Потеряли друг друга нечаянно.

Первая любовь.

      Знакомая для всех фраза. Главное понять, что это любовь является не очередной, а именно первой. И именно любовью.       Окрыляющей, незабываемой. Той, которую будешь вспоминать до старости, так и не желая забывать её, сравнивая со всеми своими последующими партнёрами, в поисках схожестей, словно тот человек, что однажды полюбился, стал тем самым соулмейтом и засел в душе по гроб жизни.       Любой аромат, что так или иначе напоминал о том человеке, как только попадает в поле зрения, вызывает чувство дежавю. Такое родное, такое ласковое и нежное, от которого становится и дурно, и совершенно невыносимо хорошо.       Она не подразумевает пошлости или прочие ассоциации со взрослой влюбленностью. Она сопровождает с собой свет и желание жить, только иногда ты удерживаешь эти чувства, а иногда по глупости теряешь, не имея возможности вернуть.       У Петра была такая любовь.       Прекрасная, невинная и невыносимо желаемая в своём ощущении повторения. При каждом намёке или воспоминании его пробивает током, а диафрагму сдавливает приступ икоты.       Так иронично, ведь думает он о ком-то, и всё равно хочется икать, хотя по примете должно быть совершенно наоборот. Но вот только он, человек с медицинским образованием знал что это не икота, потому что это чувство совершенно иное.       Слёзы.       Обычные слёзы, не истеричные, не те, которые появляются от боли, не крокодильи. Те слёзы, которые выпускают с собой воспоминания и эмоции, ведь являются неотъемлемой частью тех воспоминаний.       При каждом таком моменте грудь сдавливало, а горло саднило, словно по нему прошлись пару раз наждачкой. Глаза же начинало неприятно щипать, заставляя чаще моргать и непроизвольно оглядываться, в поисках выяснения, не видит ли лишний взор его минутной слабости.       Именно сейчас, стоя под цветущей сиренью, он смотрел на ту самую свою первую любовь и единственным желанием было остаться в этом моменте на подольше. Без слов и действий.       Просто видеть.       Просто помнить.       Просто ощущать.       Петру не было известно, является ли он таким же человеком для стоящего напротив, но для того, чтобы чувствовать себя счастливым, ему хватало даже просто осознания своих чувств. Заставить других любить себя он не мог, да и не хотел, но был бы очень даже не против, если бы именно тот человек любил его. В целом, как и он сейчас. Слишком сильно, слишком для того, учитывая, что с того времени прошло чуть меньше десяти лет.

***

— Доброе утро, баб Варь! А где Петька? — донёсся голос мальчика из-за высокого забора, а следом и его руки с головой. Тем не менее размер крашеных деревяшек не мешал висеть на нём, это для того, чтобы его точно услышали и увидели.       Весеннее утро располагало к хорошему настроению, и было совершено и не удивительно видеть довольно улыбающегося парня.       Птички пели, скотина в огороде довольно жевала или клевала зелёную травку, а Владик прибежал к дому одной из старушек, которая была бабушкой его лучшего друга, что приехал на каникулы этой ночью.       Женщина в возрасте, которая сейчас поливала цветы, стала крутить головой в поисках нарушителя спокойствия и тишины, и как только увидела темноволосого мальчика 13-ти лет, что то и дело дёргался, лишь бы не слететь с забора, стала улыбаться и помахала ему рукой, мол, заходи. — Владик! Ты чего это ни свет ни заря уже бегаешь? Совсем Шура не держит тебя дома? — запричетала женщина, наблюдая как макушка парнишки шустро юркнула за забором, и через пару секунд он уже показался в калитке. — Да спит Петька ещё, совсем устал пацан. Всё в тренировках, да тренировках, а тощий та какой стал, ужас! Совсем Олежка не жалеет сына, у того сил совсем нет даже себя держать на ногах, а он успевает и по соревнованиям кататься и места призовые занимать.       Пока так называемая Варвара гладила по голове подбежавшего Влада, она рассказывала как негодует тем, что не видела уже который год внука зимой, а парнишка внимательно слушал, изредка поглядывая то в окно, то на веранду, с надеждой на то, что Петя появился там. — Ох уж, ладно, что-то я заговорилась. Петька! Петя, сонная тетеря, а ну-ка быстро вылезай из кровати, сколько можно бока отлёживать? — повысив тон, начала звать своего внучка она, и не став долго ждать, чуть подтолкнула Влада к входной двери. — Иди, распинай своего дружка. А то он явно меня не слышит.       Мальчишка лишь стал яростно кивать и, не теряя ни секунды, сорвался с места по направлению к дому.       В комнате Пети он оказался быстро, один его тапок был скинут на ходу на веранде, а другой валялся чуть ли не на проходе в кухню, что сейчас заботило его явно меньше всего. Потому что в миг он уже оказался поверх своего шестнадцатилетнего друга, со всей скорости прыгнув на него.       Не мешкая, он стал крепко-крепко обнимать его и прыгать по нему как в жопу ужаленый. — ПЕТЬКА. ДАРОВА БРАТОК, Я ВЕРИЛ ЧТО ТЫ ПРИЕДЕШЬ, ВЕСЬ ГОД ЖДАЛ И ТЫ ПРИЕХАЛ. У МЕНЯ СТОЛЬКО НОВОСТЕЙ, СТОЛЬКО СПЛЕТЕН, НАМ ДО КОНЦА ЛЕТА ХВАТИТ!! — кричал во весь голос Влад, расталкивая друга, всячески треся его или прыгая на нём как обезьяна на дереве с ветки на ветку, потому что ручки-палочки спящего очень даже походили на высохшие веточки.       Достаточно худой парень, который ещё только просыпался и окончательно ещё не понял, где, кто и как он, недоумённо пытался разделить слипшиеся глаза, вместе с этим хоть как-то спихнуть с себя тушу Влада, что всем телом навалился на него и сквозь одеяло уже обнимал. — ПИПЕЦ ТЫ ВЫТЯНУЛСЯ, ШПАЛА. Я ТЕПЕРЬ ЕЩЁ НИЖЕ ТЕБЯ, ХОТЯ ТОЖЕ ВЫРОС!! — не прекращал свой словарный поток младший, поднимая голову и крича всё это в лицо Петру, который уже жмурился не только от солнечного света, но и от громкости голоса Влада, что так и наровился несчадно заставить барабанные перепонки лопнуть, а уши свернуться в трубочку. — Влад... Что ты тут делаешь... Кто тебя пустил... — тихо, по сравнению с тем как громко высказывал свои впечатления Влад, проговорил Пётр. Не теряя надежду, он всё так же пытался подняться хотя бы на локтях и спихнуть с себя друга, но у него это не вышло, и тщетны попытки были прекращены.       Гуменник тяжело вздохнул и, закрыв глаза, откинулся на подушке. Тело было непослушным из-за внезапного пробуждения, и поэтому прям таки много сил к этому он не прикладывал, потому что не очень уж и хотелось, так же как не хотелось быть разбуженым. Ну, а кто его собственно спрашивал. — Да чё ты валяешься, как конь после марафона, хотя ты даже с постели не вставал! Уже коров прогнать успели, понимаешь!! А ты всё лежишь и лежишь! — резко сменив милость на гнев, завозмущался мальчишка и схватил друга за щёки, оттягивая их в разные стороны и заставляя его зашипеть.       Тянущая и резкая боль будто отрезвила, и издав болезненное "Ай!", Петя рывком подорвался с кровати, тем самым заставив удивлённо вздохнуть сидящего на его ногах Влада, после чего он кубарем скатился на пол. — А ты как конь педальный развалился на мне, вот я и не встаю, — ответил он колкостью на колкость без зазрения совести, усаживаясь на краю своей ночлежки, свесив ноги. — Ой да ну тебя, — отмахнулся Влад и лучезарно заулыбался, разглядывая чуть припухшее лицо друга после сна. Он уселся в позу лотоса напротив него, и с важным видом начал вещать. — Из важнейших новостей, объявляю! У Бабы Томы, из соседнего двора, унесли трёх куриц и одного кота, лисы или волки, я без понятия. Так что если пойдём в лес, запасаемся палками, которыми нас будут бить эти бешеные. На вряд-ли мы сможем от них отбиться, так что будем как пушечное мясо и из нас сделают отбивные.       С искрой в глазах и азарной улыбкой говорил он, пока Петя вставал и ходил по комнате, переодевая ночную одежду на повседневную. — А нас вообще пустят в лес? — спросил очевидный вопрос старший, пока пытался натянуть на себя слишком белую футболку. Влада передёрнуло от её вида, потому что он знал какого цвета она будет к концу этого дня, и если вообще останется живая. — Ой, да кого мы спрашивать будем, — не став заострять внимание на чужой одежде, махнул Влад рукой и откинулся назад, упираясь ладонями в пол. — К тому же, с тобой меня хоть в церковь, хоть в преисподнюю пустят, так что не кипишуй.       Петя лишь хмыкнул, слушая дальше. — Так, о чём это я... А, точно. Ещё у нас дед Антон помер, вот, совсем недавно, сорок дней даже не прошло. И из-за этого наверное, не знаю, ну короче соседка его, через три дома которая, баб Алёна захворала, давление или что у неё, ну и дед Валера забеспокоился и внука своего вызвонил. То ли чтобы за бабушкой поухаживал, то ли чтобы перед, не дай Бог, перед смертью её увидел, не знаю, — он говорил и говорил, ходил по дому за Петей хвостиком, пока тот наливал себе и ему чай, пока налаживал манку каждому, которую бабушка готовила просто божественной и никто другой так вкусно не мог, да и не умел. — У них внук есть? — удивленно вклинился в монолог Влада старший, замерев от неожиданности и расширив всё ещё немного опухшие глаза. — Да мы с пацанами и сами удивились, вроде ж никто не приезжал никогда. Ну, ясно понятно, что кто-то да есть, знаю что у них дочь есть, Татьяна, ну они приезжали лет 10 назад, ну а мы сами тогда ещё под стол пешком ходили, поэтому и не помним. — Не обобщай, мелочь, — усмехнулся Петя, когда после его слов Влад зло вскинулся и нахмурил брови. Злость его была не серьезная, но он шустро облизал ложку от манки и треснул ей по лбу Пете, от чего тот зашипел, а в след за этим тихо рассмеялся.       Ну, а оно и не удивительно. Как никак Петя старше на три года, и пока Влад был 13-ти летним пиздюком, который только перешёл в 8 класс и в августе ему исполнится 14, он уже перешёл в 10-тый и носил звание старшеклассника с гордостью, так как ему уже было целых 16 лет.       Тем неменее, дружить возраст им не мешал, скорее даже дополняя их, чем разделяя этой немой пропастью в три года. Больше, конечно, различие было в темпераментах и характерах, которые не стыковались друг с другом совершенно.       Потому что Петя был спокойный, ответсвенный, холодный и отстраненный, мало говорил и больше слушал, от чего был ещё и внимательным.       Ну, а Влад сплошная характеризация фразы "оторви да выбрось" ну, или же проще, как говорит сам Петя, "ветер в голове у этого безбашенного". Эмпатичный, эмоциональный, с шилом в жопе и языком без костей. Никто не понимал, как они могут такие разные дружить, а их всё устраивало, им всё совершенно нравилось.       Как говорится, противоположности притягиваются, вот эти слова полностью описывают их дружбу. — Ладно, что с тем внуком? Как зовут хоть, ну или как выглядит? — продолжал расспросы Петя, попивая чай из своей кружки, потому что он уже съел свою порцию, пока Влад тараторил и никак не мог заткнуть свой рот завтраком. — Честно, в душе не чаю, не видел его сам ещё. Бабушка в скользь упоминала... А-а-а... — задумался он, напрягая свои извилины. — Ильдар.. Игорь... Илья... Ибрагим... Господи как же его зовут то... Аааа... А! Точно! Илья! — воскликнул он, да так громко, что даже кошка, сидящая на печке, подскочила и грозно топая своими лапками, убежала с кухни. — А чего они так долго к старикам своим не ездили? Как все, решили забыть, а как только возможность имущество прибрать появилась сразу вспомнили о родословной? — заинтересованный тон Пети перешёл в более грубый и негодующий, потому что лично он такое искренне не уважал. Сам он любил своих стариков, и не понимал такого отношения к старшему поколению. Ну, всё же у всех разные семьи, люди разные и осуждать не ему, от чего на прямую своего отношения к этому он не показывал, пусть голос выдавал всё за него. — Да нее! Они из-за бугра приехали, дед говорил что они спортсмены. И да, кстати, тоже фигурным катанием занимаются. У деда Валеры же фамилия Малинин, вот, ты же там, в своём Петербурге больше знаешь о фигуристах явно, Татьяна Малинина и Илья. Ничего эти имена не говорят?       Петя призадумался. Да, он слышал такую фамилию, и имена тоже. Знал, но сильно не интересовался этими людьми. — Да, наслышан... Ясно всё... Значит, не по нашему шпарит? Ну, видимо будем коммуникацию через жесты вести, или наскальные рисуночки рисовать, — покачал он головой, не устало, а даже как то с предвкушением и улыбкой на губах. Если из-за бугра, то вероятнее всего он по английски разговаривает, ну или немецки... Если уж с английским можно было что-то порешать, то с немецким будет туговато. — Да не знаю, вроде как не из пещеры он вылез, должен понимать нас, — пожал плечами Влад, пихая последнюю ложку в рот, не давая себе спокойно прожевать.

***

      Улица парнишек встретила солнечным светом и звуками природы. Где-то лаяли собаки, мычали коровы, в целом были слышны все животные, но не чётко. Потому что любой другой звук окружающей среды, которые он так или иначе желал послушать или по которым очень скучал, были фоновыми.       Основным же источником звуков был тот же Влад, что неугомонно подпрыгивал при ходьбе, срывал какие то цветочки, прыгал Пете на спину и вообщем создавал вокруг них шум, пока они шли на речку.       За весь день они успели искупаться, наловить пару карасиков для бродячих котов, попрыгать на сеновале и вообще провести время вместе, компенсируя всё упущенное.       Как и предполагал Влад, белая футболка Пети оказалась чёрной, потому что вода в их местном болоте была срадни цвету угля, какой сделала и многострадальную ткань. Но ещё её цвету послужил и лес, в котором они успели побегать, и где Петя кубарем скатился в небольшой овраг, который тут вырыли рабочие ещё пару недель назад. Для чего? Знает только местная администрация.       И поэтому именно сейчас, когда время подходило к пол десятому, он сидел под сиренью и сушил свою одежду на уходящем закатном солнце.       Влада же уже и след простыл. Нет, не потому что он плохой друг или они поругались. Просто его дед был явно строже бабушки Пети, который к девяти велел всегда стоять на пороге дома, иначе же пару раз отходят мелкого проказника крапивой.       Да, у него была привилегия в лице друга, но сегодня с утра младший слышал какой был злой дед, и дабы не навлечь проблем ещё и на Петю, решил не играть с судьбой.       Именно поэтому, промыв свою футболку водой из колодца, он сидел и сушил её на себе, потому что у женщины будет слишком много вопросов, почему это он вернулся такой мокрый, что, простыть решил.       И её совершенно не волновало, что сейчас был наитеплейший июньский вечер и даже намёка на холодные порывы ветра не было. Так, легкие дуновения разогретого воздуха.       Петя растележился с важным видом, откинувшись назад на траву и убрав руки за голову, чтоб лежать было удобнее.       Лучи солнца ещё хоть как-то согревали гусинную кожу и сушили вещи на нём, а вышеупомянутый ветерок обдувал его заострённые черты лица, так или иначе вороша его короткую стрижку.       Казалось бы, идиллия, которую нарушит либо время суток, либо дремота, что уже пробиралась в сознание как навязчивая мысль об отдыхе после тяжелого дня.       Но она была нарушена гулким треском веточки под чьей-то ногой и звучило это как выстрел в тишине природы, которой он так или иначе наслаждался.       Травинка костра, болтающаяся во рту, от неожиданности была перекушена слишком сильно и вязкий привкус зелени разошёлся по рту со слюной. От чего, собственно, она была немедленно утилизирована изо рта вместе со слюной.       Петя резко распахнул глаза, сон слетел с него в одну секунду. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он подпрыгнул на месте, усаживаясь и отплёвываясь вяжущей слюной. Лицо выражало вселенскую неприязнь и сведённые брови вместе с зажмуренными глазами были тому подтверждением.       Стоящий наверное метрах в десяти мальчик, тоже от резких движений и звуков подпрыгнул, потому что не ожидал кого-либо здесь увидеть.       Спустя пару секунд тихих негодующих матов и сплёвываний, Петя обернулся на того, кто стоял за сиренью и пялился на него так же удивлённо как и он сам.       Но высказать свои мысли о том, кто так подкрадывается он не смог. Не потому, что этот мальчик был необычайно красив. Да, он был достаточно манящей внешности, короткие, русые волосы, отливающие рыжиной на закатном солнце, ярко-голубые глаза, сразу же привлекающие внимание и заставляющие смотреть прямо в них, и черты лица, пусть ещё и детские, но от этого не менее привлекательные.       Но пусть это и был сам по себе привлекательный мальчишка, в первую очередь он был не знаком ему. Если бы это был кто-то из его знакомых, Петя не раздумывая кинул бы в них камешек и сказал что Апостола Петра увидел из-за их пугалок. Но он был послушным и воспитанным парнишкой, из-за чего собственно ни сказал ни слова по поводу присутствия тут кого-то ещё.       Они смотрели так пару минут друг на друга. Один молчал, потому что боялся второго, а убежать сил почему то не было. Второй же молчал, по причине незнания другого и непонимания как начать диалог.       Когда спустя время нарушитель тишины чуть двинулся и оторвался от одной из веток сирени, вставая в полный рост, Петя разорвал тишину первым. — Привет... — неуверенно и как-то стеснительно проговорил он, замечая, как неизвестный уже хочет сделать пару шагов назад.       В след на это была тишина, смущенная, может даже чуток давящая. Но продлилась она не долго. Может мальчик был просто вежливым и рискнул ответить, а может мелодичный и уже чуть серьезный из-за возроста, но от этого доброжелательный голос старшего, заставил его так же неуверенно, но ещё и тихо произнести. — Привет... — на грани слышимости проговорил мальчишка, своим уже начинающим ломаться голосом. Но не только это его выделяло, ещё и маленький акцент, лишь с едва уловимой, какой-то мягкой интонацией, выдававшей в нём иностранца. — Ты... Илья? Верно? — уже более чётко проговорил Петя и встал на ноги в полный рост, то ли чтобы не чувствовать себя каким-то некультурным, то ли просто хотелось по чётче разглядеть силуэт напротив.       Глаза так называемого Ильи сразу расширились, брови поползли вверх и удивление на его лице сразу же стало более выраженым, как и небольшой страх.       Он знал, что его дед не последний алкаш на деревне, особенно учитывая тот факт что он не пил, и его наверное знают по нему... Но опять же, он тут без году два дня находится, и кстати говоря на улице вышел только сегодня, его явно тут никто не видел. С дедом они не сильно похожи, по внешности не могут понять что он его внук. Да и вообще, откуда он знает его имя и кто вообще такой.       Мозги начинали закипать, как и расстояние между ними из-за тишины, поэтому осознав, что он всё ещё молчит, Илья неуверенно кивнул. — Да... — ещё пару раз кивая, ответил он. Но в след за этим он уже громче и с напором спросил. — А ты откуда знаешь? — Да так, птичка нашептала, — уже слегка улыбаясь и переступая с пятки на носок, ответил он, слабо хихикая на ещё один порыв удивления, проступивший на чужом лице. — Птичка? Ты шизофреник? — проговорил он испуганно и всё таки сделал пару коротких шагов назад, в глубь леса, под тени и листья цветущих деревьев.       Петя сначала опешил. Всегда его богатый словарный запас радовал слух слушателей, часто его хвалили за начитанность и прочее, мол, ораторские способности ему ещё пригодятся. Но чтобы на простую фразу его обвиняли в сумасшествие... Особенно если звучало это слишком серьезно, что захотелось даже уйти.       Но сразу же после недоумения до него пришло осознание. Илья то не гражданин России. И даже если и знал русский, так называемых крылатых фраз он однозначно не знал и следовательно, воспринимал все слова на прямую.       Поэтому сейчас на лице Пети появилась слегка неуверенная в своей уместности улыбка, после же последовали лёгкие смешки в сторону. Ну, а не в силах уже держаться, он стал мотать головой и смеяться. Не в голос, но достаточно слышно, из-за чего страх на лице спросившего перетёк в как будто бы злость. — Эй..! Ты чего смеёшься.. — чуть обидено проговорил он, когда Петя сделал пару шагов в его сторону, не прекращая свои смешки. — Шизофрения у меня или нет, знать не могу, но ты меня не правильно понял, — всё-таки переборов себя и выдавив последнии смешинки из груди, он ответил ему, становясь почти напротив, тоже в тени цветущей и по особому приятно пахнущей сирени.       Илья стоял молча и моргал, не понимая что до него пытаются донести. То есть он плохо язык знал, или неизвестный высказался не так?       Петя, заметив, как растерянно моргает стоящий напротив мальчишка, окончательно взял себя в руки. Он перестал полностью хихикать, чтобы не смущать нового знакомого ещё больше, и миролюбиво поднял руки, показывая пустые ладони в жесте капитуляции. — Извини, не хотел тебя обидеть. Просто фраза «птичка нашептала» у нас означает... А-а-а... Что же в пример привести... Ну, примерно... «узнал случайно» или «по секрету». Никакой шизофрении, честное слово, — его голос звучал мягко, успокаивающе, как если бы он говорил с перепуганным котёнком, который сидел на дереве и шипел на любого, кто решался подойти.       Илья нахмурился, переваривая информацию. Недоверие в его ярко-голубых глазах постепенно сменялось смущением из-за собственной резкости и грубых слов, из-за чего он резко выдохнул, опуская взгляд в Пол. — Аа... — понятливо протянул он, опуская плечи. Напряжение, державшее его тело скованным, немного отпустило, но не ушло полностью, теперь смешиваясь со смущением. — Я не знал. Мои родители говорят по русски, но я не слышал от них такие фразы... — говорил опять тихо он, куда-то себе под нос, вырисовывая кончиком своей обуви какие-то незамысловатые рисунки на траве. — Да ничего, — Петя махнул рукой и, чтобы окончательно разрядить обстановку, повернулся в пол-оборота к кусту сирени, за который Илья всё ещё немного прятался. — Я бы на твоём месте тоже решил, что со странным типом говорю. И уже бежал бы, так что ты смелый, уважаю.       Он подошёл ближе к тяжелым гроздьям, которые свисали прямо над головой, и, даже не привставая на носочки (что позволял делать его рост), ухватился за одну из веток, притягивая к себе. Сочный хруст зелени нарушил вечернюю тишину.       Петя аккуратно надломил ветку, стараясь не повредить куст, и осмотрев её, довольно хмыкнул. Цветы на ней были полными, тяжелыми, с пятью лепестками на каждом соцветии, источавшими сладкий, пряный аромат, который хотелось вдыхать вечно. — Ты зачем?... — тихо спросил Илья, поднимая голову на внезапный звук и делая шаг вперёд. Страх ушёл, уступив место детскому любопытству. В его голосе больше не было агрессии, только непонимание. Всё же это природа, зачем её ломать. — Бабушке отнесу. Варвара Степановна, может, знаешь? — Петя скосил взгляд на нового знакомого, продолжая осторожно собирать небольшой букет. — Она у меня сирень эту обожает. Говорит, запах детства. Веришь, нет, каждый год жду, когда зацветёт чтобы ей нарвать и порадовать. Она говорит что не надо, но я то вижу как она радуется.       Илья смотрел на его руки. Длинные, худые и музыкальные пальцы Петра ловко, с особой бережностью обращались с хрупкими цветами. В этом простом, обыденном жесте было столько нежности и заботы, что недоверие Ильи окончательно растаяло.       Он почувствовал себя глупо из-за того, что только что обвинил этого парня в сумасшествии, и ему захотелось извиниться. Слов он не сказал, но немой жест, в виде пары шагов чуть ближе, дал понять что он доверяет. — Я не видел её, — честно ответил он, копируя недавний жест старшего, перекатываясь с пятки на носок и обратно. — Я только недавно приехал. У меня это... Дедушка тут живёт. Валерий... — Дед Валера и Баба Алёна, — кивнул Петя, подтверждая, что знает. Ему стало приятно, что смог разговорить Илью, и его заблестевшие интересом глаза, в которые он то и дело поглядывал, заставляли настроение невольно подниматься, хоть то было и так хорошее. — Через три дома от нас. А, я даже не представился тебе. Я Петя, кстати. Живу тут всё и каждое лето. Можно сказать, местный старожил, — он улыбнулся открыто, без тени насмешки, и, перехватив ветки сирени в левую руку, правую протянул Илье. — Будем знакомы?       Илья секунду колебался, глядя на протянутую ладонь. Затем несмело шагнул ещё вперёд, выходя из густой тени на более светлое место.       Теперь Петя мог разглядеть его лучше. Одет он был в светлые шорты почти до колен и простую голубую футболку, которая делала его глаза ещё ярче. На ногах — новенькие кроссовки, уже слегка испачканные в местной пыли и грязи. От него веяло чем-то чужим, нездешним, но в то же время было в нём что-то простое и открытое, по детски притягательное. — Илья, — коротко ответил он, не зная для чего, ведь тот и так знал его имя, вкладывая свою ладонь в руку Пети. Рукопожатие вышло неуверенным, быстрым, но достаточным, чтобы лёд тронулся и оба они синхронно заулыбались. — Ну, вот и познакомились. А то как шпион, честное слово, — усмехнулся Петя, возвращаясь к своему занятию. — Ты как тут оказался-то? Вечер, темнеет скоро. Заблудился?       Илья отрицательно покачал головой и неопределённо махнул рукой куда-то за спину, в сторону леса. — Нет, просто гулял. Дома тяжело... Дедушка с бабушкой всё время говорят о болезнях, о старых временах. А я не всё понимаю, они как-то вроде на русском говорят, а вроде и нет, вот как ты ту фразу сказал. Я никого тут не знаю, вот и решил один осмотреться, пока тихо и не жарко. Думал, тут никого нет. — Понятно, — протянул Петя, срывая последнюю, самую пышную ветку. — Тяжело, когда никого не знаешь. Но это дело наживное. Тут деревня маленькая, все друг друга знают. Через пару дней уже будешь главным заводилой тут, вот увидешь.       Илья слабо улыбнулся, уводя взгляд куда-то к озеру. Напряжение окончательно спало. Он с интересом наблюдал за Петей, который собрал уже довольно внушительный букет и теперь в задумчивости его разглядывал, словно прикидывая, не много ли набрал. — А всё же... Как ты узнал моё имя? — вдруг снова спросил Илья, вспомнив, с чего начался их разговор. — Если мы не знакомы, да и не виделись даже никогда — Так это... — Петя чуть смутился, вспомнив утреннюю сводку новостей от Влада. — Друг мой, Влад, он внук бабы Шуры. А она с твоей бабушкой Алёной — подруги вроде как. Вот она ему, а он мне и доложил с утра пораньше, что, мол, у Малининых внук объявился. Спортсмен, кажется? — он вопросительно посмотрел на Илью омутом своих зелёных глаз, останавливаясь в своём занятии вновь.       Тот кивнул, но в подробности вдаваться не стал. Ну, а Петя не стал давить. — Понятно. Быстро тут новости расходятся, — задумчиво произнёс он, ответно смотря в чужие глаза и на несколько секунд даже зависая, на столько они были красивые. — Спидометр зашкаливает, — хохотнул Петя. — Ладно, мне уже пора бежать, а то бабушка решит, что я утонул в болоте, и пойдёт искать. А если она начнёт искать, это будет операция МЧС местного масштаба. Ты то как, дорогу домой найдёшь? Если что, могу проводить.       Илья посмотрел на сгущающиеся сумерки и вытянувшуюся тропинку, убегающую к деревне, и уверенно кивнул. — Найду. Я запомнил, но спасибо. — Тогда до встречи. Завтра, если хочешь, приходи на речку. Мы с Владом с утра пойдём, пока не жарко. Вон, видишь, тропинка? — Петя махнул рукой в сторону едва заметной дорожки, уходящей вниз под уклон. — Спустишься прямо к мосткам. Надеюсь и тут не заблудишься.       Илья снова кивнул, на этот раз уже смелее. Он не сказал «да» и не сказал «нет», но в его глазах загорелся огонёк заинтересованности, который не укрылся от внимательного взгляда Пети.       Уже повернувшись, чтобы уйти, Петя вдруг остановился и, вытянув одну небольшую веточку из своего букета, протянул её Илье, который непонимающе стал глядеть на чужую руку с цветками. — Держи, это тебе. В честь первого знакомства. И чтоб у бабушки твоей настроение поднялось. Сирень, она ведь не просто пахнет. Она успокаивает. Сам проверял.       Илья опешил, глядя на протянутую ему ветку с мелкими, ароматными цветами. Зачем ему дали веточку, он сам не понимал. Всё-таки сирень была перед ним и он в любой момент мог сорвать хоть все цветы. Но ни сказав своих мыслей, Илья аккуратно, словно боясь сломать, взял её и поднёс к лицу, вдыхая запах. По его лицу скользнула едва заметная, но настоящая, тёплая улыбка удовольствия. — Спасибо, Петя, — тихо сказал он. — Не за что, Илья. Ну всё, бывай.       И Петя, сунув свободную руку в карман, быстрым шагом направился к дому, оставляя позади куст сирени и одинокую фигуру мальчишки, который всё ещё стоял на тропинке, прижимая к лицу ветку цветов.       Вечерний ветерок трепал его русые волосы, а в воздухе, смешиваясь с ароматом сирени, витало что-то новое, хрупкое и ещё не до конца осознанное.

***

      Следующее утро началось для Пети снова с того, что на него, на этот раз уже более аккуратно, но не менее резко, приземлился Влад.       Очевидно, вчерашние наставления о том, что так будить людей — не лучшая идея, были восприняты им лишь частично. Потому что ещё пара таких пробуждений, и максимум где они встретятся с другом, это крематорий. А кто будет там находиться, это уже дело обстоятельств, которые дай Бог не случатся. — Подъём, Петруччо!! Ты обещал речку, а сам дрыхнешь! Уже солнце встало, куры, вон, орут как ненормальные, дед мой, самогонный аппарат почистил и опять ставит, а ты всё спишь! — затараторил он, сидя на краю кровати и бесцеремонно тряся друга за плечо.       На тот момент в мыслях старшего было лишь одно — Владу явно стоило пойти в оперу, потому что такие высокие ноты явно резали слух с утра пораньше и там точно найдут применение, нежели тут. С утра пораньше, когда тёплая кроватка не пускала, а кулак так и чесался заехать тому по скуле.       Петя, уже успевший за долгие года дружбы привыкнуть к такому сервису его ручного будильника в деревне, только тяжело вздохнул и сел, протирая глаза.       Истинное смирение в его лице походило лишь на осознанное сумасшествие, приправленное обречённостью. Наверное он скоро будет заколачивать окна и двери на ночь, потому что хорошего сна он не увидит ближайшие пару месяцев точно.       Сегодня, в отличие от вчерашнего дня, сил было чуть больше, и мысль о предстоящем насыщенным планами дне грела душу, на удивление не только долгожданным временем припровождения с Владом. А именно эта была мысль об одном конкретном человеке, которую он гнал от себя, но она всё равно приятно зудела где-то под сердцем. Он смог подружиться с тем Ильёй. Сам.       Казалось бы, базавый навык любого человека, но точно не его. Потому что сущий интроверт, который в сознании шипел на всех незнакомцев как змея, лишь отталкивал его от людей, а не притягивал. А тут, он сам лично начал разговор, предложил погулять, и по видимому даже смог заинтересовать своей персоной, потому что отказа, как такового, он не услышал. — Влад, имей совесть. Дай хоть умыться, — буркнул он, но уже беззлобно, спуская ноги на прохладный пол и пихая локтём в бок, до рези в еле разлипающихся глазах, бодрого друга.       И вот, спустя муторные полчаса войны с Владом, который то торопил нерасторопного Петю, то сам отвлекался на мелочи, с парой бутербродов в руках, они уже шагали по знакомой тропинке к реке. Влад, как обычно, не умолкал, планируя их досуг даже не успевая прожёвывать то, что было во рту. — Сначала на тарзанке покачаемся, потом к старой иве поплывём, там, говорят, сом здоровенный живёт, я его в том году чуть не поймал! А потом, может, карасиков возле пастбища половим? Кстати!! У баб Шуры пиво есть, правда, безалкогольное, но для антуража сойдёт! — без умолку продолжал свою тираду парнишка, откусывая ещё один кусок от бутерброда, который сразу же чуть ли не выплюнул из-за своего гонора и слишком быстрой речи.       Петя слушал его вполуха, поглядывая по сторонам. Если вчера голос Влада был основным якорем нахождения в полном сознании, то теперь он будто убаюкивал. Не так, чтобы заснуть, чисто символически.       Его говор был белым шумом, который сопровождал каждый шаг и взгляд, как шелест листьев или пение птичек. Давал то самое понимание и осознание жизни, будто благодаря этому он и мог понимать все законы вселенной.       Когда они вышли к мосткам, его сердце ёкнуло. Забилось в радостном скаче как лошадь, бегущая голопом против ветра. На чистом азарте и неприсущем ему желании пообщаться с не знакомым человеком, его шаг неосознанно ускорился.       На старом, выбеленном солнцем деревянном настиле, свесив ноги к воде, сидел Илья. Он, кажется, нервничал, потому что, то и дело поправлял волосы и смотрел на воду, избегая глядеть в сторону тропки до деревни. Его ноги не касались водной глади, от чего они просто бесцельно качались туда-сюда и придавали ему вид ребёнка, который ждёт маму. — О! — воскликнул Влад, тоже заметив незнакомца. — Это что за подселениц? Неужто тот самый внук деда Валеры? Точно он! Петька, смотри, этож иностранец наш! — и, не сбавляя шага, он бодро зашагал прямо к Илье. Даже не зашагал, а запрыгал, подстёгиваемый присущем ему интересом.       Петя хотел было его притормозить, объяснить, что с Ильей они уже знакомы и с ним нужно поосторожнее, не так напористо, но было поздно. Влад уже стоял перед ним, сияя как начищенный самовар, когда Петя всё ещё шёл поодаль, но не теряя темпа шёл к ним. — Здарово! Ты Илья, да? Я Влад, а это мой друг, Петя. Ну, тот, — не знающий о знакомстве своего друга и этого парнишки, Влад уже во всю знакомил и себя и Петю, кивая за спину, этим показывая на подходящего. — Он сейчас подойдёт. А ты чё один сидишь? Вода тёплая, как парное молоко! А ты плавать-то умеешь, что тут сидишь? А то тут глубоко, можно и утонуть. Но ты не бойся, мы с Петькой тебя спасём, если что. У нас тут все друг друга спасают, дело житейское! — он выпалил всё это на одном дыхании, протягивая Илье руку с закаменевшими мозолями и чуть шершавой кожей.       Илья, явно не ожидавший такого шквала эмоций, чуть вжал голову в плечи и неуверенно пожал протянутую ладонь. Его взгляд заметался между Владом и Петей, который уже стоял рядом, ища в нём поддержки. — Эм... Привет. Я умею плавать. Я спортсмен, — тихо отвечал он на шквал заданых вопросов, чуть запинаясь от стеснения. — Я просто... Ждал вас. — Молодец, что пришёл, — мягко сказал Петя, подходя и становясь рядом. Он потом всё объяснит Владу, сейчас же нужно показать новоиспеченному другу, что на него можно положиться. Илья тут же посмотрел на него с заметным облегчением и искрой радости в глазах. — Не обращай внимания на Влада, он как стихийное бедствие. К нему просто нужно привыкнуть, — Петя кивнул Илье, после чего обратился к Владу. — Ну что, покажем ему наши владения?       Влад, ничуть не обидевшись на то, что внимание от него сместилось, закивал и тут же без стеснения скинул футболку. — Ага! Щас всё тут проинспектируем. Ты, Илья, главное, если я ору, не пугайся. Я так общаюсь.       Первые полчаса прошли в привычной для Влада суете. Он прыгал с тарзанки с дикими криками, пытался учить Илью, как правильно «заходить в воду с визгом», и постоянно что-то спрашивал.       А Илья в свою очередь от потока непонятных слов терялся. Он не понимал половины шуток, а на особо эмоциональные выпады Влада реагировал с вежливым, но напряжённым непониманием и выгнутой бровью, каждый раз бросая на Петю взгляд полный мольбы, мол, переведи. — Петь, я не понимаю, что такое «белены объелся», — тихо спросил Илья, когда Влад в очередной раз, после неудачного прыжка с тарзанки, вынырнул с воплем «Ты там белены объелся?! Чего так резко толкать, яж чуть головой в дерево не влетел!!».       Петя, стоя по пояс в воде, тихо рассмеялся. Наблюдая за по настоящему напуганым Владом, который уже поздоровался с Богом, он ответил Илье, подходя к нему и слегка похлопав его по спине. — Это значит, что... Ну, типо повёл себя как сумасшедший. Белена — это такая трава ядовитая. Не бери в голову. Просто отвечай ему «ага» и «угу», большую часть времени ему ответ то и не нужен. — А что значит «шпала»? — не унимался Илья, вспоминая утреннее прозвище, которое он мельком услышал от Влада, что обращался к старшему. — Это оскорбление? — Почти что, — улыбнулся Петя, непроизвольно почесывая затылок то ли от смещения, то ли от неуверенности. — Это он меня таек называет, потому что я длинный и худой, как железнодорожная шпала. Но от него это слышать уже даже не обидно.       Илья посмотрел на Петю, оценивая его рост и телосложение, и неожиданно для себя фыркнул. Он был воспитаным, да и не любил кого-то оскорблять, тем более смеяться с того, что кого-то оскорбляют. Но забавный вид расслабленного парня его развеселил, от чего держать маску вежливости стало чуть проще.       Настоящая проверка на прочность произошла позже, когда к реке подтянулись другие деревенские пацаны — пара братьев, Витька и Лёха, и их сосед Коля, так же ещё пара девченок и мальчишек. Увидев незнакомое лицо, они, естественно, заинтересовались. На что Илья тут же превратился в ёжика и будто бы закрылся. — О, гляди-ка, кто-то новенький! — воскликнул Лёха, разглядывая Илью с бесцеремонным детским любопытством. — Петька, это ты с собой друга из городу-Парижу притащил?       Старший на это лишь хмыкнул, и дабы дать какую-то ментальную опору мальчишке, подошёл к Илье и приобнял его за плечи. — Нет. Это Илья, внук бабы Алёны. Наверное слышали о том, что он приехал.       Глаза присутствующих тут же распахнулись и удивлённве вздохи разорвали тишину леса, прокатившись по компании. — А ты чё, правда по-нашему ни бум-бум? — выкрикнул чей-то девичий голосок из толпы ребят. — Я разговариваю на русском, — спокойно ответил Илья, чувствуя, как под прицелом нескольких пар глаз снова начинает зажиматься. — Просто говорю... Не очень быстро и не очень чётко. — А скажи чего-нибудь по-своему! Ну, по-английски! — вклинился Витёк, подходя ближе и рассматривая его с каким-то больным интересом. Так, будто они в зоопарке и Илья в нём обезьянка.       От таких мыслей он нахмурился, поворачивая голову к Пете. Илья терпеть не мог, когда его просили «сказать что-нибудь на иностранном», словно он был попугаем или той же обезьяной. Было мерзко от такого внимания, не к его персоне, а к какому то больному интересу именно языкового барьера, будто бы самого его как личности не присутствовало. — What exactly do you want me to say? — сухо произнёс он, отворачиваясь от чуть улыбающегося Пети и глядя прямо на Витька. Тот опешил, захлопал глазами, а потом заржал, толкая Лёху в бок. — Во даёт! А чё сказал-то? — не замечая глухой злости в чужом тоне, воскликнул он и посмотрел на Петю, который был во-первых, старше, а во-вторых, имел познания в этом языке.       Илья хотел уже огрызнуться, что-то в роде, "раз не знаешь, не суйся", но Петя, вовремя заметив опасный блеск в его глазах, по-дружески хлопнул Илью по плечу и прижал к себе чуть сильнее, что не было замечено ребятами младше. — Он сказал, что у нас речка лучше, чем в Америке, — соврал Петя с невозмутимым лицом, подмигнув Илье, который возмущенно вскинулся от прямой лжи. — Так что, парни, давайте не ударим в грязь лицом. Кто с нами на тот берег наперегонки?       Фокус внимания тут же сместился.       Завязался спор, кто быстрее, началась шумная возня, и про Илью на время забыли. Он же стоял, глядя на Петю со смесью благодарности и удивления, ну и маленькой спеси праведного гнева. Тот не только понял его раздражение, но и элегантно увёл от конфликта, никого не обидев. Тем не менее злость на такой противный интерес к нему оставалась осадком в подкорке сознания. — Спасибо, — тихо сказал Илья, когда они остались чуть позади, пока остальные галдели у воды. — Я не хотел грубить, but... — Понимаю, — кивнул Петя. — Они не со зла. Просто им любопытно. Ты для них как, даже не знаю... Как инопланетянин. Не злись на них. Если что-то будет не так, просто посмотри на меня, я тебя прикрою или помогу.       И снова это чувство. Спокойствие и защищённость, исходящие от этого худого, невозмутимого парня, окутали Илью. В ответ на заботу он только кивнул.       Весь оставшийся день Петя словно стал его личным проводником и переводчиком. Когда Влад в своей манере предложил Илье «взять его на слабо» и нырнуть с самого высокого обрыва, Петя спокойно объяснил. — Илья, он хочет, чтобы ты прыгнул вон оттуда. Но это не обязательно. Там опасно, можно удариться о коряги. Влад сам боится, если честно, и хочет чтобы кто-то сделал это первым. Так называемый стимул.       Илья прищурился. Слово "стимул" ему было незнакомым, но контекст был понятен. Поэтому, оценив высоту, он только покачал головой. Влад, чья хитрая уловка никогда не действовала на Петю и была раскрыта в очередной раз, ничуть не смутился, а только восхищённо присвистнул. — Ну Петька, ты прямо как Штирлиц! Всё-то ты видишь, чёрт паганый! Всю малину испортил. Эх, Витька, слушай, а слабо...!       Когда же ближе к обеду зашёл разговор о тренировках, и выяснилось, что Илья занимается фигурным катанием очень серьёзно, Витёк выкрикнул что-то вроде «пф, девчачий спорт».       Илья мгновенно разозлился, сжав челюсти. Петя же лишь усмехнулся и спросил Витька. — А ты видел, как фигуристы тренируются? Я сам катаюсь, и скажу тебе, что после одной их разминки ты бы в обморок упал. Там такие нагрузки, что твоя «мужская» секция по футболу отдыхает.       Илья посмотрел на Петю так, словно увидел впервые и он был Божьим ангелом. Он не знал, что Петя тоже катается, тем более профессионально. Теперь ясно откуда от него веет этой необъяснимой грацией и почему он такой худой. Это открытие странным образом неосознанно сблизило их ещё больше.       К вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, а ребятня разбрелась по домам, они снова оказались у куста сирени. Прощаться не хотелось, поэтому каждый из них просто молча сидел и наслаждался моментом. Илья чувствовал себя выжатым, но счастливым. Этот день был шумным, странным, неловким, но настоящим. До рези в глазах, то ли от усталости, то ли от непроизвольных слёз. — У тебя очень громкие друзья, — разорвал уютную тишину между ними он, облокачиваясь на ствол сирени. Его голова чуть запрокинулась и он с наслаждением вдохнул пряный воздух черёмухи и дерева, которое сейчас служило подобием подлокотника. — Да, есть такое. Но они хорошие, — ответил Петя, стоя напротив и пытаясь отодрать от своих шорт репейник, вцепившийся как приклеиный. — Ты как, не сильно устал от них? — Есть такое. Но, если честно, мне понравилось. Правда. И... Спасибо, что весь день был... Ну... — Илья замялся, подбирая слова. Спина тут же выпрямилась и он, смущенно улыбаясь, уводил взгляд куда угодно, только не к старшему. — Моим переводчиком. Не только по языку...       Петя улыбнулся, тепло и открыто, так, будто это была его работа, оплачиваемая этой скупой благодарностью. — Всегда пожалуйста, — задорно проговорил он, выпремляясь и уводя обе руки за спину, тем самым тоже становясь ровнее в осанке. — Илья, я рад, что ты приехал и мы подружились. Это летом будет явно весёлым.       Илья улыбнулся в ответ, смущенно поправляя свои короткие волосы, и в этот момент между ними словно протянулась тонкая, невидимая нить.       Нить, которая с каждым словом, с каждым взглядом, с каждым днём этого лета будет становиться только крепче. Они ещё не знали этого, но где-то глубоко внутри оба чувствовали начало чего-то очень важного.       И с самого начала распознавали этот трепет с груди как: "свой человек". Что оба друг для друга что-то родственных душ, как принято называть лучших друзей, либо пары, но об этом думать им было рано.

***

      Теперь, научёный горьким опытом дружбы с Владом, по утрам Петя просыпался раньше восьми и выходил на крыльцо с кружкой чая, и почти всегда видел Илью, идущего по тропинке от дома деда Валеры.       Он никогда не спрашивал, зачем Илья так рано идёт в их сторону, потому что не всегда старшему удавалось вставать так рано и зазывать к себе. А если идти в ту сторону, можно уйти в густой лес. Так что было не ясно, "лунатит" ли младший без дела, либо у него своеобразная прогулка.       Зато когда Илья видел высокого парня, всегда махал рукой. В первые дни робко, потом всё смелее, и сворачивал к чужой калитке. Будто проходил мимо, но ему было ясно что это мимо подразумевает своеобразный караул дома Пети, проверяя, встал ли он или нет.       Они молча садились на лавку под старой яблоней и смотрели, как солнце поднимается над лесом. Влад ещё спал, потому что Петя прекрасно знал о том, что бабушка будит его ровно тогда, когда пора гнать коров, и поэтому время единения принадлежало только им двоим.       Илья пил чай с мятой, который доброжелательно наливала ему баба Варя, морщился, потому что не любил мяту, но пил, чтобы не обидеть женщину. А со временем даже прикипел к этой смеси трав.       Петя замечал это, усмехался про себя, но ничего не говорил. Он вообще много чего замечал и мало чего говорил.       Например, как пальцы Ильи, когда тот держал кружку, были чуть длиннее, чем у обычных мальчишек его возраста. Как на правом запястье краснел тонкий шрам — видимо, от лезвия конька. Как Илья, когда нервничал, начинал теребить край своей футболки, скручивая ткань в маленький жгут.       И это были самые мелочи.       Но Илья тоже замечал. Как Петя всегда поправлял ему волосы, если они падали на лоб. Невинным жестом откидывал их, либо ворошил, если те были чуть влажными.       И от этого он улыбался.       И от этого было тепло.       Следующая сцена врезалась в память Пети как снимок на старой фотоплёнке, который становился размытым с каждым годом, но от этого казался по особому живым.       Был душный, предгрозовой вечер. Небо налилось сизым, в воздухе пахло озоном, пылью и каким-то электричеством, и всё живое замерло в ожидании ливня.       Петя с Ильёй сидели на крыльце бабы Вари. Бабушка ушла к соседям, оставляя парней за старших с наказом чтоб не куралесили. В доме было темно и тихо, только где-то на печке мурлыкала кошка с котёнком. От этой тишины становилось дурманяще хорошо, как от первой затяжки сигареты, когда ты выпил.       В голову ударял дым вместе с градусом, размывая фокус зрения ещё сильнее. С каждым вдохом ты теряешь связь с реальностью, а комфортный омут забытия так и манет к себе безнаказанным спокойствием.       Только вот они никогда не курили, да и не собирались пробовать. Сейчас два мальчика просто молчали. Сидели плечом к плечу, глядя, как первые тяжёлые капли разбиваются о пыльную землю, оставляя тёмные пятна воды. Гроза приближалась, и от далёких раскатов грома по спине бегали мурашки.       Илья, сидевший рядом, вдруг подался вперёд и положил подбородок на плечо Пети. Молча. Ни слова не говоря. Просто положил и замер. В след за головой руки обвили чужое тело и он прижался к нему как пиявка, смыкая в кольце рук и не давая пошевелиться.       Казалось бы, обычный дружеский жест, но Петя перестал дышать. Эти прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но они обожгли сильнее, чем если бы Илья окатил его кипятком.       Чужое дыхание щекотало шею.       Чужое тепло проникало сквозь тонкую ткань футболки. Петя боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент. Ему казалось, что если он сейчас хоть пальцем двинет, что-то разрушится. Что-то хрупкое, ещё не родившееся, но уже живое и такое родное. — Ты чего? — одними губами спросил он, даже не поворачивая головы, потому что чувствовал как раслабился младший и как он льнёт к его телу. — Устал, — так же тихо ответил Илья, и Петя понял, что это неправда. Вернее, не вся правда, но промолчал. — Можно так посидеть?       Можно ли?       Петя не знал. Он чувствовал, как от этого простого, невинного прикосновения у него сбивается пульс, как предательски дрожат руки, которые он сцепил в замок на коленях. Ему хотелось повернуться, взглянуть в глаза Илье, но он боялся.       Боялся того, что там увидит, или не увидит вовсе. Поэтому просто кивнул. Коротко, будто попытался смахнуть чёлку со лба. Но волосы были растрепанные из-за ветра, и такое движение никак бы им не помогло.       Так они и сидели, пока гроза не обрушилась на деревню стеной ливня, пока первые молнии не начали расчерчивать небо и холод приближающейся ночи не стал лезть прямо под кожу. Илья не убирал головы. А Петя не просил его об этом.       Они не говорили об этом ни на следующий день, ни через день. Но это молчание, эта недосказанность стала их общим секретом. Тем, что принадлежало только им двоим, и тем, что они так и не обозначили.

***

      Одним тёплым июльским днём, прямо перед Иваном купало, Влад устроил ночной поход на сеновал — спать под открытым небом, слушать сов и пугать друг друга страшилками, естественно без разрешения взрослых.       На удивление набралась целая компания: Витька, Лёха, девчонки с соседней улицы. Илья сначала стеснялся, забился в угол, но потом Петя подошёл, молча кинул рядом свой спальник и сел так, чтобы загородить его от всех и одновременно обозначить его присутствие. — Боишься? — спросил шёпотом, когда все слезли с сеновала, дабы лечь на траву и посмотреть звездопад. — Нет, — соврал Илья. — Просто... я не привык к такому. Когда много незнакомых людей и они почти всегда рядом. — Это деревенские, все большая семья. Они громкие, но безопасные, и даже очень дружелюбные. Уже сколько общаешься с ними, а всё никак не можешь привыкнуть.       Илья хмыкнул в темноту. Петя услышал этот звук — тихий, почти мурлыкающий — и сердце забилось быстрее. Он лёг на спину, закинул руки за голову. Глаза тут же повернулись чуть в сторону и упёрлись в пустое пространство не закрытое досками или шифером. Звёзд было так много, что небо казалось дырявым, и зачем собственно Влад стащил всех отсюда. Хотя с земли всё явно красивее, смотреть что есть, когда отсюда виден только маленький участок. — Расскажи что-нибудь, — попросил вдруг Илья, следуя за взглядом Пети. Голос его звучал по-детски капризно, будто он просил сказку на ночь. Но старшего это только заставило улыбнуться.       Петя подумал и стал рассказывать. Не о фигурном катании, не о городе. О том, как впервые приехал в эту деревню — маленьким, щуплым, с вечно заложенным носом.       Как его дразнили «сопляком» и «дохляком». Как Влад тогда же, пусть и был таким же щуплым пятилеткой вступался и махал кулаками на право и на лево, хотя сам был меньше всех. — Он тогда сказал: «Ты не бойся, я тебя всегда защищу», и всё. С тех пор мы друзья.       Когда он закончил свой монолог Илья молчал долго.       Потом Петя почувствовал лёгкое движение. Младший лёг рядом и повернулся на бок и, кажется, смотрел на него, на профиль, и чуть-чуть кусочек неба. В темноте глаз не было видно, но Петя знал, что они смотрят. Этот взгляд жёг кожу сквозь футболку. — А меня никто никогда не защищал, — наконец сказал Илья, слишком тихо, так, будто их могли подслушать. — Я всегда сам себя защищал. Сам по себе. — Теперь есть я, — нашёлся с ответом Петя, вот только сказал и сам испугался. Это звучало слишком прямо, слишком честно.       Тишина повисла густая, как мёд.       Илья не ответил. Но минуту спустя Петя почувствовал, как что-то коснулось его предплечья. Илья потянул чужую руку из под головы и переплёл свои пальцы с его, через этот неловкий вечер и, как ему казалось, горячие косания. Легко, почти невесомо. Так держатся за руку дети, когда переходят дорогу, но просто от того факта что один потянулся, а другой не отвернулся, в груди трепетало у обоих.       Петя не шевелился, будто в него залили столько жаропонижающего, что теперь каждое движение ощущалось как кандалы и было невыносимо тяжёлым.       Сердце колотилось где-то в горле. Он считал удары — один, два, три, десять — и когда понял, что Илья не убирает руку, осторожно, очень осторожно, сжал в ответ. Через страх, который разрывал его изнутри.       Они пролежали так, наверное, полчаса. А возможно всю ночь. Петя не знал. Потому что когда ребята вернулись на сеновал, оба уже спали. А когда он проснулся утром, от того, что Влад уже вовсю орал «подъём» и пихал всех ногами, Илья сидел в другом углу, перебирал колосья и не смотрел на него.       Но на запястье Пети осталось красное пятно от того, как сильно его сжимали чужие пальцы. И он смотрел на него весь день, потому что след проходил долго. Носил его со странным удовольствием, как тайную метку.

***

      Июль перевалил за середину, когда случилась «особенная» ситуация. Та, которую Петя позже, спустя годы, будет прокручивать в памяти с болезненной, невыносимой нежностью.       Но не смотря на это, ягоды он больше есть не сможет.       Конечно, стоило бы проработать эту ситуацию с психологом, но как казалось ему, даже помощь специалистов ему не поможет.       Только если тот прибор, из фильма "Люди в чёрном", который стёр бы ему память и любые воспоминания о том лете.       Вот только Петя хранил эти воспоминания как особый островок счастья. Даже если при виде и вкусе земляники с малиной его тошнило.       В тот вечер они пошли за земляникой на дальние холмы. Баб Варя попросила насобирать для варенья. Илья в свои то годы оказался никудышным сборщиком.       Его пальцы, привыкшие к шнуровке коньков, совершенно не справлялись с хрупкими ягодами, и он то и дело давил их, сок тёк по ладоням липкими алыми дорожками, заставляя морщиться когда они подсыхали и стягивали кожу, прилипляя к себе всевозможные соринки.       Он морщился, почти сердито вытирал руки о траву, а Петя, глядя на это, смеялся. Тихо, беззлобно, но так заразительно, что Илья в конце концов тоже начинал улыбаться, пусть всё так же ворчал. — Ты варвар, Малинин. Ягодный убийца, — покачал головой Петя, опускаясь рядом на корточки, когда в очередной раз из ягоды получилось месиво. — Дай сюда.       Он взял руку Ильи просто чтобы показать, как правильно срывать ягоду, не касаясь самой мякоти. Его пальцы легли поверх чужих и тут оба замерли.       Это длилось секунду. Может, две. Но Петя физически ощутил, как под его ладонью бьётся чужой пульс — быстрый, неровный, загнанный. Кожа Ильи была горячей от солнца и липкой от сока.       Петя должен был быстро помочь и убрать руку. Он знал это. Знал где-то на уровне рассудка, но тело не слушалось.       Илья тоже не двигался, только смотрел на их руки широко распахнутыми глазами, и в этих ярко-голубых зенках плескалось что-то такое, от чего Петя не хотел отводить глаз.       Первым руку отдернул Илья. Резко, будто обжёгся. Отвернулся, сделал вид, что поправляет корзинку и нашёл место с ягодой по богаче. — Покажешь ещё раз? — спросил он севшим голосом, глядя куда угодно, только не на Петю и бегая от кустика к кустику как заяц.       И Петя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, показал уже не касаясь. Между ними повисло что-то новое, невысказанное, и весь оставшийся день они старались не встречаться взглядами. Но их плечи то и дело соприкасались, когда они шли рядом. И ни один не отстранялся.       А ещё, пока Илья убежал к реке помыть руки, Петя стыдясь себя, облизнул подушечку пальца, которая была липкая и сладкая из-за измазанной руки Малинина. Ему безумно было стыдно перед собой и перед Ильёй, но какой-то животный соблазн двигал им и не давал возможности не попробовать.       И было плевать что это просто вкус ягоды. С кожи парнишки он ощущался по другому.

***

      В конце июля у одного из деревенских мальчишек был день рождения, и тот закатил "шумную" вечеринку на берегу реки. Костёр, печёная картошка, безалкогольное пиво, которое стащил Влад у бабушки (и самогон, только украденный уже у дедушки), и куча народу. Илья, уже освоившийся в компании, больше не жался к Пете, как раньше, но всё равно то и дело искал его глазами.       Может по привычке, может нет.       Петя замечал мелькающие поглядывания и это грело его изнутри каким-то глупым, мальчишеским теплом. Словно он получил внимание от своего кумира, или человека котором восхищался.       Ближе к полуночи, когда угли костра подёрнулись пеплом, а народ начал потихоньку расходиться, они остались вдвоём. Сидели на одеяле, протянутом кем-то из девчонок, и смотрели в угасающий огонь.       Было тихо, слышался только треск веток в догорающем костре и далёкий плеск воды. — Петь, — позвал вдруг Илья. Голос у того был странный, взволнованный, словно слова были сказаны не обдуманно, лишь на одном мгновенном желании. — Слушай... А у тебя кто-нибудь был?       Петя не сразу понял вопрос. А когда понял, почувствовал, как кровь приливает к лицу. Какого бы возраста они не были, но почему-то такие странно интересующие других темы его смущали до посинения, ну.. Покраснения. — В смысле? — запинаясь спросил он, надеясь что послышалось. — Ну... Девушка там. Или... Ну вообщем кто-то, — Илья замялся, ковыряя землю веточкой, которую мусолил в руках несколько минут. — Ты же старше, да и ты в городе живёшь. У тебя, наверное, было... — Не было, — ответил Петя раньше, чем Илья успел договорить, а он подумать. И ведь ответ был абсолютно честным. И от этой честности стало страшно. Вдруг, тот посчитает его лузером или как это называется у них. — Не было никого. Не хотелось. — Почему? — последовал незамедлительный вопрос, и глаза мальчишки тут же были устремлены на сидящего рядом.       Петя неуверенно пожал плечами.       Как объяснить? Как сказать, что все эти разговоры одноклассников о свиданиях, поцелуях и прочем вызывали у него только скуку и какое-то глухое раздражение в перемешку с отвращением?       Что он ни разу не посмотрел ни на одну девушку так, как смотрел на одного парня, на Илью сейчас. С этим щемящим, болезненным чувством в груди?       Когда бы у него было время крутить "романы" с девочками, когда его интересовала только музыка, каток и учеба? И почему именно этим летом всё пошло на перекосяк. — Не знаю. Просто... Не встретил никого, с кем хотелось бы, — он осёкся, понимая, что возможно сказал лишнего. Потому что человек был, сидел рядом и внимательно слушал, не перебивая.       Илья, кажется, немного обрадовался и тут же расстроился. Он посмотрел на Петю долгим, внимательным взглядом, прежде чем что-то сказать. В его глазах плясали отблески углей и чего-то горящего изнутри. Он чуть приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал. Из горла лишь донёсся тихий вздох и последующий, как ему казалось, правильный ответ. — Я тоже, — пробормотал он. — Не встретил.       И это «тоже» повисло между ними, тяжёлое и значимое. Петя чувствовал, что ещё секунда — и он сделает что-то непоправимое. Что-то, о чём будет жалеть, или не будет... Он не знал.       Поэтому просто отвёл взгляд и с выдохом поднялся, начиная закапывать угли песком. — Поздно уже. Пора по домам, а то бабушки будут волноваться.       Илья ничего не ответил. Потухшие, как угольки в костре, глаза, следили за каждым действием парня напротив.       Но когда они встали и пошли по тёмной тропинке, он вдруг нагнал Петю и взял его за руку. На каком-то импульсе, движемый своими мыслями, просто взял и всё. Ладонь в ладонь. Петя чуть ли не споткнулся на ровном месте, но руку не отдёрнул. Так они и дошли до дома Ильи, что был ближе. И разжали пальцы только там, где расходились их дороги. — До завтра, — шепнул Илья и боясь смотреть тому в глаза, юркнул в темноту своего двора.       Петя ещё долго стоял, глядя ему вслед и чувствовал, как горит ладонь, которой только что касался он. Как колотится сердце, как хочется догнать, остановить, сказать... Что? Он и сам не знал. Да наверное ему и не стоило знать и догонять.       

***

      Август подкрался незаметно. И так же незаметно подкрался конец каникул. Петя узнал об отъезде внезапно — отец позвонил на деревенский телефон бабы Вари и сообщил, что приедет за ним раньше намеренного. Через два дня. Соревнования близились, нужно срочно возвращаться в Питер, начинать интенсивные тренировки и прочее.       Петя повесил трубку и вышел на крыльцо. В голове гудело и одновременно было слишком пусто.       Два дня.       Набатом звучало в подкорке сознания, заставляя зрения размываться и пошатываться, не зная как и что начинать предпринимать.       Два дня — это ничто. Это даже не время. Как он скажет Илье? Что он скажет? Как вообще сможет попрощаться?       В воспоминаниях всплыла первая их разлука с Владом, который между прочим жил в Москве и до него было ехать явно меньше из Питера, чем до Ильи.       Он нашёл его у их сирени. Она уже не цвела, но стала особым местом встречь и время препровождения.       Илья сидел на траве и читал какую-то книжку, что стащил с полок домашней библиотеки своего деда, но при виде Пети тут же отложил её и улыбнулся, заставляя сердце старшего сжаться от тоски. — Я уезжаю. Через два дня, — выпалил он, и слова упали, как камни в воду. С характерным бульком и последующими расползающимися кольцами воды по водной глади.       Улыбка Ильи погасла в миг. Он долго молчал, а потом спросил — так тихо, что Петя едва расслышал. — Мы встретимся? — На следующее лето. Обязательно, я клянусь, я всегда приезжаю. — Это целый год, — произнёс он это так, будто «год» был равен «никогда». — Мы даже не сможем писать... У меня нет твоего адреса. У тебя моего. — Я оставлю тебе свой телефон! — поспешно сказал Петя, даже не думая что из-за разных стран звонить друг другу точно не получится.— И адрес. И ты оставь. Я напишу, Илюшь, я буду писать каждую неделю. Да каждый день! — говорил на одном дыхании он, подходя к обескураженному парню, который сидел и смотрел словно сквозь, как в прострации.       Но заслышав ласкавую форму своего имени, Илья слабо улыбнулся и кивнул, фокусируя взор на старшем.       Они договорились встретиться здесь, тут же, у сирени, завтра вечером, чтобы обменяться "координатами" и нормально попрощаться.       Петя весь вечер писал письмо, которое хотел отдать лично в руки. Писал, зачёркивал, рвал и снова писал.

      Бумага вынесет всё.

      Как то раз услышал он эту фразу, и писал всё мысли что лезли в голову. Всё то, о чём так долго думал и не мог перестать крутить это в мыслях.       Ночью не мог уснуть, в голове крутились обрывки фраз, образов, воспоминаний. Как Илья положил голову ему на плечо. Как взял за руку. Как смотрел на него у костра. Голова кипела и слезы непроизвольно наворачивались.       Он не хотел уезжать.       Он хотел прямо сейчас сорваться с кровати и на всех парах побежать к дому, где сейчас ночевал Илья.       Но на следующий день, как чёрт из табакерки, отец приехал и с раннего с ранья оказался на пороге дома двух стариков. Не через два дня, а сразу.       Сказал, что билеты поменяли, что сборы перенесли, и они должны выехать в город сегодня же, сейчас же, прямо сию минуту. Что его тренера выбивали всеми правдами и неправдами билеты с Новосибирска до куда-то там, где будут эти сборы. Что он не сможет даже в родном городе побывать, и что ехать нужно прямо сейчас.       Петя пытался возражать, кричал, что ему нужно хотя бы час, хотя бы полчаса, чтобы попрощаться. Отец был непреклонен, скидывая все его вещи в чемодан и бегая по дому не зная какие вещи стоит кинуть с собой, одновременно заказывая такси из далекой деревеньки Сибири до аэропорта. — Какие прощания? Петя, это деревня, ты сюда через год вернёшься. Увидишься со своими друзьями. Всё, собирайся!       Петя метался по комнате как загнанный зверёк. Он пытался дозвониться до Малининых, чтобы хотя бы Илья сюда пришёл, но их телефон не отвечал.       Он пытался вырваться из дома, чтобы добежать до чужого дома, но отец буквально запихнул его в машину как ребёнка, что так не хотел ехать. А он, между прочим, взрослый шестнадцатилетний парень.       Петя в отчаяние успел только попросить бабушку передать записку Илье, прося не читать содержимого. Бабушка, видя его отчаяние, искренне обещала.       Но записка до Ильи не дошла.       Баба Варя забыла о ней в суете, а потом и сама слегла с давлением.       Бумажка затерялась, выпала за комод, и её никто не нашёл, забыв о её существовании.       А Илья в назначенный вечер пришёл к сирени и прождал до темноты.       Потом ещё раз.       И ещё.       Он узнал, что тот уехал ещё в первый вечер от такого же расстроенного Влада, который без прежней радости пришёл помочить ноги у мостков.       Он ждал как одержимый, но Пети не было. Он решил, что тот просто не захотел прощаться, раз даже оборвочка бумаги не оставил. Что их дружба, их странная, трепетная связь была для Петра лишь эпизодом. Развлечением на лето, а оно и не удивительно, взрослый ведь, о чем только Малинин думал.       Он тоже уехал обратно в Америку, только через неделю. Злой, раздавленный, с чувством глухой, невысказанной обиды и пустоты.       Петя же, вернувшись в Питер, писал письма по единственному адресу, который знал — его старикам, в надежде что те передадут или как то сообщат своему внуку. Но смотря сквозь годы, адрес был неточным и письма не доходили.       А он ждал звонка каждую секунду, вздрагивал от каждого телефонного гудка, веря что бабушка передала тот листок.       Но звонка не было.       Ни единого сообщения.       Они потеряли друг друга. Не по своей вине, но от этого было не легче.       Только вот жизнь не собиралась останавливаться и понеслась дальше, стирая остроту боли, но не её саму. Эта боль стала фоновой, привычной, как шум дождя за окном, как хроническая болезнь, которую не вытравить из организма.       Илья не приехал в деревню ни на зимние каникулы, за которые чтобы приехать он чуть ли не дрался с отцом, ни последующие летнии каникулы.       А Петя окончил школу, с фигурным катанием увы не сложилось, но он поступил в медицинский, стал профессиональным врачом травматологом, так ещё и востребовательным профессионалом среди спортсменов его вида спорта. А ещё был личным врачом того самого Влада, который между прочим стал популярным актёром и танцором, воплатив свою мечту в жизнь и пронеся их дружбу с Петей сквозь года.       А Илья продолжил карьеру фигуриста, выступал за сборную, объездил полмира.       Они оба вспоминали то лето. Запах сирени, грозу на крыльце, тепло чужой ладони в своей руке. И обоим становилось тоскливо. Так тоскливо, что хоть вой.       Но ничего не попишешь.

***

      И вот сейчас он был в той самой деревне. Ему двадцать шесть, и он приехал похоронить бабу Варю. Она умерла три дня назад и бросив все свои дела он приехал первым рейсом.       Организовал похороны, прибрался в доме и...       Нашёл то самое своё письмо.       Оно валялось за комодом. Пыльное, грязное, но с его давним, старым, детским почерком.

У них не было шансов с самого начала. Так он хотя бы мог обвинять Илью в бездействие, но оказывается они оба остались без связи и информации друг о друге, обреченные всегда помнить, но никогда не повторить.

      На душе скребли кошки, когда он шёл по улице после похорон, как по чужой жизни. Карман оттягивало то самое письмо, вызывая только лишь от одной мысли о себе тошнотворный позыв.       Всё казалось меньше, старее, будто время сжало деревню в кулаке и раздавило о призму времени, неизменно идущего вперёд.       Был май. Сирень цвела бешено. Тот самый куст, напоминающий о детстве и любви, разросся, заслоняя уже полдороги.       Петя остановился, его будто прибило к земле и он не мог двинуться дальше. Это было не в его силах, поэтому подстегиваемый желанием и воспоминаниями, сорвал ветку чисто машинально и поднёс к носу.       Тот самый запах.       Только от него он словно вернулся на пару лет назад. — Можно и мне тоже одну?       Из-за его спины донёсся голос.       Голос, который он мог узнать даже сквозь время и дымку памяти. Именно его он вспоминал и слышал на разных интервью в соцсетях.       Но даже так он изменился. Стал ниже, увереннее, но зато с более заметным акцентом.       Он замер, не поворачиваясь. Сердце заколотилось, желая пробить грудную клетку и самолично удостовериться, тот ли это человек.       Тело в миг заледенело, как будто его окатило холодной водой, горло сдавило от приступа такой привычной боли, и внезапная вспышка нервов заставила пальцы подрагивать.       Это он. — Илья.       Не вопрос. Утверждение.       Медленно развернувшись, Петя окончательно замер.       Они стояли друг напротив друга. Илья изменился — вырос, раздался в плечах, скулы стали острее, а лицо было по мужски взрослым.       Он изменился. Кардинально изменился. Вырос, осветлил и отростил волосы, стал популярным и от того мальчишки осталось только имя и ещё кое-что.       Глаза.       Глаза, зеркало человеческой души, те же — ярко-голубые, но теперь с более ясным и взрослым пониманием в них. Он был совершенно другим человеком. Не тем Ильюшкой, мальчишкой, у которого проблемой была лишь коммуникация с деревенскими мальчишками.       Теперь он был взрослым парнем, с более серьёзными проблемами и более серьёзными целями.       Дорогие, но простые тёмные джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами и поверх приталенное пальто, только сейчас оно было в руках, слишком уж теплый майский день.       И именно на руке, который висело пальто было кольцо. Обручальное.       Петя заметил его сразу. И почему-то не удивился. Только в груди будто что-то разбилось и упало к ногам, в невозможности больше востановить. — Ты… — выдавил он из себя, не узнавая своего пропавшего голоса. — Похоронил бабу Алёну, — перебил Илья. Спокойно, без драмы, но в уголках губ появилась скорбящая улыбка. — В прошлом году. Дед Валера переехал к нам, в Вирджинию. А я приехал… Ну, дом продать. И заодно попрощаться, наконец нормально.       Они замолчали. Сирень шумела над головой, осыпая свои нежно-фиолетовые лепестки, словно говорила что-то за них. То — чего они сами не скажут никогда. Время шло, а сирень всё так и стояла. «Будто бы нас ждала» проносится мысль в голове ставшего. — Ты женат? — первый вопрос, что вырвался из Пети, был наверное слишком откровенным, учитывая сколько они не общались да и никем друг другу не приходились. Но словно подтверждая свой вопрос, он кивнул на кольцо. — Да. На девушке, тоже фигуристка, — Илья криво усмехнулся. — А ты? — Нет. Не сложилось. — Жаль.       Повисла долгая пауза. Петя смотрел на свои ботинки, больше не в силах смотреть в эти глаза, словно те были его личным гипнозом.       А Илья теребил край рубашки — тот самый жест, из детства. Петя заметил и внутри что-то оборвалось.       Всё-таки это тот же мальчишка. Тот самый Илья, тринадцатилетний мальчишка, которому уже двадцать три. — Помнишь ту ветку сирени? — вдруг спросил Илья, делая шаг к дереву и срывая себе с него себе веточку цветущего цветка. — Которую ты дал мне в первый день знакомства? — Помню... — как завороженный ответил он, не сдержавшись и подняв таки голову на парня, который теперь не смотрел на него. — Я её засушил. Тогда на окне оставил, но потом вспомнил в последний день и с собой забрал. До сих пор хранится у меня, в шкатулке с медалями. Жена думает, что это просто память о бабушке, — он усмехнулся, но глаза стали серьёзнее, а пальцы, прокручивающие кустик цветка замерли. — А я... Не знаю. Храню и всё, — добавил он более тише, разглядывая каждое соцветие сирени.       Петя по прежнему молчал. Горло сдавило в спазме, от которого захотелось прокашляться и закрыть лицо руками. Он никогда не был таким чувствительным. Никогда. Но этот человек поменял его. — Я потом несколько лет искал тебя, — сказал Илья тихо, глядя уже куда-то в сторону. — У бабушки спрашивал. А она сказала, что ты переехал окончательно в Санкт-Петербург. Даже с Владом связался, спрашивал про тебя, а он сказал что у тебя новая жизнь, и тебе не до меня. Я тогда обиделся. Думал, ты просто забыл. — Влад врал, — резко сказал Петя, делая шаг ближе. Такая противная ложь, но по своему оправдываемая. — Он просто... не хотел, чтобы опять мучился. Наверное, думал, так будет лучше. — А ты мучился? — резко спросил он, переводя взгляд на Петю.       Петя поднял глаза и их глаза встретились. Илья смотрел прямо, открыто, как тогда, у костра и озера. Глаза его блестели, и он надеялся что не от ответных слёз. — Да, — сказал Петя. — Очень. И достаточно долго. Но потом перестал, по крайне мере открыто. — А сейчас? — Илья почти не дышал.       Ветер качнул ветку сирени, и лепестки посыпались на их плечи, как снег, только в июне.       Петя, не зная что им движет, сделал пару шагов и оказался уже ближе. Протянул руку, стряхивая лепестки с ворота Ильиной рубашки.       Замер. Палец застыл в сантиметре от его шеи. На ней билась жилка, и тут же фантомное дыхание обдало облость кожи рядом с ухом, будтоттело само вспоминало тот момент на крыльце. — Сейчас... — задумчиво сказал Петя, убирая руку в карман, где зашуршала старая бумага. — Сейчас я понимаю, что мы были детьми и у нас не было шанса. Я даже не знаю как назвать то, что было между нами. Просто... Лето. — Это была любовь, — твёрдо сказал Илья, усмехаясь, то ли над зашуганым взглядом человека напротив, то ли над глупостью его слов. — Не называй это «просто».       Петя выдохнул. Смотрел на него долго, изучая каждую черту, которую так боялся забыть. Но, теперь кажется забыл окончательно, потому что этот парнишка давно вырос.       Вырос из его воспоминаний, где был лишь Ильёй, а не популярным фигуристом. — Да... Точно... Это была любовь, — повторил Петя чужие слова и его голос дрогнул. — Первая. А для меня и единственная. Но мы её не спасли. Я не спас, не дал ей разростись, потому что боялся. Думал, что она слишком хрупкая, и если я дотронусь, она рассыплется даже не сформировавшись. А она и так рассыпалась, просто от времени. И, видимо, не суждено ей было случиться.       Илья молчал, но всё те же голубые глаза говорили за него. Потом шагнул ближе — так близко, что Петя чувствовал его дыхание и невольно отметил такую же как и раньше разницу в росте. Кусочек детства, маленький, но такой значительный, всё же оставался.       Илья его не коснулся. Просто остановился. — А сейчас? — повторил он шёпотом. — Сейчас чего ты боишься, и боишься ли вообще?       Петя смотрел в его глаза, утопая с каждой секундой. Голубые, с золотыми искрами от солнца. В них было всё то лето — и земляника, и сеновал, и дождь, и ладонь, которую он взял, и дальше которой так ничего и не зашло. — Сейчас, — сказал Петя, — я боюсь только одного. Что если я тебя поцелую, ты исчезнешь. Как тогда. А я останусь один — снова ждать тебя десять лет. Но не факт что уже кого-то дождусь.       Илья вздрогнул. Его кадык дернулся, а в уголках губ появилась обреченная улыбка, взрослая, без детского задора, означающая одно.       То, о чём он сказал, не случится.       Он отступил на шаг. Чуть покачивая головой из стороны в сторону. — Я не исчезну, — он достал из кармана бумажник. Толстый, кожаный, а оттуда визитку. Наверное такие он даёт своим менеджерам или спонсорам, и от этой мысли становится смешно. — Вот мой телефон, мейл, адрес в Ферфаксе. Я не потеряюсь больше, конечно если ты захочешь...       Он не договорил, просто протянул карточку. И Петя почему-то взял. Провёл пальцем по тиснёным буквам «Ilya Malinin, coach, figure skating». — Я позвоню, — сказал он, понимая что врёт. — Не позвонишь, — покачал головой Илья, будто прочитал его мысли. — Я почему-то знаю, что даже имея мой номер ты так и не позвонишь.       Петя усмехнулся. Горько, с надрывом, но ничего не ответил.       Потому что младший был прав.       Беспрекословно прав, ведь Петя даже при ломке и истерики не позвонил бы на этот номер. Ведь у Ильи есть своя жизнь.       У него была карьера, жена и прекрасное будущее, в которое он никаким боком не вместится. Он лишний. Всегда им был, и плевать что любит, плевать что до сих пор.       Иногда если любишь, единственным правильным решением будет отпустить. С кем бы не был твой любимый человек, единственное чего хочется для него, так это просто счастья. А с кем уже тот будет счастлив, увы решать не ему.       И кто любовь эту выдумал? — А ты? Ты бы хотел, чтобы я позвонил? — задаёт он вопросы наобум. По сути они являются правильными, а если честно — бессмысленными.       При любом ответе младшего, они больше никто друг для друга, с этим стоит смириться.       Илья поджал губы. Сердце обливалось кровью, не в силах терпеть эти чувства, а ему лишь удалось смотреть на кольцо на своей руке, прокручивая его. Затем он снял золотой ободок, раздумывая о чём то, но потом надел обратно, тяжело вздыхая — Не знаю, — честно сказал он, возвращая виноватый взгляд к Петру. — У меня жена. Ты — это... Это другая жизнь. И я люблю ту жизнь, которая у меня сейчас, но и врать тебе я не хочу. Я вспоминаю тебя, часто, так часто, что даже неправильно. Жена чувствует, что я иногда ухожу куда-то в себя. Она однозначно ревнует к моему прошлому, о котором знает слишком мало. И я не могу ей объяснить, что это не прошлое. Это — просто щель. Щель в душе, в которую я иногда заглядываю. И вижу там мальчишку с зелёными глазами, который подарил мне ветку сирени и пугался моих прикосновений. Вижу там Петьку, такого рассудительного, но одновременно слишком зашуганого, если идёт тема о любви. Ты — червоточина моей души, которая въелась в подкорку сознания как паразит. От тебя не избавишься, но не потому что не возможно, потому что я сам не хочу.       Петя молчал. В горле стоял ком, душащий, перерастающий в спазмы по всему телу, будто отравляя организм. Он хотел спросить: «А если бы я тогда не испугался? Если бы я коснулся? Если бы мы?..» — но не спросил. Потому что ответа всё равно нет.       Он упустил момент. Упустил то время, когда мог себе позволить сделать хоть что-то. Вместо результата его правильных, или не очень, действий, было лишь глухое:

А что если бы?

      Увы, время не вернуть вспять. Теперь что есть, то есть.       Он не смог перебороть себя, не смог перебороть свои мысли, которые топили его. Он остался у разбитого корыта, пожиная плоды своего страха.       И всё только потому, что он был нерешительным.       Никогда не бойтесь рисковать. Делайте и говорите всё то, что чувствуете, особенно если давно осознаёте эти чувства. Лучше жалеть о совершённом, чем гонять в мыслях бесконечное «А что если бы?» так и не узнав, что могло случится на самом деле.       Дарите этой жизни моменты, а не мысли. Моменты нельзя повторить, но их можно помнить и делать лучше с каждой секундой. В то время как мысли останутся плодом больного воображения. — Держи, — Петя протянул сорванную ветку сирени, даже не обращая внимания что такая же, даже чуть по больше, хранится в одной из рук Ильи.— Тебе. В честь… Ну, встречи? Через десять лет. Или в честь нового знакомства.       Илья взял так называемый призент, поднося к лицу и закрывая глаза. Он сделал вдох полной грудью, и почему-то показалось что почувствовал запах того лета, прошедший вместе с ним через года. — Знаешь, — сказал он, опуская ветку.— Я ведь тебя так и не поцеловал ни разу. И никогда уже не поцелую. Но это почему-то не жалко. Жалко, что мы не поговорили тогда. Просто... не поговорили. Сели бы, сказали: «Слушай, мне кажется, я в тебя влюблён. А ты что чувствуешь ко мне?» И посмеялись бы, или заплакали. Но мы бы знали... А так — мы ничего не знаем, только догадываемся. Точнее, всё десять лет догадывались... — Я знаю, — тихо сказал Петя. — Я знал тогда, знаю и сейчас. Я люблю тебя. Не так, как любят мужчины женщин. И не так, как любят друзей. Я люблю тебя как ту самую первую любовь, которая остаётся навсегда. Даже если ты женился. Даже если у тебя будут дети. Даже если мы больше никогда не увидимся. Ты сидишь во мне — под рёбрами, как та ветка сирени, которую я тебе дал. Сухая, но живая. Ты целиком в моих мыслях, как язва, не дающая спокойно жить, вытягивающая все жизненные силы.       Илья не заплакал, но Петя видел как его губы дрожали. Он сделал шаг вперёд, коснулся ладонью Петиной груди. Положил ладонь прямо поверх его сердце — так, чтобы чувствовать, говорит ли он правду. — Оно бьётся, — сказал Илья, приглядываясь к чужому лицо, что тоже не мало изменилось. — Всегда билось, — ответил Петя, согреваясь от чужого прикосновения и ладони. Его не прошибает током от этого прикосновения, но он прекрасно чувствует что правда хотел чувствовать что-то такое. Тяжесть этой ладони на своём теле. — Всегда по тебе.       Они стояли так — рука на сердце, сирень над головой, между ними десять лет и ни одного поцелуя, ни одного слова и оправдания.       И это было правильно.       Потому что некоторые вещи нельзя превращать в «было». Они должны оставаться «будто случилось». Их не было, никогда и не случится, но надежда будет томиться до последнего.       Илья убрал руку первым. Кивнул, словно договариваясь с собой. Веточка от Пети оказалась за ухом, подчёркивая его красоту. Кольцо на пальце провернулось несколько раз, а затем он просто улыбнулся — той самой улыбкой, сломанной и светлой, пройденной сквозь года и воспоминания. — Прощай, Петя. — До свидания, Илья.       Они разошлись в разные стороны. Петя — к машине, Илья — к дому деда Валеры.       И никто из них не обернулся.       Потому что знали: если обернутся, то ноги не будут держать их на месте, возвращая друг к другу и припечатывая в объятьях.       И из-за этого нельзя. Потому что у Ильи есть жена. А у Пети — карточка в кармане и память, которая не лечится.       А ещё в одном из карманов мёртвым грузом всё ещё лежало то так и не отданное письмо.       В машине Петя достал визитку и долго её рассматривал. Но не ввёл номер в телефонную книжку, просто положил в бардачок, туда, где лежала старая перчатка Влада, записка того же друга, найденая в доме покойной бабушки «Если пропадём — ищи на речке», написанная дрожащим детским почерком.       Он так и не позвонил. Ни в тот день. Ни в следующий.       А Илья приехал в родной город, обнял жену, поправедовал сестру и ушёл на тренировку.       Только никто не узнает, что ночью, когда все уснули, он достал из шкатулки ту самую засохшую веточку сирени, приложил к губам и прошептал так тихо, что сам еле слышал. — Я люблю тебя, Петя. Ты был прав. Это первая любовь и она навсегда.       И никто в мире этого не услышал.       Кроме сирени. Но сирень не умеет говорить. Она только цветёт каждую весну — белым, розовым, фиолетовым, тяжёлым, пахнущим детством и первой любовью, которую два влюбленных не спасли, но и не забыли.

Никогда не бойтесь сделать что-то "страшное". Ловите мгновение и не упустите своего счастья.