Два тела — одна система.

      

***

      Вечер тянулся лениво, уютно. За окнами их квартиры моросил дождь — тот самый, под который лучше всего сидеть дома, завернувшись в плед. Но плед валялся на полу, забытый. Они устроились на диване: Стэнли полулежал, откинувшись на подушки, а Ксено сидел между его раздвинутых ног. Телевизор что-то бормотал на заднем плане — какая-то старая любовная драма, которую никто не смотрел. Всё их внимание было сосредоточено друг на друге. — Знаешь, — произнёс Ксено и его аккуратные, длинные пальцы легли на пряжку ремня Снайдера, — я тут читал одно любопытное исследование. О сенсорных окончаниях... — Ксено, — голос Стэнли был низким, с хрипотцой. — Ты правда хочешь обсуждать научные статьи прямо сейчас? — А почему нет? Минет — это, по сути, комплексное нейрофизиологическое взаимодействие. В ротовой полости человека находится около десяти тысяч вкусовых рецепторов, а головка полового члена — особенно при отсутствии крайней плоти — обладает повышенной плотностью телец Мейснера, отвечающих за тактильную... Стэнли застонал, откидывая голову на спинку дивана. Но в этом стоне было две вещи пополам — досада и смех. — Ты умудряешься читать лекцию даже когда собираешься сделать мне минет. — Я не читаю лекцию. Я обеспечиваю теоретическую базу. — Обеспечь лучше практическую. Хьюстон усмехнулся уголками губ и, наконец-то, расстегнул ремень. Медленно, почти церемонно, он освободил член Стэнли от ткани. Тот уже был полувозбуждён — чуть влажная головка с заметным венозным рисунком. Ксено всегда находил эстетику его члена по-своему красивой: функциональный, без лишнего. Как и всё в его муже. — Хватит анализировать, — заметил Стэнли.       Ксено наклонился и провёл языком по всей длине — от основания до головки. Медленно. Вдумчиво. Стэнли выдохнул, и его пальцы сжались на подушке. Ксено отметил этот выдох, как учёный отмечает успешную реакцию в пробирке, и продолжил. Он знал тело Стэнли досконально. Знал, что головка — особенно чувствительная кромка, где проходила линия обрезания, — требовала особого внимания. Знал, что Стэнли предпочитает ритмичность и глубину, а не хаотичные движения. И он давал ему именно это: глубоко забирал в рот, используя язык и чередуя давление вместе с расслаблением. Стэнли дышал всё тяжелее. Его бёдра напрягались под ладонями Ксено. Одна рука легла на затылок учёного — не давя, просто присутствуя. — Ты слишком хорошо это делаешь, — пробормотал Стэнли в пьяном бреду от удовольствия. Ксено что-то промычал в ответ, и вибрация от этого звука заставила Стэнли выругаться сквозь зубы. — Если ты сейчас... если продолжишь в том же темпе... я... Ксено не остановился. Он продолжил — с той же методичной, ласковой настойчивостью, и через полминуты Стэнли кончил с глухим стоном, сжимая пальцами его плечо. Ксено проглотил — без колебаний, без брезгливости, — и отстранился, облизывая губы. — Интересно, — сказал он. — Вкусовые рецепторы действительно фиксируют горьковатый оттенок. Вероятно, это связано с содержанием... — Ксено. — М? — Заткнись и иди сюда. Стэнли притянул его к себе и поцеловал — глубоко, не обращая внимания на собственный вкус на его губах. В этом поцелуе было всё: благодарность, нежность, обещание продолжения. — Теперь ты, — прошептал он. — Раздевайся. Моя очередь. Ксено улыбнулся и потянулся к пуговицам на своей рубашке. Ксено не торопился. Он вообще редко торопился в такие моменты, предпочитая смаковать каждую секунду, каждую реакцию, каждый вздох. Но сегодня была особая причина для неторопливости: он хотел довести Стэнли до грани и удержать его там — подольше. Стэнли полулежал на диване всё в той же позе, но теперь полностью обнажённый, всё ещё тяжело дыша после оргазма. Его кожа блестела в тусклом свете торшера. Ксено сидел на нём сверху, прижимая бёдрами его бока, и медленно, одну за другой, расстёгивал пуговицы на собственной рубашке. Пальцы его двигались с показательной неторопливостью. — Ты делаешь это нарочно, — произнёс Стэнли охрипшим голосом. — Разумеется! — Отозвался Ксено. На его губах играла та самая улыбка — чуть высокомерная, но полная нежности к единственному человеку, который имел право видеть его таким. — Эксперимент требует контроля над переменными. Одна из переменных — время. Если сократить время стимуляции, интенсивность последующего оргазма может быть снижена. Если же растянуть... — Ксено. — ...можно достичь эффекта суммации возбуждения, при котором пик переживания становится значительно... — Ксено! — Да, любовь моя? — учёный наконец скинул рубашку и теперь нависал над Стэнли — худой, бледный, с острыми ключицами и горящими глазами. — Я тебя люблю, но заткнись, прошу. Ксено рассмеялся — тихо, по-настоящему. Он стянул оставшуюся одежду, отбросил её куда-то в сторону и снова прильнул к Стэнли, на этот раз кожей к коже. Их губы встретились в долгом, глубоком поцелуе, и теперь инициатива была у Ксено. Он целовал мужа так, как хотел, — медленно, изучающе, покусывая его нижнюю губу и тут же зализывая место укуса. — Теперь, — произнёс он, отстраняясь ровно настолько, чтобы их глаза встретились, — я хочу, чтобы ты был во мне. Стэнли выдохнул. Его руки, до того лежавшие на бёдрах Ксено, сжались крепче. — А ты готов? — Физиологически — да. Психологически — с того момента, как ты вошёл в этот дом. Я подготовился. Знал, что ты захочешь. — Предусмотрительный, — язвительно усмехнулся Снайдер на ответ своего горячо любимого мужа. — Я всегда предусмотрительный. Ксено потянулся к тумбочке за флаконом смазки и вложил его в ладонь Стэнли. — На этот раз, — сказал он, — я хочу смотреть на тебя. Хочу видеть твоё лицо. Это была редкая просьба. Обычно Ксено предпочитал позицию, где можно было отключить аналитический ум и просто чувствовать. Но сегодня ему нужно было другое: видеть, как янтарные глаза Стэнли темнеют от желания, как его скулы заостряются, когда он сдерживается, как приоткрываются его губы в беззвучном стоне. Стэнли смазал пальцы и потянулся к Ксено. Тот чуть приподнялся, давая доступ. Когда первый палец вошёл в него, Ксено прикрыл глаза, но усилием воли заставил себя смотреть. Стэнли наблюдал за его лицом с тем же напряжённым вниманием, с каким когда-то смотрел в прицел. Только сейчас мишенью было удовольствие. — Хорошо? — спросил он. — Добавь второй. Стэнли подчинился. Его пальцы двигались внутри Ксено — медленно, осторожно, но уверенно. Он знал все нужные точки, все углы, все нюансы. Ксено закусил губу, и его дыхание стало чаще. — Достаточно, — выдохнул он наконец. — Я хочу тебя сейчас.       Он опустился на член Стэнли — медленно, контролируя каждый сантиметр. Это было почти невыносимо: чувствовать, как он заполняет его, как их тела соединяются, становясь единым целым. Ксено замер на мгновение, привыкая к ощущению. Стэнли ждал — его руки лежали на талии Ксено, не направляя, не подгоняя, просто поддерживая и поглаживая большими пальцами. — Ты в порядке? — прошептал он. — Более чем. Ксено начал двигаться. Медленно, размеренно, задавая ритм, который был удобен им обоим. Он смотрел в лицо Стэнли всё это время — видел, как тот зажмуривается от удовольствия, как его губы беззвучно произносят имя Ксено, как на лбу выступает испарина. Это было прекрасно. Лучше любого эксперимента. Лучше любой формулы. Стэнли вдруг перехватил инициативу: он обхватил Ксено за талию, приподнял и, не выходя из него, поменял их местами, укладывая Ксено на диван и нависая сверху. Теперь он задавал ритм — быстрее, глубже, жёстче. Ксено вскрикнул и вцепился пальцами в его плечи. — Вот так, — выдохнул Стэнли. — Вот так, родной... Слова «родной» хватило, чтобы Ксено выгнулся дугой и кончил — сильно, с протяжным стоном, сжимаясь вокруг Стэнли. Тот последовал за ним через несколько движений, и они рухнули на диван — мокрые, обессиленные. Долгую минуту никто не говорил. Слышно было только дыхание и стук дождя за окном. Стэнли уткнулся лицом в шею Ксено, и его пальцы лениво перебирали его влажные волосы. — Знаешь, о чём я думаю? — произнёс Ксено в потолок. — О чём? — О том, что секс с тобой — это единственный вид физической активности, который я готов практиковать на регулярной основе. Стэнли фыркнул, и его смех прошелестел где-то у ключицы Ксено. — Это самое романтичное, что ты сегодня сказал. — Я старался. — Заткнись, — прошептал Стэнли без всякого нажима, и в этом «заткнись» было больше любви, чем в любом признании.