Платье

Ашриэль сказал, что Лирен должна одеться красиво. То есть дорого, пафосно и с намеком на власть. Посылка прибыла в пентхаус за три часа до выхода. Черная коробка с золотым тиснением, а внутри — визитки модного дома, шуршащие буклеты и платье, похожее на произведение искусства. Черный шелк, дразнящие кружевные вставки, жесткий корсетный лиф со шнуровкой — этот эксклюзивный наряд выглядел как оружие. Как заявление. Как провокация. «Надень это. Жду в восемь». — Ашриэль не подписывал записок, но Лирен узнала бы его четкий, выверенный почерк из тысячи. — Черт с тобой, — прошептала Лирен. Всё началось не очень хорошо. Лиф, снабженный сложной системой застежек и шнуровкой, никак не хотел ложиться по фигуре; длинная, узкая юбка с огромным разрезом закрутилась вокруг бедер. А потом Лирен запуталась в рукавах — точнее, в их подобии, спускающихся с плеч драпировками. Она дернулась, пытаясь поправить ткань, но шелк предательски скользнул, перекрутился, и Лирен поняла, что застряла. И вот она стояла перед зеркалом в дурацкой позе, похожая на бабочку, неудачно выбравшуюся из кокона. И в этот неудобный момент послышались шаги. Ашриэль не предупреждал, что зайдет. Ему, видимо, казалось, что в пентхаусе он может появляться без стука. — Ты здесь? — в его голосе звучало скучающее любопытство. — Я хотел проверить… Он вошел в комнату и замолчал. Лирен замерла. В зеркале она видела его отражение — черный костюм, идеальная линия плеч, и лицо, на котором медленно, но неумолимо расцветала саркастическая усмешка. — О, — протянул Ашриэль, — я вижу, процесс примерки пошел не по плану. — Заткнись, — процедила Лирен сквозь зубы, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Помоги лучше. — Помочь? — Он приподнял бровь и скрестил руки на груди, никуда не торопясь. — С какой стати? Ты так забавно выглядишь. — Аши, — тихо, угрожающе промурлыкала Лирен. — Я сейчас порву твою дизайнерскую дрянь к чертовой матери. Это подействовало. Ашриэль вздохнул — тяжело, с преувеличенной обреченностью человека, которого заставляют заниматься черной работой. — Не дергайся, — сказал он, когда подошел ближе. — Ты все усугубляешь. Он встал за её спиной. Лирен чувствовала его тепло — не прикосновение, нет, просто волнующая близость. Ашриэль разбирался с перекрученной тканью методично, спокойно, но его пальцы то и дело задерживались на теле девушки дольше, чем нужно. — Ты не умеешь одеваться, — заключил он, расправляя драпировку на ее плече. — Удивительно. Ты вообще умеешь что-то, кроме как размахивать ножом и качать права? — Я умею выбивать зубы всяким пижонам, — буркнула Лирен. Ашриэль усмехнулся, и его ладонь вдруг замерла на бедре девушки. Просто лежала там. Горячее, настойчивое прикосновение. Лирен показалось, что ее сердце колотится где-то в горле. Потом Ашриэль занялся лифом. Эта часть была самой откровенной. Глубокий вырез, почти обнажающий грудь, который обещал или полный триумф или обвинения в непристойности. Ашриэль поправлял ткань, его пальцы касались ключиц Лирен, скользили по краю выреза, едва задевая кожу груди. Каждое прикосновение было формальным, сдержанным. Но каждое обжигало, как пощёчина. — Хватит дергаться, — приказал Ашриэль. — Просто выдохни и стой ровно. Лирен выдохнула, сделала как он велел. Выпрямилась, освободила лёгкие. И тут косточки корсета безжалостно впились в рёбра, талию сдавило так, что между кожей и тканью не просунуть и пальца. Но это было даже приятно. Шнурок скользил через люверсы с тихим шелестом. Каждое новое перекрестие стягивало ткань все туже, всё выше, подчёркивая соблазнительный силуэт. В отражении Лирен видела сосредоточенное, почти равнодушное лицо Ашриэля, и его взгляд, который иногда встречался с её взглядом. И Лирен провалилась в себя. На самом деле она часто думала об Ашриэле. Как давно это началось? Может быть, с первой их встречи, когда он смотрел на неё как на интересную головоломку, которую непременно разгадает. Может быть, намного позже — когда он прижал её к стене в Нижнем городе, и она ощутила, какое у него сильное, горячее тело. А может быть, и вчера, когда она поймала себя на мысли, что рассматривает линию его губ намного дольше, чем позволяют приличия. Сколько ночей она провела, представляя этого мужчину рядом? Слишком много, чтобы признаться даже себе. Она представляла его тело — широкие плечи, узкие бёдра, и шрамы на его спине, однажды мельком увиденные. Представляла, как его пальцы — эти самые, которые сейчас были заняты шнуровкой, — скользят по её телу для того, чтобы доставить удовольствие. Представляла, как он смотрит на неё — не свысока, не оценивающе, а с тем самым темным интересом, который иногда вспыхивал в его взгляде на долю секунды. Каким Ашриэль будет в постели? Таким же холодным и властным? Будет командовать, приказывать, брать без спроса? Или все же сломается — потеряет контроль, и окажется, что под маской скрывается жадный, отчаянный мужчина? А может, наоборот он будет нежным? Таким Лирен его никогда не видела. Но вдруг? От этих мыслей всё внутри перевернулось. Жар разлился внизу живота, Лирен свела бёдра — инстинктивно, пытаясь унять этот непрошеный огонь, но это только усилило давление, и она едва сдержала стон. Не выдержав, она сделала шаг назад, прижалась спиной к груди Ашриэля. Она потерлась — медленно, почти неуловимо, как кошка, которая хочет, чтобы её погладили. Ашриэль замер. Его руки застыли у неё на талии, пальцы сжимали шёлк и кружево, и Лирен чувствовала, как напряглось его тело — там, где он прижимался к ней. Он тоже хотел её. И не мог этого скрыть, как ни старался. — Лирен, — сказал он тихо, в голосе предупреждение или обещание. — Ты играешь с огнем. — Я люблю огонь, — прошептала она, не оборачиваясь. — Если ты не остановишься, я не отвечаю за последствия. — Я не хочу останавливаться. Лирен на секунду подумала, что Ашриэль снова скажет что-то саркастичное, язвительное, отступит на шаг, спрячется за своей ледяной маской. Но вместо этого она почувствовала — внезапно, оглушающе — прикосновение его губ к своей шее. Сначала это было почти целомудренно. Лёгкое касание — у самого уха — вежливое, пробное, словно вопрос. Но Лирен уже замерла, уже перестала дышать, уже чувствовала, как от этой едва заметной ласки всё внутри обрывается и летит куда-то вниз. А потом поцелуй изменился, стал требовательнее. Губы Ашриэля вжались в её кожу с какой-то голодной, почти отчаянной страстью, и Лирен выгнулась — непроизвольно, вся, подаваясь назад еще плотнее. Глаза закрылись сами собой. Мир исчез. Остались только его губы на её шее, только его дыхание, горячее и неровное, только этот сладкий, запретный момент, которого она боялась и ждала одновременно. Его руки двигались по её телу. И даже через платье — через этот сложный, многослойный шёлк, через колючие кружевные вставки и корсетный лиф — Лирен чувствовала каждое прикосновение, и это было почти невыносимо, так мучительно и так сладко. Внизу живота разливался густой, тягучий жар, и каждое движение отдавалось волной острого, почти болезненного удовольствия. И тогда до Лирен дошло — окончательно и бесповоротно. Она хотела, чтобы Ашриэль взял её. Прямо сейчас. Здесь, у этого зеркала. Нагнув над кушеткой. Жёстко, без нежностей, с рывками, от которых перехватывает дыхание. И, конечно, Лирен понимала, зачем ей нужна именно такая грубость. Чтобы потом сказать себе: «Это ничего не значит. Просто секс. Разрядка». Не вспоминать о том, как его пальцы задерживались на её спине дольше нужного. Не гадать, иначе ли он смотрит на неё. Не признаваться, сколько ночей она провела, рисуя его рядом. Жёсткость стала её броней — способом сохранить дистанцию, когда внутри всё уже безнадёжно рухнуло. Лирен взяла его галстук и дернула на себя — так, что Ашриэль почти потерял равновесие и упёрся ладонью в зеркало рядом с её плечом. В его взгляде плескалось изумление, смешанное с чем-то опасным и одновременно восхищённым. Он не ждал этого. Не ждал, что она перехватит инициативу. Лирен сжала шёлковую полосу туже, наматывая на кулак, сокращая расстояние между их лицами до нескольких сантиметров. — Слушай, Карн. — Её голос сел, стал хриплым и низким, почти чужим. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Без предисловий. И без вопросов. Без вопросов, потому что ответов не было. Ашриэль замер. Секунду. Другую. На его лице мелькнула новая эмоция, которую Лирен никогда не видела — потеря контроля? Удивление? Или голодный интерес, который он так долго скрывал? А потом его губы изогнулись в усмешке. Не той — ледяной, надменной, которой он обычно награждал всех вокруг. А другой — тёмной, почти грязной, от которой у Лирен внутри всё затрепетало. — Никогда не думал, — протянул Ашриэль, — что меня будут брать за галстук и приказывать. И тем более — что мне это понравится. Лирен увлекла его за собой, к кушетке у панорамного окна. За стеклом мерцал город, начали зажигаться звёзды, но Лирен уже не смотрела туда. Весь мир сузился до дыхания за спиной, до того, что должно было случиться. Колени коснулись холодного паркета. Она наклонилась вперёд, грудью прижимаясь к мягкому бархату кушетки, вдыхая запах ткани и пыли. В этой позе было только предложение, только требование. Ашриэль опустился на колени за спиной Лирен, прижался к ней — плотно, всем телом, от груди до бёдер. — Делай. Немедленно, — прошептала Лирен, выгибая спину. — И не смей останавливаться. На удивление Ашриэль подчинился. Лирен услышала, как расстегнулась его ширинка. Почувствовала, как его пальцы задрали подол платья, как прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. А потом — его руки на её белье, которое он просто отодвинул в сторону, не тратя времени на то, чтобы снять. И он сделал это, но не резко, не так, как она требовала. Совсем нет. Лирен чувствовала, как его тело дрожит за её спиной от напряжения — он буквально заставлял себя не сорваться, не наброситься на неё с той грубостью, которую она просила. Он входил в неё плавно, глубоко, давая привыкнуть, подстраиваясь. Это бесило. Недовольно заерзав, Лирен сама подалась бедрами назад, ломая этот бережный ритм. Но всё равно — в том, как Ашриэль наклонился и поцеловал её плечо сквозь проклятую ткань платья; в том, как его ладонь скользнула ей на поясницу, придерживая, — оставалась эта чёртова нежность. Эта забота, которую Лирен не просила и не хотела. Лирен закинула руку назад, снова нащупала его галстук — всё ещё висящий на шее, дурацкий, безупречный — накрутила на кулак и рванула к себе, заставляя наклониться, прижаться к её спине всем телом. — Я сказала — без нежностей, — прорычала она ему в ухо. — Трахни меня так, как будто ненавидишь. Понял? Иначе я сама сяду сверху и сделаю всё как надо. Ашриэль замер на секунду. Потом рассмеялся — тихо, опасно, с каким-то новым, незнакомым ей оттенком. — Какая же ты… — он не договорил. Вместо этого его рука скользнула с её бедра вверх, и переместилась на горло. — Хорошо. Ты сама напросилась. Ашриэль сжал ее шею сначала пробно — несильно, почти невесомо, безмолвно спрашивая разрешения. Лирен выгнулась в его хватке, и из ее груди вырвался долгий, тягучий стон. Удовольствие разливалось где-то глубоко, сплетаясь с каждым его движением. Она извивалась, подаваясь бёдрами назад, принимая его глубже, и одновременно прижималась горлом к его ладони, будто требовала: сожми сильнее. Тогда его пальцы сомкнулись вокруг её шеи властно, жёстко, с той опасной силой, которую она всегда в нём чувствовала. Лирен на секунду перестала дышать — не потому, что он перекрыл воздух, а потому, что сам этот момент оказался таким острым, таким запретным, что у неё перехватило дыхание. Кровь пульсировала в висках, где-то на грани страха и экстаза. Корсет впивался в рёбра с каждым вдохом, железные косточки давили на талию, на грудь, не давая расправить лёгкие. Лирен казалось, что она вся зажата в тиски. Каждый толчок отдавался волной удовольствия, трепещущим наслаждением. Лирен не могла дышать. Не могла думать. Не хотела. Только чувствовать. Его пальцы на горле. Его тело внутри. И это растягивающее жаркое давление, которое выжигало всё — гордость, сомнения и мысли о том, что будет завтра. Да, сейчас она обожала Ашриэля. Её заводила его опасная сила — та тёмная, хищная мощь, которую он обычно прятал за дорогой тканью костюма и ледяным спокойствием. Теперь эта мощь вырвалась наружу: грубая, почти страшная. Но с другой стороны, это Лирен сжимала его галстук в кулаке. Задавала ритм. Говорила «быстро» — и он не смел медлить. Требовала «сильнее» — и его пальцы впивались в её горло ровно настолько, насколько она хотела. От этого осознания низ живота наливался жаром, а внутри всё сжималось в сладком, головокружительном экстазе. — Тебе нравится? — прошептал Ашриэль. Лирен чувствовала, как его большой палец скользнул по её челюсти, приподнимая её лицо вверх. Как его губы прижались к уху — горячие, влажные. Но она не могла ответить. Не могла выдавить ни слова. Только стонала — тихо, отчаянно, в такт его толчкам. Её тело говорило за неё. Она уже ничего не контролировала. Ни ритм, ни силу — только ощущала. Проваливалась куда-то глубоко. Оставался лишь жар. Лишь хватка на горле. Лишь его тело, прижатое к её спине. Лишь это скользящее, обжигающее, тесное давление. Оргазм накрыл её внезапно. Лирен закричала — громко, в голос, не стесняясь, не сдерживаясь, вцепившись ногтями в кушетку так, что, наверное, порвала обивку. Внутри всё сжалось раз, другой, третий — волнами, захлёбываясь, выжимая из неё последние стоны. И на секунду мир выключился. Лирен не помнила, как оказалась на полу. Она сползла вниз, мышцы отказались держать, и вот она уже лежала на спине, раскинув руки, глядя в потолок. Элегантное платье превратилось в бесформенную тряпку. Шёлк сбился где-то на талии, корсет сполз, одна бретелька висела, вторая чудом держалась на плече. Было холодно и горячо одновременно. Ашриэль молчал. Его дыхание выровнялось, но Лирен чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, нечитаемый. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто боялся, что она исчезнет, если он закроет глаза. Потом его рука медленно, осторожно протянулась к её плечу. Пальцы легли на сползшую бретельку — тонкую полоску шёлка. Он поправил её. Аккуратно. Почти невесомо. Заправил на место, пригладил ткань, которая уже никого не могла обмануть. Этот жест — такой простой — ударил сильнее, чем всё, что было раньше. Лирен смотрела на звёзды в окне и думала. Она оставила себе путь к отступлению. Сейчас она могла бы встать. Поправить платье. Уйти. И Ашриэль принял бы это. Он не стал бы удерживать, не стал бы спрашивать. Слишком гордый, слишком боится показать, что ему не всё равно. Но она решила: она ещё подумает насчёт всего, что произошло. Не сейчас. Не сегодня. Может быть, завтра. Или в следующую ночь, когда она снова будет лежать вот так на полу, и звёзды снова будут сиять так же равнодушно. А пока — она просто смотрела в небо. Ашриэль не уходил. И это было главным.