не говоря «люблю»

– Годы идут, а ты всё порываешься утопиться в озере. – Не в этом ли эстетика? Всё вокруг меняется, но что-то остаётся стабильным. Подавленный смешок выдавал меня с головой. Хорошо, что я не обернулся — иначе мою улыбку было бы невозможно не заметить. – Да брось. Ни за что не поверю, что в самоубийстве в грязном озере чёрт знает где есть хоть капля «эстетики». Я знал, что все чистокровные — идиоты, но чтобы настолько… Джером говорил в своём привычном, раздражённом «отвалите-от-меня-все» тоне, но что-то подсказывало, что за моей спиной он тоже прячет предательски дрогнувшие уголки губ. Мы общаемся достаточно долго, чтобы в такие редкие моменты я мог раскусить его маленькую ложь. Это была негласная игра, которую каждый раз кто-то из нас проигрывал: выигрывает тот, кто сможет подловить другого на лукавстве, а приз — хмурое лицо и средний палец в ответ на насмешки. Однажды, в особенно дурном расположении духа — очередное утреннее препирание со Скэриэлом из-за бардака на кухне — Джером счёл нужным сообщить, что его «всё это достало». «Почему мы вообще тратим время на эти детские дурачества? Это тупо. У нас дохрена важных дел, которыми можно — нет, нужно! — заняться…» — он говорил это с таким серьёзным видом, что мне стоило неимоверных усилий не прыснуть со смеху. Я выслушал его жалобы, активно поддерживая все восклицания, а затем Джером умолк, остановился и уставился на меня. По его лицу и моему прорвавшемуся хохоту стало ясно, насколько быстро он осознал глупость своих претензий. Взвесив все «за» и «против», я резко обернулся в попытке разоблачить Джерома. От неожиданности он отпрянул, но тут же показательно отвернулся, игнорируя провокацию. Упрямый, как не знаю кто. Я неторопливо подошёл к нему и упёрся руками в бока. Согласно книжке по психологии, которую (по случайности?) Скэриэл нашёл и с радостью вручил мне со словами: «Готи, пора учиться социализироваться и познавать людей», эта поза должна выражать ожидание и нетерпение. Честно говоря, это было почти единственным, во что я хоть как-то мог поверить. По всей видимости, манипуляция сработала, потому что Джером не выдержал: — Перестань так улыбаться. Я вскинул брови: — Ты же не смотришь. Как ты можешь знать, что я улыбаюсь? — Кожей чувствую, — он повернул голову, устанавливая зрительный контакт. Я на секунду завис. — Теперь вижу. Переста… Я фыркнул и потянулся к нему, заключая в объятия. Джером оборвался, так и не закончив фразу. Меня окутал запах сигарет, едва уловимой мяты и чего-то металлического. Странное сочетание, которое в какой-то момент стало необходимым как воздух: заменой ощущения дома. Чем-то своим, личным, что хочется ревностно защищать и оберегать. Стало спасением, когда после учебного дня с такой усталостью, что ноги не держат, валишься на кровать, а на ней в углу ждёт бордовая худи на два размера больше. И зарываешься носом, порывисто вдыхая, вновь обретая возможность дышать. Джером не против: «забывает» её каждый раз в одном и том же месте. На мои слова – сказанные из чистого упрямства – о том, что ему придётся забрать свою вещь назад, он лишь пожал плечами, ловко переводя тему разговора. Я часто спрашивал себя: когда всё зашло настолько далеко? Когда я позволил Джерому стать исключением из выстроенных мною правил? «У императора нет друзей. Есть только союзники, подданные и враги», но я вжимаюсь в сильную грудь и молча роняю слезы, пока чужие пальцы невесомо перебирают пряди моих волос. «У императора нет друзей. Есть только союзники, подданные и враги», но я срываю голос, рассказывая об эгоистичном желании иметь настоящую, живую семью, а в ожидании осуждения встречаю лишь до боли понимающие карие глаза. «У императора нет друзей. Есть только союзники, подданные и враги» — мантра, которую я повторяю ежедневно, но потом осыпаю поцелуями родное лицо и обещаю себе на следующий день стать сильнее. — Сколько у нас времени? — доносится приглушённый вопрос в мою макушку. — Часа два. Мне ещё возвращаться в Академию, — я старался не показывать горечи в голосе. От мыслей об очередной разлуке сжималось сердце. Конечно, мы оба знали, на что обречены наши чувства. Не то время, не те обстоятельства, не те люди. Ничто не было на нашей стороне. Это даже по-злому смешно: чистокровный и низший, оба парни, оба в Октавии. Один – правая рука Скэриэла, другой – потерянный принц. Оба играли свои роли и оба по-своему несчастны. Сколько бы мечт и надежд о счастливом будущем ни было, они все разбивались о жестокую реальность. Раньше мы ужасно много ссорились. Кричали, до хруста сжимали кулаки, уходили. Неделями молчали. Мне не нравилась зависимость Джерома от Скэриэла и то, что он не мог до конца мне довериться. Джерома не устраивали давление и ожидания с моей стороны. Бесчисленное количество ядом наполненных слов ранили ножом в сердце, но так было честнее. Мы всегда, несмотря ни на что, выбирали оголённую колкую правду, даже если после неё хлопали дверьми и расходились. Поначалу казалось, что так будет легче. После сорванного от криков голоса и решения разойтись было несложно убеждать себя, что оставаться в стенах Академии без тревожных мыслей о том, как он там, лучше. Не нужно выдумывать отмазки для побега в Запретные земли, прятать от интересующихся друзей переписки. Подавлять ревность, когда в гостях у Скэриэла не можешь отвести взгляд от цепляющихся за шею Джерома рук – и от того, как тот не сопротивляется этим прикосновениям. Будто не только мне разрешалось касаться его так. А потом я нашёл себя дрожащим на полу в тщетных попытках воспроизвести одну из наших переписок, которые поневоле выучивал наизусть. В чате с Джеромом пусто – любой наш диалог был недопустимым риском. Я до сих пор не могу вспомнить, как набрал вызубренный номер и как трубку подняли почти сразу же. Чётким было лишь одно воспоминание – фраза, произнесённая хриплым голосом: «Я сказал тогда, чтобы ты не смел и думать о покупке телефона. Я не нуждаюсь в подачках чистокровного, забыл?». Чуть позже, лёжа на моей кровати, мы много разговаривали. О нашем положении, об Октавии и о Скэриэле. На самом деле, наши взгляды во многом сходятся, если отбросить классовое неравенство. Джером рассказал о встречах с Кэмероном и о том, что тот всё ещё припоминает бедного Чарли, которого так несправедливо предали. Я со смехом упрекнул Джерома в таком подлом поступке, на что получил тычок в рёбра. Сошлись на том, что придётся встретиться с Кэмом и наконец разъяснить ситуацию. Вечер закончился тем, что мы негласно решили перестать бегать друг от друга и пустить всё на самотёк. Всё-таки хохот до боли в животе и хмурое лицо Джерома оказались гораздо ценнее всех трудностей. Я знал, насколько это инфантильно, но ничего не мог поделать с трепетом в груди при каждой украденной встрече. — Спасибо, — слово сошло с языка легко, без раздумий. Я сам удивился тому, как нужно было это произнести. — За что? — Джером слегка отстранился, заглядывая мне в глаза, но так и не разомкнул рук у меня за спиной. — Да… просто, — на меня резко нахлынул порыв сказать что-то нелепое и при этом отчаянно важное. Я вдохнул свежий воздух, и меня обдало чувством дежавю, будто похожий разговор у нас уже был. — За всё, если честно. Нет, правда, спасибо. Я раньше часто забывал говорить такое дорогим людям, а потом становилось слишком поздно. Неожиданно защипало в глазах, и я часто заморгал, стараясь подавить накатившие эмоции. Всё ещё было сложно говорить о чувствах с ним, будто если заведу серьёзную тему, он передумает и решит уйти. Я понимал, что это маловероятно: мы своими же усилиями выстроили доверительные отношения. И всё же глубоко внутри я опасался, что выбор Джерома когда-нибудь падёт не на меня, и я ничего не смогу с этим сделать. — Не буду разводить сопли. Знаю, как ты это не любишь, прости. Просто, пожалуйста, помни, что ты очень много для меня значишь. Ты незаметно перевернул мой мир с ног на голову, а я даже и не подозревал, как сильно мне это было нужно. С тобой я впервые смог говорить честно. Даже если я казался тряпкой, а мои проблемы выглядели жалкими на фоне чужих… Рядом с тобой я чувствовал себя услышанным и, что странно, понятым. Твоё «ты такой придурок, Хитклиф» на мои «ни о чём» переживания — это бесценно, — я сделал паузу, услышав тихий недоверчивый смешок. — Нет, серьёзно, Джером! Ты… не обесценивал. Язвил, сомневался, сердился, но ты видел меня. Я наконец поднял взгляд и тут же забыл, как дышать. Боже, эти глаза. Они всегда выдавали всё, что он так тщательно скрывал. Ещё в начале нашего знакомства я невольно задавался вопросом: как у человека, который всем своим видом передаёт хмурое равнодушие, взгляд может быть настолько говорящим? В этих глазах невозможно не утонуть. Они прожигают и обескураживают прямотой. От них не скрыться, как ни старайся. Я знал, что многих прямой взгляд пугает и отталкивает. А я каждый раз и хотел лишь одного — чтобы Джером смотрел на меня подольше. — Знаешь, Скэриэл никогда не пытался увидеть меня. Для него я всегда был какой-то идеализированной версией себя. «Тепличный цветок» – так, кажется, он однажды выразился. Спустя время я понимаю… как же меня тогда это вымораживало, — я зло усмехнулся. — «Готи то, Готи сё». Почему никто не может заметить меня хотя бы раз? Не свои надежды на то, каким я должен быть. Не слухи. Скэр был моим первым другом, и я думал, что ему нравлюсь действительно я. Но нет, он всегда любил своего выдуманного «Готи». А потом появился ты, лежащий в его доме на его диване. Ты сразу дал понять, что обо мне думаешь. Хотя мог ведь сделать вид, раз я друг Скэриэла. Наверное, это меня и зацепило. Твоя прямота. С тобой я впервые перестал фильтровать свою речь. Говорить честно, даже если правда груба и неприятна. — Ты знал, что ты странный? Я рассмеялся: — Спасибо. — Нет, серьёзно. Ты радуешься, что тебя обзывали и посылали. Пиздец у тебя самооценка. Джером чуть отошёл, скрестив руки на груди. Несмотря на очередную колкость, он выглядел умиротворённым, а такое редко бывает. Обычно всё его тело так и сквозит напряжением, вечной готовностью защищаться, будто в любую секунду на него могут напасть. Меня согревала мысль о том, что рядом со мной Джером наконец позволял себе выдохнуть. — Эй, Хитклиф. — М? — Ты… тоже важный мне человек, — Джером запнулся, сам не ожидая от себя такой откровенности, но продолжил: — Я не буду повторять. И убью тебя, если ты мне это припомнишь. Но ты больше заслуживаешь благодарности, чем я. Ты без разрешения ворвался в мою жизнь и не уходил. Хоть выпинывай, всё равно приходил обратно. После того как ко мне пожаловал Крысолов, ты добился встречи просто ради того, чтобы предупредить меня. Даже к врачу любезно предложил сводить, ха. Я долго думал: зачем тебе это? Зачем беспокоиться о том, от кого нужна лишь информация о Скэриэле? Это бессмысленно. — Я никогда не хотел просто тебя испо… — Да погоди ты. Вечно ты бежишь впереди планеты всей. Я знаю, Готье. Знал и тогда, просто не хотел признавать. Ты вечно тратишь себя на людей, которые вытирают об тебя ноги. Меня так бесило это в тебе. Бегаешь за всеми, чтобы что? Чтобы тебе даже спасибо не сказали? Ты такой тупой, вот честно. Можешь же использовать людей, переступать через них ради выгоды. Быть эгоистом. Но нет, ты не такой человек. Даже если умеешь манипулировать, даже если по своей недалёкости отталкиваешь тех, кто действительно о тебе печётся. В этом твоё главное отличие от Скэриэла, — Джером снова обратил взгляд на меня, и я почувствовал, как внутри всё сжалось. — В этом твоя сила. Ты чертовски сильный, Готье. Сильнее меня, сильнее Скэриэла. Он прекрасно об этом знает, поэтому и боится пытаться увидеть тебя целиком: не выдержит. Джером ткнул мне пальцем в грудь с решимостью, которую раньше я за ним не замечал: — Ты, твою мать, сильный. Далеко не слабак. Бесконечно берёшь на себя больше, чем большинство людей вообще могут себе позволить, а потом винишь себя за то, что не справляешься. Строишь из себя непонятно кого, доказываешь, мол: «смотрите, я не тепличный цветок и не слабак», а потом терзаешься из-за выдуманной тобой слабости. Хватит, Готье. Перестань. — Но я просто не могу допустить хоть какую-либо ошибку! Я не в том положении, чтобы плакаться и жалеть себя. Я должен работать, тренироваться, показывать максимум! Это то, что необходим… — Кому? — Джером резко оборвал меня. Его вопрос выбил меня из колеи. Я выдохнул, а затем спросил, заранее понимая, к чему вёл этот разговор: — Что? — Кому необходимы твои потуги? — Я не… — я осёкся, не в силах сглотнуть вдруг появившийся в горле комок. — Я не имею права быть… Готье. Сказав это, я ощутил, как груз, всё время давивший на плечи, пропал. Я так долго крутил у себя в голове озвученную только что мысль, что забыл, когда она вообще появилась. Как будто я всегда винил себя за то, что позволял себе мягкость. В реальности, где кого-то считают мусором за его цвет волос и отсутствие «дара» в виде материи, нельзя позволять себе быть неведающим, живущим в радужном мире подростком. — Ну тогда и я не могу быть Джеромом. Я нахмурился: — Это ещё почему? — А почему Вы не можете, Ваше Высочество? — Джером вскинул бровь. — Почему ты думаешь, что тебе не позволено быть собой? Кто это решил? Окружающие? Да пошли они. Хватит пытаться разделить себя на две части. Кто сказал, что ты не можешь быть Готье? Ты сам? У тебя, что ли, две личности, я не пойму? Одна – сильный, весь такой высокомерный и умный принц, а другая – слабый и мягкотелый Готье, которого нужно как можно скорее засунуть внутрь? Да бред это. Ты делаешь себе только хуже, отрекаясь от себя. Хочешь сидеть, как все те мудаки в Совете, и всю жизнь ходить, притворяться другим человеком? Да, у тебя другая ситуация. На тебя многое возложили… Но, сука, кто они, чтобы указывать тебе, кем быть? «У принца не может быть друзей, семьи, он не может не оправдывать ожиданий» – так ты себе говоришь? Знаю же, что да. Так вот, ответь мне на один вопрос: этого ты хочешь? Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый цвет. Меня всегда удивляло, что в Запретных землях небо видно гораздо лучше, чем в Центральном районе. Вся красота закатов и рассветов пряталась за показушно роскошными белыми зданиями. Порой, глядя на эту идеализированную картинку, охватывало чувство, будто меня душат. Было ощущение, что я в клетке, в невидимых оковах, которые все остальные поднимали над головой и кичились: у кого лучше, золотые или с россыпью бриллиантов? Иронично, но здесь, перед озером в глуши Запретных земель, дышалось легче и свободнее. Все маски слетали, раскрывая истинные лица. Я никому и никогда не говорил, насколько мне нравятся подобные места. Высмеют же. Но только здесь я мог ненадолго побыть просто обычным подростком, отдыхающим от занятий. — Знаешь, ты недавно сказал, что я странный, но сейчас я думаю, что ты намного более странный, чем я, — я прошёл ближе к озеру, разглядывая своё отражение в мутной воде. — От меня все ожидают, что я сейчас отвечу тебе «да». И тебе тоже стоило бы. Никому не нужен просто Готье. Какой от него прок? От меня буквально зависит будущее страны, а ты сейчас практически спрашиваешь, нужно ли оно мне. Так почему?.. — Потому что мне нужен ты. Джером подошёл и аккуратно взял меня за подбородок так, чтобы наши глаза встретились. Внутри всё разрывалось от невозможной нежности, с которой он это сделал. Эти грубые мозолистые руки, ежедневно используемые для тяжёлой работы, сейчас бережно гладили меня по щекам. — Не Киллиан, не Готи, не Хитклиф, не сын банкира или брат Гедеона Хитклифа. Мне нужен ты, Готье. А это важнее даже грёбаного будущего, которое тебя заставили определять, будучи подростком. Никто не имеет права решать за тебя, кто ты, кроме тебя самого. Так вот, Готье. Хочешь ли ты быть чистокровным идиотом, который много читает, загоняется по мелочам, сердится на холодное отношение брата, пишет в ежедневнике о походах к зубному, злится на классовое неравенство, играет в приставку с Чарли, терпеть не может тёмную материю, бьёт в нос охреневшего одноклассника на глазах у всех, помогает полукровке поступить в Академию, носит связанный мамой шарф, предлагает помощь нелегально находящемуся в Центральном районе низшему и устраивает драки в «лучшем» учебном заведении страны? Я смотрел на улыбающегося Джерома, и в голове всплыло воспоминание, как после очередной дуэли я с разбитой губой и подкашивающимися коленями пешком дошёл до дома Скэриэла и постучал в дверь. Ночующий тогда там Джером выругался, за шкирку затаскивая меня внутрь. Он посадил меня на кухню, а сам пошёл за аптечкой. Уже был вечер, и комнату освещал лишь свет настольной лампы. Удивительно, насколько чисто и убрано было, когда Скэриэл где-то пропадал. Всё на своих местах, посуда вымыта. Вдруг пришло осознание, что это дело рук Джерома. Это он убирал, когда нас приглашали в гости или когда мне удавалось найти выходные, чтобы зайти. А я-то наивно полагал, что это Скэриэл такой молодец, поэтому и не чувствовал особой неловкости за оставленный мусор. Джером вернулся, начиная обрабатывать мои раны, а я завёл рассказ о произошедшем. Смеялся и рассказывал, как у того ублюдка — не помню имени — вытянулось лицо, когда он понял, что от общения с полукровкой материя у меня не испарилась. Как он ошарашено глядел на меня после моей победы. Отчего-то все подобные выродки надеются, что они смогут поставить меня на место и потешить своё самолюбие. Гордость переполняла меня (я был в отличном настроении, несмотря на незначительные потери), когда в лицо мне прилетела смачная пощечина. Я аж не понял сначала, что это было. Даже в наказание меня никогда не били. Молчали, делали выговор, но не поднимали руку. А в лицее после случая с Кливом все опасались и обходили стороной. Произошедшее настолько выбило меня из колеи, что я просто сидел, разинув рот. Джером со злостью сложил спирт и бинты обратно в коробку, после встал и сказал: «Если ты ещё раз побитой псиной придёшь ко мне под дверь и будешь хвастаться тем, что тебе набили рожу по твоей же тупости, я ударю тебя снова и впредь никогда не буду помогать». Мне осталось лишь растерянно смотреть ему вслед. Было больно и обидно, но ещё сильнее обжигал непонятно откуда взявшийся стыд. Спустя пару дней и тысячу объяснений расцветающему синяку на щеке, меня вызвал на дуэль наглый плутовец, с которым я имел честь пособачиться на евгенике. Он довёл меня до ручки своим никому не нужным мнением о том, что черни нет места в Академии. Даже выдал какую-то едкую чушь о том, что якобы пощёчину оставил мне именно Скэриэл. Ага, если бы. Тяжело выдохнув, я уже собрался ответить, как место удара защипало. В голове всплыли слова, сказанные Джеромом. Под возмущённый возглас парня и разочарованные вздохи уже успевшей собраться на зрелище толпы я развернулся и пошёл прочь. — Я больше не устраивал драк. — Что? — Говорю, после того как ты меня отчитал, как провинившегося школьника, я перестал участвовать в дуэлях. Знай, что из-за тебя вся Академия лишилась единственного, на что им интересно было поглазеть. Какая жалость. Я сощурил глаза и проследил за явно недовольным сменой темы Джеромом. Резко захотелось просто взять и поцеловать его сейчас. — Да. Хочу. Если рядом будешь ты, то хочу больше всего на свете. Свет от почти скрывшегося за горизонтом солнца падал на его лицо, отчего карие глаза казались янтарными. Они всё-таки были такими невозможными. Тёмно-каштановыми, когда он злился. Шоколадными, когда чем-то возмущён. Ореховыми, когда спокоен. Больше всего мне нравился кофейный оттенок. Его я обычно наблюдаю, когда Джером со мной. Но теперь фаворитом определённо стал этот новый, редкий цвет. — Вот и отлично. Ловлю на слове. Только попробуй снова начать крутить свою заезженную пластинку про бедного Императора, у которого ни друзей, ни семьи. Хватит его жалеть. Он, конечно, бедолага, сочувствую ему, но, мне кажется, что ему уже выразили соболезнования лет на десять вперёд. Справится как-нибудь. Смеясь, я дёрнул Джерома за ворот джинсовки, заставляя наклониться, и поцеловал. Он ответил мгновенно, без сопротивления обнимая меня и притягивая ближе. Вкус его губ – горький от сигарет и сумасшедше родной – кружил голову. Мы всё ещё улыбались, поэтому поцелуй вышел прерывистым и смазанным, отчего внутри разливалось тепло. Мы то отстранялись, чтобы посмеяться, то снова прижимались губами, наслаждаясь моментом, который я точно запомню навсегда как самый лучший и романтичный в моей жизни. — Собирайся, горе-любовник, два часа почти прошли. Отвезу тебя на машине в качестве исключения. — О, ты нанимаешься мне в водители? Это так мило. — Я сейчас передумаю, будешь пешком идти. Не вини меня потом, если тебя схватят и зарежут по дороге. Уже на выходе из машины я вдруг опомнился: — А откуда ты знаешь про ежедневник? Джером усмехнулся: — Не каждый день встретишь человека, на полном серьёзе ведущего дневник с записями походов к зубному.