь зубами в собственную руку. Ему было стыдно, дико, невыносимо стыдно, и от этого стыда возбуждение становилось только острее. Он вдруг сам, не осознавая до конца, что делает, подался бёдрами назад, насаживаясь на двигающийся внутри палец глубже. — Смотри-ка, — в голосе Сани послышалось удивление пополам с торжеством. — А ты, оказывается, ненасытная сучка, да? Сам насаживаешься. Он не стал ждать. Убрав пальцы, он спустил свои брюки ровно настолько, чтобы освободить ноющий член, и рывком, не давая Лёше времени опомниться, вошел в него. Одним грубым, глубоким толчком, до упора. Лёша вскрикнул — коротко, придушенно. Его тело пронзила острая, распирающая боль, смешанная с ослепляющим чувством наполненности. Он вжался в стену, принимая Саню целиком. Саня не был нежным. Он вдалбливался в него с ритмичной, почти механической жестокостью, вжимая Лёшу в стену с каждым толчком. Кровать была в двух шагах, но им было плевать. Запах пота, секса и старого подъезда, въевшийся в одежду, смешался в терпкий, животный аромат. Лёша стонал, уже не сдерживаясь, громко, с подвизгиванием, его пальцы скребли по обоям, а член тёрся о холодную, шершавую стену, посылая по телу электрические разряды. Саня кончил с глухим рыком, вжимаясь в Лёшу до последнего миллиметра, заполняя его горячей пульсирующей спермой. Несколько секунд они стояли неподвижно, тяжело дыша. А потом Саня вышел из него с влажным, непристойным звуком, и Лёша обессиленно сполз по стене, едва не упав. Ноги не держали. Не дав ему ни секунды передышки, Саня вытащил из кармана валяющихся на полу брюк телефон. Холодно, деловито. Он оттянул ягодицу всё ещё стоящего на коленях, ошарашенного Лёши и сделал снимок. Камера щелкнула, запечатлев на экране растянутый, мокрый от смазки и спермы анус. Вспышка осветила картину в мельчайших подробностях. — Как думаешь, — задумчиво протянул Саня, разглядывая фотографию на экране, — твоим друзьям будет интересно узнать, что ты... заднеприводный? Он сказал это с лёгкой, почти нежной ухмылкой, и от этого контраста Лёше стало по-настоящему страшно. Весь его привычный мир, где он был королём, хулиганом, непоколебимым авторитетом, рухнул в один момент. Он представил, как эта фотка разлетится по школьным чатам, как его начнут обсуждать, смеяться... Паника скрутила внутренности. — Нет! Сань, сука, не надо... — его голос сорвался, превратился в жалкий, униженный шёпот. — Сделай что хочешь, только не показывай никому. Хочешь, я... я всё что угодно... только удали. Пожалуйста. Слышишь? Пожалуйста, блядь... В его карих глазах плескался самый настоящий, животный ужас. Саня, пряча телефон обратно в карман, склонил голову набок, делая вид, что серьёзно задумался. Сейчас, в полумраке коридора, с растрёпанными светлыми кудрями и раскрасневшимися щеками, он был совсем не похож на того забитого отличника. Он был хозяином положения. — Ну, даже не знаю, — протянул он, глядя на Лёшу сверху вниз. — А может... отсосёшь мне? Лёша пошатнулся, словно его ударили ещё раз. От такой наглости у него перехватило дыхание. Он поднял взгляд, полный отчаяния и гнева, на этого... этого лицемера. — Фу, бля... — вырвалось у него хрипло. — Ты же... ты же, сука, пример для всей школы. Гордость, мать твою. А на самом деле... такой пошлый... Но даже произнося это, он уже разворачивался. Медленно, на негнущихся, дрожащих ногах он опустился на колени перед Саней. Его всё ещё стоящий член, влажный от собственной спермы и выделившейся смазки, покачивался прямо перед лицом. Лёша смотрел на него несколько секунд, сглатывая подступающую к горлу горечь унижения. А потом, зажмурившись, как перед прыжком в пропасть, он открыл рот и взял головку в рот. Лёша старался. Старался так, словно от этого зависела вся его жизнь — а в его понимании, возможно, так и было. Он обхватил губами член Саши, неумело, но отчаянно, пытаясь заглотить как можно глубже. Горло сопротивлялось, сжималось спазмами, на глаза наворачивались слёзы, но он не останавливался. Голова ритмично двигалась вперёд-назад, язык неуклюже, но старательно скользил по стволу, по вздувшимся венам. Он давился, захлёбывался слюной, но продолжал — лишь бы этот ублюдочный отличник остался доволен. Лишь бы эта чёртова фотка не увидела свет. Саша стоял, прислонившись спиной к стене, запустив пальцы в темные волосы Лёши, и смотрел на него сверху вниз с каким-то пьянящим чувством абсолютной власти. Его губы кривились в довольной, чуть жестокой улыбке. — Вот так, Кореш... — выдохнул он, чуть подаваясь бёдрами вперёд, заставляя Лёшу захлебнуться ещё сильнее. — Кто бы мог подумать, что главный хулиган школы так старательно сосёт. Да ты прирождённый, блядь, талант. Может, тебе вместо школы в порно пойти? Там таким голодным ротикам хорошо платят. Каждое слово било хлестко, унизительно, и от этого унижения Лёша чувствовал, как внутри всё скручивается в тугой, стыдный узел. Но вместе с тем где-то внизу живота предательски теплело. Он продолжал, мыча что-то неразборчивое, мотая головой, пытаясь взять ещё глубже, до самого основания. — Давай, глубже, — шипел Саша, сжимая пальцы на его затылке. — Я же знаю, тебе это нравится. Нравится, когда тебя имеют во все дырки, а потом ставят на колени, да? Скажи, нравится? Лёша не мог ответить — его рот был заполнен до отказа. Только жалобно промычал и посмотрел на Сашу снизу вверх своими карими, полными слёз и странной, отчаянной покорности глазами. Этот взгляд стал последней каплей. Саша, зарычав сквозь зубы, резко толкнулся бёдрами вперёд, упираясь головкой прямо в дёсны Лёши, в самый край нёба, и кончил. Горячая, вязкая сперма ударила прямо в горло, заполняя рот. Лёша замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как по подбородку стекает густая капля. Он не смел ни отстраниться, ни сплюнуть — просто сидел и ждал, пока Саша, тяжело дыша, выйдет из его рта. Наконец Саша отступил на шаг, поправляя брюки. Лёша, пошатываясь, поднялся с колен. Вытер рукавом мокрый подбородок, сглотнул остатки — вкус был солоноватым, чужим, но он даже не поморщился. Посмотрел на Сашу исподлобья, загнанно, но в глубине зрачков уже тлел какой-то странный, непонятный огонёк. — Всё? — голос его звучал хрипло, сорванно. — Доволен? Саша помедлил. Посмотрел на него — растрёпанного, с припухшими губами, в съехавшей набок футболке, всё ещё полуголого. Что-то дрогнуло внутри. Торжество победителя смешалось с чем-то более тёплым, почти нежным. — Хороший мальчик, — медленно, с расстановкой произнёс он, и его губы растянулись в довольной, но уже не жестокой улыбке. — Я никому не покажу. Но... я, пожалуй, оставлю это фото. Вдруг подрочить захочу. Он игриво подмигнул, ожидая увидеть в глазах Лёши привычный ужас. Но вместо этого Лёша вдруг ухмыльнулся. Его губы, всё ещё блестящие от слюны и спермы, изогнулись в той самой наглой, хулиганской усмешке, которую Саша так хорошо знал. Он шагнул ближе, почти вплотную, и заглянул Саше прямо в глаза. — Удаляй, — сказал он тихо, с вызовом. — А если захочешь подрочить... приходи ко мне. Я то помогу тебе намного лучше, чем твоя рука. Он выдержал паузу, и его усмешка стала шире, нахальнее. — Ну, или чем моё фото, — добавил он. Саша моргнул. А потом расхохотался — искренне, звонко, откинув голову назад. Вся та напряжённая, тяжёлая атмосфера унижения и насилия развеялась в один момент, сменившись чем-то совершенно иным. Чем-то лёгким и тёплым. Он протянул руку, ласково взъерошил светлые кудри Лёши и, наклонившись, поцеловал его в макушку — нежно, почти благоговейно. — Ладно, договорились, — тихо сказал он. А потом, уже без всякой злобы, помог Лёше одеться. Аккуратно натянул на него джинсы, поправил задравшуюся футболку, застегнул молнию на олимпийке. Лёша стоял молча, позволяя ему это делать, и в его глазах читалось что-то новое, непривычное. Благодарность? Смущение? А может, и что-то большее. Когда они вышли из подъезда, Саша ещё раз улыбнулся ему и, не сказав больше ни слова, направился домой. В кармане лежал телефон с фотографией, которую он, возможно, когда-нибудь всё-таки удалит. Или нет. Но сейчас это было неважно. Голова гудела, полная мыслей. О Лёше. О его губах. О его хриплом голосе. О том, как он сказал «приходи ко мне». И Саша, шагая мимо серых панельных домов, чувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх.