The first time we met

Дотторе никогда не были нужны друзья. Он прекрасно справлялся в одиночку. Люди раздражали его. Сбивали с толку. Люди обижались, ссорились, грубили, смотрели свысока, но главное — не понимали. Поэтому Дотторе с чистой совестью пользовался ими. Ведь в сухом остатке, разве не в этом вся суть человеческих отношений?  — Должно быть, очень одиноко, — улыбается незнакомец.  Еще тогда, в момент первой встречи Дотторе понял — что-то в нём изменилось, треснуло, пошло по швам как старая ткань, что годами ждала своего часа в шкафу.  — Вы курите?  Тонкие пальцы, сжимающие фильтр, смеющиеся глаза оттенка цветущей глицинии — яда для демонов, коим он и являлся.  — Не имею привычки.  Привычки отвечать на вопросы незнакомцев у Дотторе тоже никогда не было. Забавно, как всего одна встреча может перевернуть всю жизнь на сто восемьдесят, а может, и на триста шестьдесят, как посмотреть.  — Панталоне, — хитрая улыбка на бледных губах и холодные пальцы.  Дотторе отлично понимает, что это значит. Понимает, но все равно жмет протянутую ладонь. Наверное, именно такие решения называют судьбоносными. Наверное, из-за чего-то подобного мечтают вернуться в прошлое, лишь бы исправить то, что исправить невозможно.  — Вы умираете, — замечает Дотторе, когда молчание затягивается.  Вообще-то ему должно быть плевать. Это не его дело. Он не разговаривает с незнакомцами, не выходит на крышу в пять утра, не курит тонкие с кнопкой, он вообще не курит, так почему сигарета в его руках, а ноги свисают с края крыши?  — Ха, — хмыкает Панталоне, давясь смехом. — Как вы угадали?  — Я врач, — жмет плечами Дотторе, — мне положено знать подобные вещи.  Панталоне улыбается глазами, щурясь на медленно выкатывающееся из-за горизонта солнце.  Сигарета тлеет, рассыпая белесый дым. Удивительно, невероятно по своей сути, насколько коротка человеческая жизнь, и насколько бессмысленны попытки её продлить.  У Панталоне рак легких. Четвертая стадия. Дотторе не должен читать его медкарту. Дотторе вообще не должно быть здесь. Его не интересуют люди.  — Я записал тебя на таргетную терапию.  Панталоне поднимает глаза от книги. Кожа на его лице — бледная, тонкая, словно и не кожа вовсе, а прозрачный шелк.  — Правда? — улыбается, но Дотторе давно знает — не по-настоящему, и это даже обидно.  Обидно до глупости, до сжимающихся в кулаки ладоней, до белых костяшек, до бессонных ночей, проведенных за чтением лечебных протоколов, до почти увольнения за превышение полномочий. Дотторе наплевать. Он всего лишь хочет увидеть — достаточного одного раза, ему хватит, настоящая улыбка того стоит.  Мог ли он остановиться тогда? Дотторе знает, что мог. Просто не хотел. До боли прозаично.  Панталоне уменьшается. Срастается с постелью. И без того худые запястья теперь помещаются между большим и указательным.  — Зачем так стараться? — спрашивает Панталоне, когда они сидят на крыше.  Сигарета тлеет между пальцами. Ему нельзя курить, но Дотторе слишком слаб перед этим зрелищем, чтобы сопротивляться.  — Я не стараюсь.  Смех Панталоне больше похож на бульканье. Это плохо. Так плохо, но Дотторе не может сдержать ответной улыбки. Забавно, а ведь он всегда думал, что лишен зеркальных нейронов.  — Ты стараешься за нас обоих с тех самых пор, как мы встретились.  Секс, наркотики, алкоголь, сигареты — неважно. Ничто так и не смогло даже приблизиться к тем ощущениям, к той дрожащей внутри боли на грани с агонией, отражающейся эйфорией на подкорке. Обман в красивой упаковке. Худший подарок, лучшее проклятие.  А потом Дотторе приходится признать — возможно, впервые в жизни, он не справится.  Забавно, но понимает он это лишь когда Панталоне вдруг становится лучше. Будь он конченым идиотом, обрадовался бы, но он не идиот. Предсмертное просветление. Последний глоток жизни перед неизбежным забвением. Есть ли в этом мире что-то более жестокое? Надежда, словно ящик Пандоры, принесет за собою отчаяние.  — Не смотри на меня так.  Панталоне снова курит. Тонкие пальцы обхватывают фильтр. Дотторе видел это столько раз, но даже этого недостаточно. Сможет ли он выгравировать этого человека в своей памяти? Сможет ли запечатлеть его таким, какой он есть? Хотя, уместнее будет спросить, видел ли он Панталоне таким, какой он есть?  Дотторе точно знает, что нет. Судьба неумолима в своей жестокости.  Панталоне уходит тихо, незаметно, словно растворяется. Вот его постель, книги, сигареты, изящные чашки — глупые изыски аристократов, но где же он сам? Дотторе хватается за воздух с его запахом, но проходит сквозь. Чертовы законы физики.  Наверное, он должен рыдать. Дотторе знает, так принято, но ему всегда были чужды эти ритуалы. Вместо этого Дотторе идет на крышу и курит тонкие, зажимая фильтр между пальцами, стараясь повторить знакомые движения. Солнце жжет воспаленные глаза, и только тогда он вдруг понимает, что плачет.